Опрокинутая зима

В трапезной вновь звучали флета и арфа. Фаральда сидела на скамье почти как на королевском престоле и смотрела то на игрецов, то в потолок, пока Эрикур старательно разливался перед ней. Банкиры обступили Витторию и Асгейра, Гисли с ничуть не скрываемой неохотой плясала с хайрокским представителем, как и Ингун — с Ондолемаром. Зато Хемминг вновь вился вокруг Элисиф. Болгейр поспешил к ним. — Идём же спляшем, Элисиф. — Не хочу. — Я настаиваю. Болгейр вмешался: — Госпожа ясно сказала. — Поди прочь, — бросил Хемминг, не удостоив Болгейра и взглядом. С глубоким вздохом Болгейр потёр ладонью крепко сжатый кулак, представляя, как тот врезается этому заносчивому пустоцвету в челюсть, как бьёт по красивому орлиному носу, и как разлетаются по сторонам брызги крови. Но ему так и останется тешить себя воображением. Элисиф повторила: — Хемминг, я не выйду. Но тот не желал отступать: — Что ж. Мне, пожалуй, тоже наскучили эти пляски… А, пустое! Элисиф учтиво и холодно уронила несколько малозначащих слов. Хемминг был куда более многословен. Произнеся ещё несколько замысловатых любезностей, он — в который уж по счёту раз — напомнил о главнейшем своём предложении: — Моя королева, решайся. Поженимся хоть послезавтра, хоть завтра. И сразу же отплывём в Нортпойнт. Или вернёмся с матерью в Рифтен, и уж она устроит, чтобы Братья Бури пропустили нас до самой границы. Ты ведь помнишь нашу усадьбу под Чейдинхолом? А то и спрячем тебя, или выдадим за служанку. Как тебе такое приключение? Он вновь поцеловал её руки, улыбнулся. Свет от ближайших каганцов прихотливо играл на его блестящих чёрных усиках и острой бородке, тонких бровях, длинных кудрях и в бёрстеновых глазах, на разноцветных шелках дублета, отражался от амефистов и червлёных иахонтов обруча и ожерелья. В Скайриме нашлось бы немало глупых девок и молодых вдовушек — и уж точно не меньше мужних баб — которые после одной такой улыбки кинулись бы выполнять любое его желание — и находилось, особенно в Рифтене. Элисиф с плохо скрываемой брезгливостью высвободила ладони из настойчивых пальцев: — С чего бы им вдруг пропускать вас? — вложив в голос ровно столько насмешки, чтобы было ясно, что не нуждается в пояснениях, спросила она. Но Хемминг посчитал нужным чуть ли не с игривостью пояснить: — За золото даже такие натасканные борзые, как ульфриковы Клинки Бури, пропустят хоть талморских соглядатаев, хоть имперских легатов. Это едва ли. Асгейр давно поведал Туллию о своих подозрениях насчёт того, что Верески, как Снегоходы и Эрикур, поставляли продовольствие, оружие и доспехи Братьям Бури — потому, само собой, по всем верным Ульфрику владениям любой из этого клана и их люди путешествовали без затруднений. Но Элисиф не стала высмеивать столь самонадеянное и лживое заявление. Ища поддержки, глянула на Болгейра, потом увидела, что к ним приближались Гисли, Виттория и Асгейр. Хемминг, похоже, проследил за её взглядом, потому что сразу же в его руке возникло колечко, которое он принялся надевать ей на палец правой руки. На несвободный безымянный. Элисиф резко высвободилась: — Довольно! Это уж наглость! С меня хватит, — и повернулась к подошедшим. Хемминг, вновь поймав её руку, вложил подарок в ладонь, а потом Болгейр со всей возможной сдержанностью ухватил его за плечо — и тот повиновался, шагнул назад, полоснув злым взглядом по лицу Болгейра, по Виттории и Асгейру. Когда он отошёл, Гисли выплюнула: — Ах ты драная шкура! Голодный хорёк, а! Ты почему не усмирил его, Болгейр? — Да как бы я это сделал, госпожа? — Кулаком, — весьма борзо и как о чём-то совершеннейше очевидном ответила Гисли, на что Асгейр весело хмыкнул, а Виттория не скрываясь захохотала. — Унмид не погнушался его уделать. А ты что же? Совсем недавно младший брат Асгейра действительно крепко повздорил с Хеммингом из-за своей полюбовницы, Ануриэль, управительницы Рифта и лесной эльфийки. Хемминг попытался соблазнить её, за что поплатился разбитым носом и несколькими выбитыми зубами. А, вздумав угрожать, ещё и сломанной челюстью и помятыми рёбрами. — Бросьте, госпожа Гисли. В другой раз. Ни к месту сейчас такое, — неохотно ответил Болгейр. Позже Элисиф отдала ему на хранение хеммингов подарочек. Кольцо оказалось с двумя гранатовыми камушками и одной розово-серебристой жемчужиной между ними, а на внутренней стороне обнаружилась надпись на старом бретике: «Красавица — меч, разрубающий жизнь.» Уж не настолько Элисиф красива, чтобы одним своим обликом разрубать чью-то жизнь — скорее, совсем и не красива, вопреки заверениям придворных виршеплётов и сказителей, а вот её состояние в три четверти стольного владения, её происхождение по прямым линиям от Исграмора, Харальда Драконоборца и Тайбера Септима, а уж особливо ближайшее родство с последними королями и права на престол делают её весьма желанным приобретением, особенно для таких дворняжек с водицей вместо крови, как Чёрные Верески. Алчность их, стремление ко власти и жажда обогатиться превышали всякое разумение и имели широкую известность. Едва ли найдётся что-то более выгодное и многообещающее, чем супружеский союз наследника клана с королевой, так ведь? Рифтенский соглядатай докладывал и о тёмных противозаконных делах Мавен, её братьев и сыновей; знал обо всех этих сообщениях и Туллий, но указания из Сиродила и непреклонные условия Эленвен вынудили его поставить Мавен местоискательницей на престол Рифта в случае передачи того под руку Империи во время переговоров на Высоком Хротгаре. Потом в трапезную принесли столики для игры в шахи и в Прохождение, расставили в должном порядке костяшки. Почти половина гостей собралась у первого, остальные — у второго, а играть взялись Эрикур против Мавен и Ингун против одного из банкиров. Сев за продолговатый низенький столик с разделённым на тридцать четырёхугольников игровым полем и взяв кости в виде помеченных палочек, Ингун чуть ли не впервые за вечер проявила хоть какие-то заметные чувства и немалое воодушевление — похоже, эта игра ей страшно нравилась. Гости и хозяева учтиво следили. Первая стража на две трети вышла, но до начала второй и, следовательно, до второй перемены, оставалось ещё изрядно времени. Скоро Элисиф и Гисли отправились прогуляться во внутренний двор, Болгейр последовал за ними. Солнце всё так же обнималось с соснами, почти не сдвинувшись — и провисит так почти до конца второй стражи, прежде чем неспешно уплывёт за край гор. Шумел в ветвях ветер, щебетали пташки. Посреди двора благоухали цветники, а в дальней стороне стоял высокий дом, в котором жила Эленвен. Внизу там располагались просторные светлицы, убранные, несмотря на сиродильский образец зодчества, по-саммерсетски — ковры, столики и стулья хозяйка привезла с островов. Наверху, в нескольких опочивальнях и трапезной, Болгейр бывал очень давно, ещё при предыдущих хозяевах, но говорили, что на поставцах там, кроме ценной посуды и книг, найдётся несколько каджитских, данмерских и человеческих черепов, щедро украшенных росписью и пересыпанных сухими цветами. Гисли первым делом обругала Эленвен с её подчинёнными, потом Эрикура и Хемминга, и только потом — Братьев Бури с их удачливостью. В обычное время немногословная, если не сказать, скрытная, в присутствии самых близких она часто делалась непомерно болтлива и несдержана на язык. После нескольких кругов по двору Элисиф сердито сказала: — Довольно, Гисли! Я думаю о том, как бы вызволить Идгрод с детьми из Морфала. Верно, не захочет она покинуть город, даже если просить в письме, чтобы немедленно они выехали в Солитьюд. — Не захочет, — живо согласилась Гисли, потом помолчала. — Знаешь… Пускай Фолк напишет об том Асльфуру. Следует действовать через Асльфура. — На что мне Фолк в таком деле? Сама напишу, — с почти тем же выражением ответила Элисиф. Она до сих пор переживала и злилась из-за того, что многие придворные по-прежнему, как и в день вступления на престол, считали её малым дитём, не способным на самостоятельные решения. Фолк всячески старался скрыть это, но был из числа таковых, как и Эрикур, как и Брюлин, как и Сибилла. Как и казначей, конюший и стольник… Как и он сам, Болгейр. Поджав губы, Гисли промолчала, оглянулась на Болгейра. Встретив ободряющий взгляд, покрепче ухватила Элисиф под локоть и завела разговор о слухах насчёт судьбы Ондолемара при взятии Маркарта: — Любопытно, от того ли он такой несчастный, что Галмар сломал ему нос, или от того, что выбил зубы? Жаль, рта не раскрыл за весь вечер. Я бы посмотрела! — Нехорошо так злорадствовать, Гисли. На войне может случиться что угодно. — О, несомненно! — Я осуждаю Галмара. А ты словно бы одобряешь его, — холодно ответила Элисиф, потом повернулась к Болгейру. — Да и ты тоже. Болгейр с благодушной усмешкой сказал: — Конечно же, осуждаю, госпожа моя. Сломанный нос и выбитые зубы — слишком мало для этой ушастой образины. Под конец второй перемены подавальщики разнесли лекарственные пряности и зубную мазь, вслед за тем Эленвен вручила каждому гостю по подарку. Элисиф досталась амефистовая в виде цветка лотоса красильница, Виттории — красильница багряного камня в виде сидящей кошки, Мавен — ложечка для притираний, Гисли — позолоченное или золотое круглое зеркало на ручке в виде стебелька лотоса, а Ингун — вчерашний столик с полем для Прохождения. Когда Болгейру досталось самого скромного вида кручёное серебряное запястье, он окончательно уверился, что Эленвен раздаёт вещицы из собственного ларца и взятые у подчинённых. Уже утром, проводив гостей длинной речью о могуществе Доминиона и неизменном радении его о дружбе с Империей Сиродил, Эленвен с почти искренним огорчением закончила: — В связи с последними событиями я вынуждена признать, что наша встреча в этих стенах состоялась в последний раз. На что Гисли без малейшей попытки понизить голос выдала: — Мы все тоже этому рады. Обратный путь оказался не столь благополучным. На ближайшем привале Гисли вышла на середину поляны и похлопала в ладоши: — Полагаю, любезные мои господа, всякий из вас страшно негодует по поводу моих последних обращённых к любезнейшей Эленвен слов. Прозвучали они так, словно бы я приветствую победы Братьев Бури… Да будут мне свидетелями Восемь и Один, что отнюдь не приветствую. Но питать уважение и почтение к талморской своре, что присосалась к нашей земле, словно к Боэтии — девяносто девять её любовников — это мать глупости. — Ну довольно, Гисли! — воскликнула Элисиф. Кое-кто возмущённо зароптал, а Эрикур, за время этой речи подходивший к сестре всё ближе и ближе, сделал последний шаг и отвесил ей подзатыльник, затем под её пронзительный злобный визг ухватил за косу и собрался, видно, хорошенько оттаскать, да только Гисли, встретив каблуком его голень, ещё и успела извернуться и плеснуть ему в лицо из припасённой в кулаке склянки. Остро запахло кошачьей травой и мятой, а Эрикур взвыл. Насилу их растащили. Болгейр, не сдержавшись, огрел Эрикура по уху да встряхнул как следует, на что тот разразился угрозами. Болгейр, не дослушав, огрел его во второй раз и напутствовал: «Ещё чего! Примолкни!» Успокоительное снадобье, которое Эрикур потом старательно вытирал с лица и одежды, и которым пропах насквозь, вовсе не помогло ему остыть, так что Болгейр до конца привала не отходил от него, а Асгейр придерживал за плечо, пока тот не сел на коня. Съехав на дорогу к Солитьюду, путники повстречали три свежих пепелища и одно бушующее пожарище на месте усадеб и небольшого поселения землепашцев. Справившись в Вайтране, драконы взялись и за Хаафингар.