За четыре дня

Кошмары. Они преследуют его с самого начала войны. Оглушают свистом пуль, треском сгорающих в ярком огне деревенских домов, топотом лошадей и криками людей где-то вдали. А ведь всё могло быть иначе. Молодой иностранец мог просто не приезжать в их родной Драрес, не становится самопровозглашенным царём и не топить народ в болоте нищеты вместо того, чтобы вытянуть из него. Но время вспять не поворачивается. Чуя всегда знал, что рано или поздно что-то в жизни должно измениться. Что поток однообразно текущих дней должен так или иначе прекратиться. Однако он думал, что это прекращение наступит вместе с его взрослением и будет чем-то светлым: на накопленные деньги он уедет учиться в город и, быть может, станет одним из просвещённых. Или попадёт в военную академию и обязательно окончит её с отличием, чтобы родители могли с уверенностью сказать о гордости за сына. Жизнь же решила иначе. Всё началось прошлой осенью. Накахара хорошо помнит тот день, когда увидел человека в военной форме в самый первый раз: вечером, на полевой дороге. Но тогда встретиться с ним было совсем не страшно. Страшно стало чуть позже, когда из-за неурожая в деревне практически нечего было есть, за арендованную землю – нечем платить, и толпы людей потянулись к ближайшему городу, южной Клосе, ища помощи. И не нашли, ведь по царской воле солдаты разогнали всех выстрелами. Первые выстрелы... Они навсегда останутся в памяти. Зима снилась часто, но обрывками. Заколоченные ставни, холодный пол, колодец за домом, сугробы, большие отцовские валенки. Чуть позже – резкий шум, возня. И снова выстрелы. Чуя тогда уронил вёдра со снегом, занырнул в сугроб – только бы не увидели! Понять, что случилось, ему было не трудно. И снова страшно. Страшно заходить в дом и смотреть. Страшно пересиливать себя, бежать, сломя голову, ища хоть кого-нибудь, кто может помочь. Зачем всё это? И почему ему так повезло? Судьба, видно, смилостивилась. Или, может, наоборот... Он кричит. Кричит, словно срывая голос, обжигая ладони, просыпаясь от разряда боли по телу. Приснилось, опять. Чуя моргает в темноте, обняв себя руками за дрожащие плечи. Просто сон. Просто тело помнит абсолютно всё, каждую деталь, каждый звук и каждое ощущение, а мозг издевается над сознанием, вороша эти воспоминания. В горле адски пересохло, на щеках, кажется, слёзы застыли, но всё это мимолётно. Рыжику достаточно всего пары минут тишины, чтобы понять, что он в безопасности сейчас. — Что тебе приснилось? — спрашивается шёпотом, и в темноте чиркают спичкой. Точно, он же в крепости. Он больше не убивает и не видит чужие смерти. Ему больше не нужно падать в бездну, чтобы спасаться самому и спасать других. — Не помню, — наглая ложь, которую выдаёт дрожащий голос. Спичка гаснет. Слышен вздох. — Ты меня напугал. Раньше ты ни разу не кричал во сне, — снова чиркнули спичкой, — Я беспокоюсь. Чуя вспомнил этот шёпот. Это же он, тот самый солдат. Его крепкая стена, защита, за которую можно спрятаться от любых бед. Осаму Дазай собственной персоной сейчас беспокоится о нём. — Извини, я не контролирую это, — парень всматривается в мрак, туда, где горит маленький огонёк, пытаясь разглядеть шатена, — Я разбудил тебя? — Не извиняйся. Я не спал. Ходил выпить воды, — спичка гаснет, пол чуть скрипит, — Сейчас глубокая ночь. Тебе лучше попробовать поспать ещё. Судя по звуку, Дазай залезает обратно на печь. Укладывается удобнее на краю и притихает. У рыжика слишком обострился слух. — Дазай, — тихонько зовёт он, ища рукой, натыкаясь на, очевидно, голову, и сжимает пальцами мягкие волосы, — Скажи, я ничего не говорил во сне? — Не говорил, не волнуйся, — голос звучит тоже тихо, но уже не шёпот. — Хорошо... — убирает руку, осторожно ложась обратно. А глаза не закрываются. Сердце колотится. — Так всё-таки, что тебе снилось? — Осаму не оставляет попыток узнать. — Всё в перемешку. Как киноплёнка. Сначала дом родной, а потом здешние... — Часто повторяется? — Я почти забыл. Отвлёкся от этих мыслей, за что тебе спасибо, — вздыхает, — А вчера тот солдат в столовой случайно вернул мне мою память. — Кто он? Что делал? — Я не знаю. Он был в комнате, когда меня привели на допрос в самый первый раз. И ещё несколько раз он был там. У него громкий голос и твёрдая рука. — Ты запоминаешь детали. Эта привычка и делает тебе хуже. — И что мне теперь, из-за деталей не спать вообще?.. — слышит негромкий кашель, — Ты замёрз? — Я в порядке. Главное, чтобы тебе было тепло. — Мне-то тепло, — он недолго возится и вытягивает скомкавшееся одеяло, подвигается ближе и накидывает его на Дазая, — А ты бы о себе думал. Шатен ему не отвечает. Накахара какое-то время лежит неподвижно, закрыв глаза, но уснуть всё не выходит. Внутри какое-то чувство странное, колкое. Не по себе как-то. — Ты спишь? — шепчет юноша, дотрагиваясь ладонью до чужой спины. — И тебе советую, — хрипло отвечает лейтенант. Чуя едва слышно вздыхает и придвигается вплотную, жмётся к нему, ища тепла. Дазай опять боится шевелиться. Лежит бессонно уже целый час, не меньше, и чувствует, как затекает плечо. А вот рыжик, кажется, таки уснул, и теперь в тишине комнаты можно было различить как он тихо сопит носиком. Тяжело осторожно поворачиваться, когда сзади к тебе прижалось маленькое юное тело, но на правом боку лежать было уже просто невозможно. Шатен поправляет одеяло и вслушивается в размеренное дыхание подростка с надеждой, что кошмары этой ночью его больше не потревожат. Осаму так и не смог заснуть, разве что подремал малость. Утром же по обыкновению своему он поднялся ни свет ни заря и ушёл на осмотр к врачу. Чуя проснулся, когда почувствовал, что стало прохладнее. Потёр глаза и осмотрелся в поисках шатена, прислушался, а после забрался под одеяло с головой, подобрал к себе ноги и вновь прикрыл глаза. Понял, что один, и стал ждать возвращения солдата. «Точно как собачонка какая-то. Только цепи и не хватает...» — внезапно думается ему, — «Хотя, какая разница? Мы ведь в ответе за тех, кого сумели приручить. И Дазай свою ответственность несёт в полной мере, поэтому оказаться прирученным... Совсем не страшно?». Накахара слышит движение в сенях. Слышит, как со скрипом отворяется дверь и Осаму, явно крадучись, проходит в комнату. — И не лень тебе в такую рань вставать каждый раз, — доносится с печи, — Как здоровье? — Ох, ты уже не спишь, — с некоторым облегчением произносит шатен, — Всё хорошо. Сам как себя чувствуешь? — Неплохо... — выглядывает, — Но ты мог бы разбудить, когда уходил. — Да ладно тебе, — улыбается, — Я же не долго. — Всё равно буди меня в следующий раз. Пожалуйста, — прячется вновь. Лейтенант взбирается обратно и ложится, приподнимает край одеяла. — Ты что же, боишься оставаться один? — Вовсе я не боюсь, — взгляд голубых глаз встречается с карим, — Просто не хочу. Вдруг я буду спать, а в это время что-то случится. — Что здесь может случиться? — Да что угодно, — покидает своё тёплое укрытие, приподнявшись на руках, и слегка покачивается. Осаму глядит на рыжика внимательно. Он такой сонный, с чуть растрепанными волосами и в измятой рубахе, и говорит он ещё гулко, вполголоса, как обычно говорят люди спросонья. Любопытно, ведь раньше эти незначительные вещи так не бросались во внимание. — От тебя пахнет улицей, — парень осторожно опускается головою Дазаю на грудь, вызывая недюжее удивление, — Морозным воздухом... — Ты явно не доспал, — подтягивает к себе одеяло и накрывает подростка сверху. — Можно я... — зевает, прикрыв рот ладонью, — Мм... Полежу на тебе немного? — Спи, глупыш, — улыбка снова показывается на лице. Пальцы сами тянутся к волосам и шатен принимается заботливо поглаживать по голове. «Как же уютно и тепло с ним...» — даже их мысли синхронны. Чуя опять начинает засыпать, отдаленно слыша биение сердца в груди Осаму и его дыхание. — Только не уходи больше, ладно?.. — бормочет Накахара уже сквозь сон, совсем неосознанно, еле слышно. — Солнышко, никуда я от тебя не уйду. Солнышко? Дазай чуть не укусил себя за язык. Не подумал как-то. Чуя сейчас очень похож на крохотного котёнка, который сначала боялся даже подойти к своему человеку, а теперь привык и уже без страха просит ласки и нежности. Спокойный и тихий, сонный, тёплый... Маленький и хрупкий. Ведь верно, он настоящее рыжее солнышко. Шатен прежде не смотрел на мальчика так, а нынче будто что-то изменилось. Будто он стал видеть всё немного иначе. И чем больше времени проходит, тем сильнее это «иначе» маячит перед глазами. Поначалу лейтенант гнал от себя размышления на этот счёт. Дни были довольно однообразны и спокойны, наполняемые прогулками по улочкам крепости и в столовую, долгими беседами и рассказами. Но по ночам, в тишине, мысли становились всё громче. Шатен вздрагивал каждый раз, когда к нему прижималось мерзлявое тельце Чуи – во сне рыжик инстинктивно тянулся к теплу. Сперва Дазай кутал его в одеяло, но совсем скоро устал делать это множество раз за ночь и позволил парню спать у себя под боком. А ещё через пару дней Чуя вообще спал на офицерской груди, ещё и закинув на шатена ногу. Такая близость чужого тела вводила Осаму в смятение и порождала странные ощущения. Накахара не знал, как сильно мучает его этим. Он буквально довёл его до бессонницы. Но нельзя было говорить с парнем об этом. По крайней мере, так считал Дазай. Главное, что рыжик больше не жалуется на кошмары и хорошо высыпается, а остальное не так важно. Однако вскоре всё как-то само собой решилось. Чуя тогда проснулся посреди ночи и максимально тихо слез, на ощупь нашёл кружку с водой, предусмотрительно оставляемую теперь на столе, попил и залез назад. Осаму в этот момент не спал, и очень напрягся, когда парень замер над ним, уперевшись руками в постель. — Ты не спишь, — да, это было именно утверждение, и тогда шатен сразу же понял, что подросток уже всё знает, — Отчего это? — Мне неведома причина, — даже в темноте он чувствовал на себе пристальный взгляд чудных голубых глаз. — Кому тогда она известна? Руки тянутся к шее. Дазай уже было мимолётно, невзначай так подумал о конце, когда тонкие пальчики прошлись по шершавой ткани бинтов, но рыжик только зевнул, обнимая за шею обеими руками, бесцеремонно укладываясь прямо сверху. Когда он сонный, он, видимо, не понимает, что делает. Или это только так кажется. — Недостаток сна опасен для твоего здоровья, — бормочет Чуя и вздыхает, — Если я мешаю тебе, ты скажи, и я слезу на лавку. — Не мешаешь. — Тогда поспи, — шепчет, — Поспи, а я не дам тебе замёрзнуть. И он спал. Спал, уже без зазрения совести пряча подростка в объятиях. Так им обоим было гораздо комфортнее. Все в тепле и все довольны. Срок новой поставки приближался, и казалось, что скоро всё наладится. Каждое утро Дазай аккуратно будил Чую и они вместе ходили в госпиталь, где Накахара сразу же полюбился молодым медсёстрам за симпатичные веснушчатые щёчки и красивые огненно-рыжие волосы. Здесь, на западе, такая внешность была диковинкой. Все норовили чем-нибудь его угостить, ссылаясь на худенькие запястья и стройность ног, но парень скромничал и брал что-либо очень редко. Никто из медперсонала не боялся и не сторонился одарённого, хотя прекрасно знали, кто он такой. Это грело душу и Чуе, и Осаму. Атмосфера царила светлая. Конечно, в больнице они проводили совсем немного времени, но времени этого хватало, чтобы понять, что не все люди одинаковы. Есть и те, кто так же, как и Дазай, закрывает глаза на предрассудки. И это вселяло надежду. Тем утром лейтенант проснулся от необычной лёгкости. Повернул голову и увидел Чую, лежащего лицом к стене и поджавшего ноги. Это было странно. Шатен подвинулся к нему поближе и аккуратно коснулся плеча, с изумлением наблюдая, как парень вздрагивает. — Что с тобой? — Дазай приподнимается на локте, — Тебе плохо? — Я подумал... — посреди фразы раздался шмыг, — Я подумал, может... Ну, вдруг... — Что? — ложится рядышком и обнимает одной рукою, — Тебя что-то тревожит? — Вдруг мы привяжемся друг к другу слишком сильно? — А сколько для тебя «слишком»? — Ну как же... Привыкнем друг к другу... И нам будет больно расстаться. — Я не исключаю такой исход, но всё же не думаю, что мы дойдём до этого «слишком». — Тогда пообещай мне, — он поворачивается к Осаму и смотрит в лицо со всей серьёзностью, — Что мы не бросим друг друга, пока мы здесь, вместе. А когда настанет время расставания, мы не будем друг друга держать. — Хорошо. Я обещаю. — Но если вдруг что-то изменится... Не будем скрывать этого, да? — Верно, — кивает, — Будем честны друг с другом. — Спасибо, — с улыбкой на лице закрывает глаза, прижимаясь поближе, — Я верю. «Я верю» от Чуи для Дазая значило очень многое. Два простых слова дали понять, что все разделяющие их мосты недоверия наконец пали, и теперь они стоят на одной стороне. Шатен не на шутку задумался об этом – Накахара даже успел снова уснуть. Осаму не стал его будить, на радостях решив сегодня не ходить в госпиталь. День изначально не обещал быть особо примечательным. После обеда Дазай сел подшивать пуговицы на своей рубашке, а Чуя – вязать недавно начатый шарф. Всё равно делать в колкую стужу было особо нечего. — Тебя мама учила вязать? — спросил Осаму, переходя к очередной пуговке, проверяя на прочность нитки лекгим натяжением. — Да, — спицами умело пощёлкивает, — Правда, не часто удавалось раздобыть пряжу для такого удовольствия. — У тебя замечательно получается. Что ещё ты умеешь? — Крестиком вышивать, — улыбнулся. — А сможешь платок расшить? — смотрит с нескрываемым интересом. — Могу. Но тебе зачем? — удивлённый взгляд, — Подарить кому-то? Маме? Невесте? Дочери? — Погоди-погоди, слишком разогнался, — возвращает иглу в игольницу, — Никому я дарить не стану, да и некому. — Некому? — даже замер на мгновение, — Странно... Почему-то я думал, что у тебя есть семья. — В своём нынешнем одиночестве мы с тобою похожи, — тихий вздох, — И я был бы рад оставить хоть что-то в память о тебе, когда наши пути разойдутся. — Хм, — продолжает вязать, но уже медленнее, явно задумавшись, и вдруг опять замирает, глядя на своё вязание, — А хочешь я подарю тебе этот шарф, когда доделаю? — Но ты ведь вяжешь его для себя, не так ли? — Нет, для тебя, — улыбка, — Будешь греться и вспоминать обо мне. — Благодарю, — складывает рубаху. — Пока не за что. В шесть часов воцарившееся спокойствие было нарушено визитом Акутагавы. Брюнет искренне извинялся за свою внезапность, но он пришёл не с пустыми руками: его любезно угостили свежими булочками с сахаром в столовой и он решил заглянуть к друзьям – поделиться радостью. Чуе выпечка понравилась. Дазай же много есть не стал, утверждая, что просто не хочет. Сам же сидел и с теплотой у сердца наблюдал за довольным лицом младшего. Те бесценные секунды, когда это чудное солнышко улыбалось, даже самую малость, укладывались в голове без возможности забыть. Всё громче и громче, навязчивее возникала мысль, что отпустить парня обратно к его отряду солдат попросту не сможет. Потому что не хочет, чтобы история повторялась. «Ему будет лучше остаться здесь. Он это поймёт...» — твердил Осаму сам себе, убеждая, оправдывая себя, что мысли такие у него рождаются исключительно из-за заботы и переживании о безопасности... Ребёнка? А потом он снова смотрел на рыжеволосого и снова не мог понять себя. Что это за чувство? Почему, едва пообещав отпустить, он теперь катастрофически этого не хочет? Ведь вовсе не потому, что Накахара ребёнок. Да и не ребёнок он уже, в конце-то концов. Он прошёл то же, что прошёл Осаму, так ещё и в меньшем возрасте. Значит ли это, что взросление наступило раньше? Шатен в кои-то веки отвечал положительно. Не вслух, разумеется, но всё же. Из размышлений выдернули весомый вопрос от Рюноске и пристальный, ещё более вопрошающий взгляд Чуи. — Простите, — Дазай неловко кашлянул, — Я всё прослушал. — В каких же облаках вы летаете, товарищ лейтенант? — рыжик подпёр голову руками, подавшись вперёд через стол, — Нас приглашают на празднество, а вы даже не интересуетесь? — Интересуюсь, — кивок, — Только задумался. — В общем вы думайте, а мне ещё нужно кое к кому наведаться, — Акутагава встал из-за стола, откланялся и покинул помещение. На мгновение образовалась тишина. — Ты правда всё прослушал? — Чуя не мог перестать удивляться, — О чём же ты задумался так сильно? — О будущем, не иначе, — Осаму лишь виновато улыбался. Планы на остаток вечера получились сами собой. Накахара пересказал, что на площади местными жителями сегодня организуется празднование в честь юбилея основания крепости, и они были бы очень рады видеть там и солдат – своих верных защитников. Обещали предоставить возможность погреться и попробовать уже ставшими традиционными на этот праздник блюда и напитки. Рыжик, если честно, был поражён. В стране идёт война, но люди всё ещё не отчаялись и даже находят в себе силы что-либо праздновать, веселиться. Дазай, откровенно говоря, на массовые гуляния идти особо не хотел, но, видя заинтересованность младшего, согласился сразу. Всё же лучше, чем просто дома сидеть. Да и погружение в атмосферу праздника должно было хоть как-то помочь отвлечься. Хотя полностью сделать это, разумеется, невозможно. — Ты был хоть раз на этом празднике? — спрашивает Чуя, когда улочки с солдатскими домами уже остались позади, и крепче сжимает чужой рукав, чтобы не отставать. — Нет, — Осаму по-прежнему старается идти чуть медленнее, делая шаги не такими широкими, — Я же не жил тут. Я бывал только на ярмарках в столице, и то в детстве. — У нас в деревне ярмарки были в дни равноденствия, — свежевыпавший снег так приятно хрустит под ногами, что он невольно заслушивается, — Обязательно устраивали танцы и гадания. — Думаю, здесь нам будет не менее интересно. Рука в мягкой перчатке касается миниатюрной подростковой ладошки. Накахара вздрагивает, когда шатен переплетает их пальцы, и опускает голову, задумавшись. Оба идут теперь в молчании: Дазай не знает, стоило ли совершать столь безобидное на первый взгляд действие, а Чуя не может понять, почему солдат всё же отважился. Ну ничего, сегодня он непременно спросит об этом. На площади кто-то играл на гитаре. Люди пели песни, танцевали, зажигали свечи и угощали друг друга разными вкусностями, дарили маленькие подарки. Рыжик плохо запомнил расположение столов и котлов с горячим ароматным варевом, потому что его совершенно случайно втянули в хоровод. Лейтенант знатно опешил, когда парня просто схватили за руку и утащили танцевать. Он даже было потерял его из виду, но Чуя совсем скоро умело покинул место, и туда сразу же вклинился кто-то другой. — Ты прямо нарасхват, — улыбнулся шатен, пока смеющийся от внезапности ситуации парнишка приходил в себя. — Да ты тоже, — голубоглазый кивнул, и лейтенант обернулся, находя недалеко позади себя троих девушек, что, кажется, всё стеснялись к нему подойти и пригласить. — Я должен следить за тем, чтобы ты не потерялся, — Дазай пожал плечами, равнодушно отворачиваясь обратно, — Некогда мне танцевать. — Неужели променяешь прелестных дам на какого-то ребёнка? — он снова рассмеялся, чему солдат удивлялся всё больше. — Ты ведь уже не ребёнок, сам говорил. — Неужели здравый смысл наконец вернулся? — рыжик от радости едва не подскочил на месте, хватаясь за обе руки Осаму и кружась вместе с ним, пробираясь всё дальше в толпу. Отчего-то шатену стало не по себе, но очередные размышления его были прерваны новой встречей. На сей раз Рюноске был в компании Хигучи, которая сразу же обрадовалась тому, что увиделась со своими милейшими пациентами. Пара как раз стояла в очереди за горячим, когда путники на них наткнулись. Разговорились сразу. Чуя понял, что эти двое явно нравятся друг другу, причём уже давно, и смотрел на них с искренним восторгом. А Дазай в глубине души в который раз восхищался этим восторженным сияющим взглядом и очаровательной улыбкой на губах. Ему вдруг захотелось, чтобы рыжик был таким всегда. Довольным и счастливым. Весёлым и разговорчивым. Восхитительно восхищенным. Но главное – живым. Мысли сразу омрачились, стоило внезапно вспомнить роковой приказ, и лицо лейтенанта вмиг стало отрешенным. Как бы сильно ему не хотелось помочь и изменить ход событий, рисковать жизнью Чуи он не желал. А потому сделал вывод: нужно поскорее отправить юного партизана к своим, скрыть его подальше и понадежнее. Здравомыслие и впрямь вернулось к шатену, причём во всём и сразу. Попрощавшись с собеседниками, путники отправились дальше гулять вдоль рядов. Накахара сразу заметил изменение в настроении старшего, и забеспокоился. — Что-то не так? — слегка неуверенно поинтересовался он, теперь уже самостоятельно сплетая пальцы с чужими – Дазай в перчатках, и держаться за его руку в разы теплее. — Нет-нет, всё прелестно, — осматривался по сторонам в поисках чего-нибудь любопытного, чтобы отвлечься, — С чего ты решил? — У тебя на лице всё написано, — вздох, и парень останавливается, заставляя и шатена остановится тоже. — М? — Моя очередь спрашивать. Что тебя беспокоит? — Чуя, как обычно, серьёзно смотрит прямо в лицо. — У меня назревает весомый разговор с тобой, но я желаю слегка повременить с ним, если ты не против, — Осаму, в свою очередь, как обычно отвечает уверенно и без малейшего промедления, — Праздник всё-таки. — Разговор о чём? — насторожился. — О том, что нам с тобой делать дальше. Сейчас мы живём и просто плывём по течению, но так ведь не будет всегда. — Я, кажется, тебя понял, — опустил взгляд, — Но... Повременим немного с этим, да. Мрачноватое настроение тучкой нависло теперь и над рыжим солнышком, отчего Осаму чувствовал себя виноватым. Но слово назад не возьмёшь. Праздник больше не внушал прежнего восторга – наоборот, громкие звуки и шум толпы начинали раздражать. После того, как затосковавшие путники откушали местной горячей похлёбки, попробовали овощное рагу и выпили чего-то горьковатого из высоких толстостенных кружек, Чуя заявил, что замёрз от сидения на одном месте и хочет вернуться домой. А Осаму откровенно разморило от горячей еды и питья, и он пока был вынужден попросить младшего подождать – кажется, ему стало нехорошо, и он хотел просто немножко отдохнуть. Накахара волновался, как бы его наставник не отравился чем-нибудь. Но когда у него самого голова внезапно стала кругом ходить, он откровенно запаниковал. Соскочивший было со своего места на лавке за столом, рыжик плюхнулся обратно. Дазай, вроде, в норме – всего-то слегка переел. Он никогда не ел слишком много, и теперь просто-напросто боялся, как бы всё съеденное не полезло наружу путём рвотных позывов. Однако его отпустило уже через десять минут спокойствия, в то время как Чую заштормило только крепче. — Можем идти, — лейтенант прячет руки в карманы, и вопросительно смотрит на парня, который даже не шелохнулся, — Чуя? — А? — по одному только рассеянному взгляду Осаму с ужасом понял, в чём дело. — Тебе плохо? Что болит? — шатен присел перед подростком на корточки, уложив ладони на его колени и продолжая обеспокоенно глядеть в глаза. — Голова кружится... — он пытался проморгаться, но взгляд не хотел фокусироваться, — Что со мной? Я отравился? — Нет, Чуя, нет, — вздох, — Кажется, ты слегка пьян. — От чего? — непонимающе хлопал ресницами. — То, что мы с тобой выпили – горячительный напиток, который готовят и пьют по особым случаям местные жители. Он весьма крепок, но я не думал, что твой организм так быстро на него отреагирует. — Давай вернёмся домой? — Чуя сразу начал бояться собственного состояния, бояться, что перестанет контролировать разум и тело. — У меня уже начали мёрзнуть ноги, а путь неблизкий, поэтому давай сначала немного отогреемся, хорошо? — Пойдём уже хоть куда-нибудь отсюда, — парень осторожно слез с лавки, пошатнулся, непроизвольно (а может и специально, кто его знает) опустился коленями в снег. Схватился руками за плечи всё ещё сидящего перед ним на корточках солдата и замер, смутившись. — Осторожно, — шатен от неожиданности сам едва не упал, но сумел удержать равновесие, — Не спеши. — Поспешишь – людей насмешишь... — улыбка показалась на лице сама собой, — В сугробах мы ещё не валялись... — И не будем, надеюсь, — у Дазая уже затекли ноги, но почему-то вставать он не торопился. Как и рыжик не торопился отпускать его. Они снова замерли, замолчали, всё не прекращая глядеть друг другу в глаза. — Чего же ты ждёшь? — в мутноватых голубых играли отблески огоньков фонарей. Чуя слегка наклонил голову вбок, с интересом всматриваясь в чужое лицо, что было непростительно близко. В мыслях лейтенанта – тысяча и одно сомнение. В мыслях подростка – жажда тепла. — Да, ты прав, пойдём, — шатен пересиливает себя и поднимается. Мимолётные странные догадки должны оставаться мимолётными. Они зашли в трактир. Чистый, аккуратный, с необходимым теплом и пряным ароматом в воздухе. За круглыми деревянными столами сидели такие же, как и они, уставшие и замёрзшие люди. Подавали здесь ужин и выпивку, но путники искали исключительно место для того, чтобы согреться. Накахара рад был снова сесть, потому как его ориентирование в пространстве улучшаться пока и не думало. В самом дальнем углу сидел молодой солдат. Шинель его лежала на скамье у стены, в то время как он сам, отодвинув стул от стола, нежно перебирал пальцами струны гитары – в Шанроне очень любили этот инструмент, – и негромко пел. Чуя сразу же невольно заслушался необычайно мелодичным голосом, стараясь вникнуть в смысл слов, а затем и сам начал подпевать. Солдат, услышав это, стал играть чуть громче, на мгновение улыбнувшись. Осаму молчаливо наблюдал за сим действом и не знал, когда же будет достигнут предел его удивлений. Трактирщик спросил о том, что молодым людям угодно, и шатен, недолго думая, всё ж попросил выпить. Когда песня закончилась, музыкант опустил гитару и, отложив её на лавку, к шинели, достал откуда-то из-под стола трость. — Вы, верно, так же, как и я, с югов, — начал говорить он своим восхитительным голосом, подойдя ближе, — Ведь именно оттуда я привёз эту песню в своём сердце. — Никогда там не был, — Дазай уже обнимал большую кружку двумя руками, в то время как Чуя пытался вернуться в реальность. Этот солдат смутно напоминал ему кого-то. Словно он когда-то раньше уже видел эту весьма стройную, далеко не высокого роста фигуру, эту прихрамывающую походку, эти серые, проницательно смотрящие глаза. — Это ваш поддоверенный, верно? — незнакомец кивнул в сторону рыжего, и Осаму ответил положительно. — Скажите, — он крепче сжал свою трость, — Как долго вы в крепости? — С ноября, — наконец подал голос Накахара, — А вы? — Я гораздо меньше, — улыбнулся. Лейтенант глотнул из кружки, рыжеволосый отодвинул стул рядом с собой, однако офицер остался стоять. — Парень выглядит неважно, — произнёс он, взглянув на подростка, — Неужели вы напоили его аксаком? — Чем-чем? — Чуя не понял. — Аксаком. Так здесь называют это пойло, что мы с тобой так неосторожно опробовали, — пояснил шатен, — Это слово означает «хромой». — Забавно, — музыкант легонько стукнул тростью по полу, — Что ж вы так, товарищ лейтенант. Он же ещё юнец. — Вовсе я не юнец! — Чуя, спокойно, — Дазай накрыл своей ладонью ладонь парня, — Он прав, я поступил опрометчиво. Музыкант только улыбнулся и неспеша вернулся к своему месту. Забрал гитару, набросил шинель на плечи и направился к двери. — Надо быть аккуратнее с местными обычаями, Накахара Чуя, — бросил он напоследок, — До свидания, мой друг. Приятного вам вечера. Чуя отнял кружку у Осаму, а руку не отнял. Выпил остаток напитка полностью, поморщился, сжал пальцами солдатскую ладонь. — Ты знаешь его? — гулко спросил наконец он, вскинув бровь. — Впервые вижу. — Я тоже, — рыжик отодвинул кружку и опустил голову на стол, — Странный человек. — Зато с юга, как ты. — Не напоминай, — зажмурился, — Не надо. — Почему же? — А то не понятно! — Всё-то ты не хочешь рассказать о себе, — пальцы свободной руки зарываются в рыжие пряди, — Упрямишься. А я ведь не знаю, что с тобой случилось. Не знаю, что тебя гложет, потому и помочь не могу. — Это теперь не важно, — мурашки волной пробегают по телу, — Все погибли, я остался... — Не все. — Мама, папа, друзья, знакомые – все! Из моей деревни в живых остались только я и доктор Есано... — Она тоже одарённая? — Да. Она спасает лю... Дазай! — Чуя резко поднимает голову, — Ты что, допрашиваешь меня?! — Нет! С чего ты решил? — лёгкий испуг на лице отразился, — Я лишь веду беседу, вот и всё. — Зачем тебе всё это... — испуг шатена становится сильнее, когда на небесного цвета глаза вдруг начинают медленно наворачиваться слёзы, — Зачем... Зачем ты спрашиваешь, спрашиваешь всё время... Я же... Я правда ничего не знаю... — Чуя, да ты что? У меня даже в мыслях не было! — Я ведь второй месяц живу тут... Я ничего не знаю... Со мной честно никто не поддерживает связь, я... — одна слезинка всё-таки пробилась и покатилась по щеке, — Я им уже не помогу... — Никто и никогда тебя больше допрашивать не станет, — подвинул свой стул ещё поближе и прижал хнычащее милое создание к себе, — Не плачь. — Я хочу домой... — проскулил, уткнувшись в широкую грудь парня. — Сейчас пойдём. Только не плачь, солнышко, не плачь. — Солнышко? — руки снова тянутся к шее, обнимая, — Я для тебя – солнышко? — Самое яркое и тёплое солнышко, — гладит по спине, чтобы успокоить, сам же с некоторой опаской смотрит вокруг. — Но я ведь... Ты мне... — Не важно, кто я тебе, — шёпотом говорит, — Считай меня кем хочешь. Но отныне я забочусь о тебе, Чуя. — Заботишься... Обо мне... — мокрые ресницы дрогнули, — Почему? — Потому что больше некому. Всего две кружки – и какая злая шутка сыграна. Эмоции хмельного человека изливаются наружу нескончаемым потоком. Он сомневается во всём, что видит и слышит, даже чувствует. Но Накахара держался мужественно и до последнего. Отпрянул от Дазая, выпрямился, вытер влагу с глаз. Внутри вдруг стало невыносимо пусто. Хотелось волком выть от собственной беспомощности и бесполезности, безвольности, от давящих противоречий, но он молча сидел, обдумывая каждое слово, каждое действие, каждую деталь. — Всё в порядке? — на шатена камнем обрушилось это молчание. — Ты дурак... — рыжик складывает руки на столе и прячет лицо. — Почему же я дурак? — Потому что больше некому им быть, — язвительно передразнил слова Дазая, после громко шмыгая. — Чем же я так тебя огорчил? — в абсолютной растерянности. — Твоя благодетель до сих пор мне не ясна, я в тупике. Ты позволяешь мне буквально всё, а я из-за этого не могу ничего тебе сделать, и... Я не понимаю, кто ты для меня, это даже пугает... — И поэтому ты считаешь меня дураком? — удивлён, — Я же уже сказал, что это не важно. — Это важно для меня, — усталый вздох, — Мне важно знать, что ты... Ох. Нет, ничего... Ты ведь что-то хотел сказать о будущем? Можешь сказать это сейчас. У Осаму на лице сразу отразилась такая невыносимая тоска, несвойственная ему, что даже Чуя, подняв голову и взглянув на него, почувствовал себя мучительным грузом в жизни этого человека. — Я не думаю, что стоит обсуждать это здесь, — непоколебимым тоном проговорил шатен, — Этот разговор не для посторонних ушей. Накахара не помнил, как они добрались домой. Он слишком сильно устал от собственных сомнений и переживаний, которые укреплялись в сознании всё сильнее. С одной стороны, он был готов ко всему: если Дазай скажет, что никуда его не пустит и сбежать не даст – Чуя стерпит это, смиренно подождёт, а потом, наверное, достойно примет свою смерть; если Дазай сдаст его обратно в заключение – Чуя тоже просто примет это, глубоко в душе разве что немного сожалея о том, что доверял, но это ведь тоже можно было предугадать. Если же Дазай организует ему побег... Почему-то об этом думалось с особой горечью. Во-первых, здесь, в горах, мало деревень, а если и есть, то где и как ему потом искать партизан или красных, не имея ничего? Когда парень последний раз виделся со своими, они были довольно далеко отсюда. Во-вторых, если его снова поймают, то наверняка убьют за отсутствие актуальной информации и знаний. К одарённым относятся, как к зверям на охоте, отвратительно, а защитить его будет уже некому. Ну и в-третьих, всё чаще Накахара задавал себе один единственный вопрос: а он сам-то желает уходить? Неспроста он взял с Осаму обещание о том, что они разойдутся без преград. Чуя не хочет, чтобы его кто-то держал, он хочет быть свободным в собственном выборе. Но в то же время он не хочет, чтобы после его ухода у лейтенанта были неприятности. Всё стало как-то слишком сложно. — Садись, — Дазай зажёг лампадку, откинул шинель на лавку и усадил подростка, — Голова по-прежнему кружится? — Уже нет, — рыжеволосый смотрел на него пытливо, желая скорейшего разрешения всех своих размышлений, — Я слушаю тебя. — Я много думал, — шатен присел рядышком, сцепив руки в замок, — И, кажется, знаю, как освободить тебя. «Всё-таки побег...» — ужаснулся про себя Чуя, но виду не подал. — И как же? — По крепости ходит слух, — начал он заговорщицки, — Что с новыми пленными сюда проник шпион красных, переодетый в нашу форму. Он выдаёт себя за раненого солдата. Я это недавно услышал, когда в госпитале очередь свою ждал. Никто точно не знает о его намерениях, но, говорят, он ищет кого-то конкретного, и укрывают его местные. Быть может, он ищет тебя? — Кому бы понадобилось искать меня? — Мне почём знать? — плечами пожал, — Слухам верить, конечно, нельзя, но ежели шпион и впрямь есть, то нам это можно использовать в своих целях. — Каким образом? — Тут надо поразмыслить хорошенько, придумать. Но есть у меня одна идея. По правде говоря... — он несколько замялся, — Я думал, что сумею покровительствовать над тобой и отправлюсь с тобой в столицу, а там уж добьюсь от царя твоего помилования, но... Я не хочу рисковать тобой. Нельзя быть уверенным в чём-либо полностью. Поэтому я решил, что лучше будет передать тебя твоим. Если мы сумеем добыть какую-либо информацию о местонахождении красных и вычислим шпиона прежде, чем это сделает руководство, тебя заберут и я буду уверен, что ты под защитой. — Но ведь тебя обвинят! — Я знаю, знаю. Но мы сыграем хороший спектакль, и оба останемся живы. — Дазай, подожди... — голова уже гудела от свалившихся мыслей, — Что именно ты собираешься делать? Шатен вздохнул, опустил взгляд в задумчивости. — На днях должен приехать посол из столицы, — мрачно объявил он, — Нечто вроде проверяющего. Мы должны успеть прежде, чем он явится. У нас есть максимум неделя. Завтра я навещу Анго-сана, ненавязчиво расспрошу его обо всём, о ближайшей деревеньке, а потом нужно будет подгадать момент. — Вот уж не думал, что придётся расстаться так скоро... — грустно произнёс юноша, укладывая голову на чужое плечо, — Не хочу, чтобы тебе попало из-за меня... — Неужели? — печально улыбается, — А вот в начальстве утверждают, что ты хочешь убить меня буквально каждую секунду. — Нет, — обнял двумя руками левую руку Осаму и прикрыл глаза, — Ни за что. Я не причиню тебе вред, как и ты мне его не причиняешь. — Я больше не враг? — продолжает улыбаться, склонив голову к его. — Ты им и не был. Ну, разве что немножечко, в начале, но точно не сейчас. — Значит, я друг? — Дазай снова зарывается носом в рыжие волосы, невзначай касаясь губами макушки, зная, что сонный Чуя этого не заметит. — Может быть... — уже шёпотом отвечает засыпающий подросток.