Опрокинутая зима

На третий после праздника Солнечного Отдыха день, двадцать второго числа месяца Высокого Солнца, в миддас, довольно рано утром поезд придворных и гостей выехал из города по Королевской Дороге. Путники взяли лишь лучших скакунов, стражу, нескольких слуг и четырёхдневный запас еды. Нежный тёплый ветерок середины лета перемежался привычными в этом краю ледяными порывами, рваные серые облака быстро неслись по бледно-голубому небу, то и дело пряча за собою солнце, а ослепительная зелень елей, сосен, можжевеловых зарослей, ясеней, редких дубов, берёз, осинок, да оставшегося кое-где невыкошенным высокого многоцветного разнотравья упоительно шумела и звенела. Радостно щебетали прячущиеся в листве мелкие пташки, величаво кружили в вышине над близкими горами орлы. Позади давно остались запахи рыболовецкой пристани и мусорных куч, ближние усадьбы, большое кладбище, на котором находили последнее упокоение горожане и селяне ближайших деревень, и погребальные холмы, что в старину были насыпаны над могилами Верховных королей и ярлов. Далее путь лежал вдоль нескольких многолюдных селений, вдоль необъятных полей серебристо-песочной налитой спелостью яровой ржи, золотистого ячменя и сизо-голубой, словно полуденное летнее небо, полбы, разноцветными полосами высаженных между ними овощей. Дурманяще пахнущими белоснежными метёлками шелестели поля буковой пшеницы, и целые рои пчёл гудели над ними. Путники поклонились ясеням священной рощи, что лежала на окружённом густым голубовато-розовым морем елочек волчьего гороха невысоком взгорье; заночевали на постоялом дворе у трёхлучевой развилки и наутро въехали по долгому подъему на нагорье, сменив направление с юго-западного на северо-восточное. Дубы с осинами здесь совсем перевелись, и на перемежающемся скальными выступами, редкими берёзами и можжевеловыми зарослями почти голом песчанике тянулся бесконечный сосновый бор. Мох щедро устилал своими бледными лапами валуны и поваленные стволы, а кое-где лежал целыми полянами мёртвых зеленовато-белых и серо-сизых пушистых ковров. Хотя на этой бесплодной земле и не могло вырасти ничего, кроме сосен — по толщине часто не уступающих вековым дубам золотисто-рыжих шершавых столпов, что подпирали самое небо, шумели бесчисленными острыми ветвями и стонали, словно немощные старухи, да елей, которые своим стройным сёстрам почти не уступали ни в древности, ни в высоте, жизнь в этой округе кипела не менее бурно, чем в южных лесах. Дорогу несколько раз перебегали куницы, лисы и зайцы, где-то вдалеке с грохотом продирался через заросли лось, а то и медведь, щебетали на множество голосов мелкие пташки, стрекотали сороки, а одна настойчивая кукушка, заладив звать дружка во время одного из привалов, потом ещё некоторое время вслед за путниками перелетала с дерева на дерево. Охотники и собиратели всегда ставили свои времянки в глубине леса, так что ни единого раза не удалось увидеть ни одной постройки, даже на открытых местах и проследив по направлению очередной тропы, зато вдоль дороги почти все грибы оказались выбраны, хотя сейчас уже и настала их пора. Ближе к вечеру, когда прошедшее невысоко над краем земли и неба солнце неподвижно застыло впереди, путаясь в вершинах сосен и елей, на открытой поляне показалась небольшая крепость. Пока ворота распахивали перед гостями, потом те без торопливости и довольно шумно спешивались, кони ржали, а вокруг гостей суетились их слуги и местные конюхи, Болгейр цепким взглядом обвёл двор и постройки, особенно задержавшись на крышах, на смотровых площадках и крепостной стене, пересчитал местную стражу — как делал всегда, стоило прибыть на новое место или заехать куда-то по пути. Особенно здесь. В первом помещении встречало изваяние Айренн Араны Альдмери. Высеченная из прозрачно-светящегося розово-золотистого алавастра статная женщина в золочёных доспехах и крылатом шлеме словно дышала и шевелилась — настолько совершенным было искусство камнереза. Лицо с чертами такими острыми, что, прикоснувшись, верно, можно было бы порезаться, со вставками из светлого с зеленоватым оттенком камня цвета летнего неба в выемках глаз, казалось, вот-вот брезгливо скривится, завидев презренных людишек. В поднятой руке сияла чистейшим золотом пластина в виде свитка со словами первого призыва по созданию Первого Альдмерского Доминиона. «Ваша королева повелевает. Я не питаю ненависти к народам людей, но они молоды. Как и любыми детьми, ими движут их страсти. Им не достаёт приходящей с годами мудрости. Я скорее посажу на Диамантовый Престол младенца-альтмера, чем оставлю Тамриэль на милость их своенравия и прихотей. Альтмеры, босмеры и каджиты разделяют общие черты: острый рассудок, терпение и благоразумие. Мы не ищем богатств или разорения. Господство над миром — не наша цель, равно как и власть во имя власти. Сегодня — наш черёд. Сегодня мы вернём Диамантовый Престол, принадлежащий нам по древнему праву и милостью богов. Вступайте в наши ряды. Айренн Арана Альдмери.» Ложь. Гнусная ложь почти в каждом слове. Альтмерские младенцы в своём взрослении ничем не превосходили ни людских, ни прочих эльфийских, ни даже аргонианских, а подрастали и научались ходить и говорить уж и вовсе позднее всех прочих. Эльфийские народы едва ли старше людских — как утверждалось многими мудрецами и чародеями, Кости Земли в разных частях света в незапамятные времена обрели телесность, по-видимому, в одно время, хотя способность к долгой жизни и особое сродство к чародейству у эльфов и позволили им выйти вперёд и превзойти людей по военной мощи — но и тысячу лет назад оное превосходство уже неумолимо истаивало. Никогда на Саммерсете не относились ни к лесным эльфам, ни, уж тем более, к каджитам иначе как к грязной скотине, не заслуживающей ничего, кроме презрения, и всегда почитали за диких зверей, пригодных разве что на убой и потеху — и с того времени, когда Айренн объединила их под своей властью, мало что изменилось. А последнее заявление уж и вовсе смехотворно — почти за три тысячи лет до рождения Айренн святая Алессия по милости Акатоша воссела на престол Сиродила, и с тех пор тот принадлежал, кроме четырёх столетий правления цаэски, только людям. Память о сомнительных деяниях этой королевы одно время находилась на Саммерсете под строжайшим запретом, но с недавних пор её вытащили из небытия в качестве весомого и значимого образца прозорливого мудрого правителя, да чтобы хоть немного утешить босмеров и каджитов. И уже за одно это выставленное здесь изваяние следовало вырезать всех талморцев в Скайриме. Эленвен ожидала на входе в трапезную палату. Со всегдашней сложностью и изысканностью одетая, с вычурно накрашенным лицом, она зримо являла собой воплощение самых правильных качеств народа высоких эльфов. Болгейр однажды слыхал, как Гисли отзывалась о её облике: «ощипанная курица распускает павлиньи перья». Вот уж точно. Справа от Эленвен стояли облачённые в чёрные с золотом талморские наряды Ондолемар и Рулиндил. Виттория Вичи и Элисиф Солитьюдская подошли к Эленвен, обменялись с ней рукопожатиями — хотя по положению более приличествовало бы ей самой поклониться и поцеловать обеим руки. Но ни разу она не снисходила до подобного. Зато всякий раз называла Элисиф по-саммерсетски — Элишеб. И сейчас ласково прощебетала на своём чистейшем старом альдмерисе: — Элишеб, благоухание моего сердца! Виттория, ах, как я рада! Вы словно голубки, что спустились с цветущего горного уступа. Обе ответили со столь же безупречным выговором, хотя куда как менее витиевато. Вслед за ними Асгейр Снегоход без малейшего видимого неудовольствия приложился к ладони Эленвен. Затем приветствовать подошли Эрикур и Гисли. Из дорожных разговоров ясно следовало, что Эрикур заставил сестру поехать только через ссору — да и тут она проявила всегдашнюю непокорность, надев плащ, что достался ей от прабабушки — принцессы Ульфхильд Младшей, дочери Верховной королевы Ульфхильд, и на чьей тёмно-алой ткани вставал на дыбы солитьюдский коронованный чёрный волк. В отличие от любезнейшего брата, она не подала руки, как и не склонила лица перед Эленвен. Среди прочих приехавших в свите королевы присутствовала и гостья из Винтерхолда по имени Фаральда — альтмерка, ростом высокая и костью тонкая, с ладным станом, с густыми золотисто-лавандовыми чуть ли не до пят косами, огромными цвета раскалённого на солнце золота глазами и изящно-красивым лицом. Как рассказывал хорошо осведомлённый о происходящем в Коллегии Магов Кралдар, после гибели там двоих соглядатаев Эленвен так и не собралась направить новых, зато попыталась подрядить кого-нибудь подходящего из тамошних обитателей. Изо всех чародеев не побрезговала пригласить одну из двух альтмерок, нечистокровную, низкорослую и самого последнего чина, но её не отпустили, так что на прием уже в третий раз приезжала другая альтмерка — и, к тому же, не только Мастер-Волшебник, но и одна из умелейших мастеров Разрушения во всей Империи. Исходившая от неё почти осязаемая мощь — подобное Болгейр чувствовал в присутствии Вунферта Неживого, всякого из Седобородых, а иногда и Сибиллы Стентор, когда та не стремилась обуздывать свои чары — повергала присутствующих в почти нескрываемое смятение, особенно талморцев, и без того воротивших носы от нежеланной гостьи — это Болгейр ясно ощущал даже со своим самым посредственным сродством к чародейству. При первом знакомстве с Фаральдой Эленвен, рассмеявшись, во всеуслышание спросила, какие невзгоды привели альтмерку в «эту недружелюбную страну на краю света», на что та, посмеявшись с не меньшим презрением, ответила: «Я родилась в Скайриме и люблю нашу прекрасную землю.» Так что сейчас Эленвен лишь холодно кивнула в сторону Фаральды, а посла Хаммерфелла, представителя Хайрокского Верховного короля, и вслед за ними трёх солитьюдских банкиров приветствовала с заметно большей теплотой. Кажется, даже Болгейру улыбнулась более учтиво после того, как тот поцеловал её пахнущую мирром и амигдалом золотистую ладонь — хотя он предпочёл бы встать сапогом на эту изящнейшую из ладоней, да так, чтобы пальцы хрустнули, и кровь брызнула бы из-под переломавших их перстней. Самая обыкновенная алая кровь — точно такая же на цвет, вкус и запах, как и у всякого прочего эльфа, человека или зверолюда. Только долгий вздох помог удержаться от плевка под ноги. С усилием сглотнув, Болгейр кивнул в ответ и поскорее отвёл взгляд от некрасивого вытянутого лица со злобными раскосыми изукрашенными глазами и алеющими от румян острыми скулами в обрамлении увенчанного жёлтыми и рыжими камнями обруча с точно такими же крылами, как и на шлеме древней королевы. К счастью, за сегодняшний вечер эта напыщенная тварь более не обратит на него, Болгейра, ни малейшего внимания — а вот Элисиф ещё придётся сидеть рядом с ней. После того, как гости, разойдясь по отведённым им покоям, переоделись, после прочих невыносимо долгих приготовлений и молитвы Акатошу началось застолье. Зазвучали арфа и флета. Рассевшимся по местам поднесли чаши для омовения рук и полотенца, затем вынесли на середину трапезной столик, поставили на него котелок на треноге, разожгли внизу огонь, и один из подавальщиков принялся намешивать вино с водой и лимонным соком, добавляя по мере надобности тростниковый мёд, палочки корицы и прочие пряности. Наконец, установил поверх котелка решёточку, положил большую белую медовую голову и поджёг. Под всеобщие вздохи восхищения та истаяла в сине-золотистом пламени. Скоро по кубку напитка досталось каждому из сидевших за столом, а Эленвен напомнила, что на Саммерсете с древнейших времён ни один пир не обходился без этого пряного вина. Всё бы хорошо, да вот только вино это издавна считалось придуманным в Солитьюде, и было одним из любимых; талморцы всячески старались показать даже столь незамысловатым образом, что люди не способны придумать ничего своего. Болгейр и теперь попримечал стражей, потом игрецов и подавальщиков, постарался хорошенько запомнить каждого — впрочем, всё это были давно знакомые рожи — а также посчитал количество свеч и масляных светильников — как и следовало надеяться, всего этого сделалось заметно меньше. Значит, то ли часть подчинённых Эленвен отправила соглядатайствовать, то ли их отозвали или выдворили домой. Воск и жир жгут, поди, почти последние. Девятеро мужчин обслуживают пир, не меньше полудюжины стоят на крепостных стенах и у ворот, несколько девок возятся на поварне, верно? Сама хозяйка развлекает гостей. Около двадцати талморцев в этой крепости. Пожалуй, так. В лучшие времена здесь насчитывалось до тридцати, а то и больше народу. Затем принесли закуски: стебли тростника в меду, солёные огурцы размером с девичий мизинец, сушёные смокву и финики, плоды сикомора и ягодки мимозы в уксусе — как и всегда на этих приёмах, подавалось, кроме мяса и рыбы, почти исключительно привезённое с Саммерсета — или уж приготовленное по-саммерсетски, даже в середине зимы и ранней весной. Рулиндил и Ондолемар — причём последний имел вид самый обречённый и страдальческий — пробовали с каждого блюда прежде хозяйки и гостей. Едва трапеза успела начаться, как от дверей объявили об очередном прибытии: — Глава клана Чёрный Вереск, госпожа Мавен, с детьми. Хемминг вёл под руку мать, девица Ингун шла следом, а на несколько шагов позади и их телохранитель — здоровенный детина с наружностью и привычками головореза. Эленвен сделала то, чего никогда не сделала бы ради кого угодно иного из людей — наверное, и при приезде самого императора: поднялась из-за стола, подошла к Мавен и её детям и, тепло поприветствовав каждого, а Ингун даже одарив поцелуем в лоб, сама привела их к своему столу. Мавен с дочерью заняли места по правую руку от Виттории, а Хемминг расположился слева от Элисиф. Поймав взгляд Болгейра, ухмыльнулся. Болгейр спокойно перевёл глаза на Элисиф, потом на сидевшую рядом с ней Эленвен и, глянув на стол и взяв с ближайшего блюда ягоду смоковницы покрупнее, не спеша отправил в рот. После похлёбки из семян лотоса вынесли зажаренных в меду дроздов, зеленушек и лосося. Наконец, перед каждым едаком поставили по кубку прозрачного зелёного стекла со сладким саммерсетским пивом, в котором плавали кусочки хлеба и финики. Болгейру, вообще-то, весьма нравилось это пойло, в лучшую сторону отличавшееся от кислых северных вин и ячменного пива, так что он с удовольствием приложился. После недолгого разговора начались пляски, и на своём месте осталась только Элисиф. Болгейр подошёл к ней, встал позади. Скоро к столу вернулся Хемминг: — Моя королева, ты, вижу, тоскуешь. Идём! — Ты знаешь, я не выйду. Она отказывалась всегда — уже более двух лет она не выходила плясать ни по приглашению мужчин, ни в хороводах. То ли присутствие Болгейра, то ли не слишком большая охота досаждать удержали Хемминга от дальнейших приставаний, и он ушёл. Болгейр молчал. Скоро Элисиф, доев последние ягодки акации с ближайшего к себе блюда, пересела на одну из лавок у стены. После очередного вычурного хоровода к ней присоединились Гисли и Виттория. Стараясь не прислушиваться к их болтовне, Болгейр сосредоточил внимание на девичьей стройности и ладности стане Фаральды, обтянутом словно второй кожей тончайшим розово-золотистым шёлком  — та плясала теперь совсем рядом. Но скоро болтовня и пляски оказались прерваны. — Поверенный из Солитьюда с неотложной вестью, — объявил от дверей глашатай, и стражи пропустили гонца в палаты. Тот торопливо прошёл на середину помещения, оглядел присутствующих, даже не пытаясь высматривать кого-то определённого; объявил: — Срочное донесение из ставки. Генерал Туллий сообщает: Вайтран полностью отдан врагу вчера в середине дня. Событие это ожидалось давно, город находился в осаде с начала весны, а с того дня, как сдались одна за другой все крепости владения Вайтран — Рорикстедская, Ривервудская, Валтхейм, Греймур, Западная и Белая, падение последнего вайтранского оплота — самого населённого в Скайриме города, хотя и не самого укреплённого, сердца страны — сделалось неизбежным. Но Элисиф всё равно выслушала эту весть с явным смятением. Болгейр внимательно оглядел присутствующих, особо задержавшись на хозяйке, на Эрикуре и Мавен — и прекрасно понимая, что ни один из этих хитрых хорьков никоим образом не выкажет своего отношения. Уж год как сдан Фолкрит, уж первых дней месяца Восхода Солнца, с самых переговоров в Высоком Хротгаре как передан противнику Предел, а теперь и Вайтран пал. Не больше чем по седмице Довакину и его дракону понадобилось на каждую из крепостей. Остаются лишь Хьялмарк и Хаафингар. Никто и помыслить не мог, что после переговоров Довакин не только возвратится из Совнгарда с победой, но и вступит в действенный союз с тем драконом, ради пленения которого переговоры и состоялись. Балгруф и Туллий совершили просчёт, который уже обошёлся всем им слишком дорого — и обойдётся, уж можно не раздумывать, ещё дороже. Силы Легиона почти истаяли за последние два года, а, увидев, на чью сторону встал в войне Довакин, многие легковерные и сомневающиеся принялись покидать имперское войско и перебегать — от чего не спасали уже никакие меры по усмирению. Едва ли больше месяца потребуется на переброску войск к Морфалу и крепости Сноухок — а потом и к Драконьему Мосту. — Это конец. Дальше нас ждёт только отступление, — словно отвечая его мыслям, прошептала Элисиф. Виттория ухватила её под локоть, и вовсе не найдя слов. Болгейр подозвал гонца. Видя замешательство Элисиф, велел: — А теперь подробности. Пораскланявшись, молодой человек, звали которого, как помнилось, Бьёргюльфом, рассказал о последних днях осады, об учинённых драконом пожарах — странно, что город не выгорел весь, о ведении обороны на внешних воротах — о дальнейшем точных сведений пока не имелось, ясно было лишь, что замок взят. Легат Ульрике получила тяжёлое ранение, сейчас с отступающими силами направляется к границе Хьялмарка, о чём и рассказала в послании Туллию. Замок взят. Сразу несколько голосов вопросили, пытаясь предположить, как же Ульфрик поступит с Балгруфом. Все прекрасно помнили, что их матери, Ульфхильд и Дагни Серые Гривы, доводились друг другу родными сёстрами, но едва ли это убережёт Балгруфа и его детей от расправы. Мать старших, Фротара и Дагни, происходила из семьи анвильских графов, так что им, верно, придётся несладко, а вот мать Нелкира была внучатой племянницей Скальда Данстарского. Нелкира может и поберегут. А может и нет. Элисиф кивнула гонцу: — Благодарю тебя, — и вложила ему в ладонь три золотых. — Спроси у распорядителя о еде и ночлеге. Тот горячо поблагодарил, затем, заверив, что и без того всем доволен, раскланялся, отошёл. Болгейр шагнул следом, ухватил его за плечо, и, подведя к Рулиндилу, спросил об ужине и спальном месте. Рулиндил со всем возможным, словно из последних сил сдерживаемым недовольством, ответил: — Сей человек может изыскать себе место по своему усмотрению. Или же отправляться туда, откуда прибыл — ежели того возжелает. Намного грубее, чем было бы прилично, Болгейр сказал: — Довольно рожу кривить. Укажи, где ему разместиться. Рулиндил скорёжился ещё сильнее, потом процедил сквозь зубы, что место наверняка найдётся в отведённых для приезжей прислуги помещениях — если только генеральский гонец не нуждается в высокой постели и мягкой перине, а готов лечь на полу. Но Болгейр не собирался уступать, так что Рулиндиру пришлось отвести их в нужное место. Затем он, заверив, что слугам после пира принесут то, что останется на поварне, почти не скрывая спешки, ушёл. Болгейр позволил гонцу напиться из собственной фляги, потом ещё немного пораспрашивал его о вайтранском сражении, о потерях. И спросил, много ли людей взяли с собой Чёрные Верески. Оказалось, их охрана разместилась под несколькими навесами перед вратами крепости — странно, что их не запустили внутрь. Прибыть с таким запозданием, как они себе позволили — уже немалое оскорбление для других гостей и хозяев, но Верескам это совершенно сойдёт с рук, уж можно не сомневаться.