Пять любовных коротулек, чтобы скрасить вашу рабочую недельку

(все названия растений абсолютно реальны) Великие стены Маас’ковского университета повидали многое: первую великую войну магов, вторжение драконов, восстание дружин, но, пожалуй, они еще ни разу — за всю свою многовековую историю — не слышали такого идиотского ржача. У Костьки всегда такой смех, слегка с прихрюком. — Ну ты и дубина, Елкин, — говорит он, утирая слезы.  — Да чего сразу дубина-то? — говорю я, оборачиваясь и пуская свет от огонька у меня на ладони ему в лицо. — Подумаешь, перепутал ингредиенты. Что я, виноват, что ли, что все эти травы на одно… эээ… лицо? По мне так ебельмания желтошиповая от майхуениопсиса яйцевидного ничем не отличается… — Да ну тебя, — возмущается Костька, загораживаясь от вспышки, — скажи еще, они на аморфофаллус вонючий похожи. — Конечно похожи! Вот вместе с опунцией хуажопензис все и похожи.  Я гордо шествую дальше по тёмному коридору, пропустив мимо ушей бурчание, подозрительно похожее на: «Сам ты хуажопензис, Елкин». Стеллаж за стеллажом, мы углубляемся в самое сердце запретной для студентов секции книжного королевства. — Долго еще? — говорю я, остановившись на очередной развилке. Костька водит пальцем по карте: — Три поворота налево, потом направо, а там уже. И правда, уже. После указанных поворотов в свете моего огонька вспыхивает гигантский натертый до блеска герб университета. Мы стоим, раскрыв рот, вглядываясь в сотню наших отражений. — А вот и она, — шепчет Костька горячо — в самое ухо. На небольшом постаменте прямо под гербом и в самом деле стоит она — Книга Запретного Знания.  Костька шагает на ступеньку, но застывает: — Ну что, кто первый? Улыбка у него слегка шальная, а глаза сверкают в темноте совершенно демонически-искусительно.  Я весь в поту. Вляпаемся, опять вляпаемся. Зачинщик, как всегда, он, а дубиной буду, как всегда, я. Но разве я могу ему отказать? — Давай вместе, — говорю, ступая ближе. Пальцы наши почти соприкасаются, когда мы опускаем их на потертый кожаный корешок. Секунда. Две. Три. Мы облегчённо выдыхаем… Рано. Вокруг нас взрывается сноп искр, оборачивая постамент и герб сеткой полыхающих охранных заклятий; мы рвемся в разные стороны, пытаясь найти брешь, но клетка совершенна, создана тысячи лет назад магами в тысячи раз сильнее, чем два хуажопензисных выпускника. — Что делать будем? — спрашиваю я, когда становится ясно, что выбраться самостоятельно у нас ума не хватит. — Погоди, вон тут на постаменте что-то написано. — Костька нагибается к серебряной табличке: — «Прежде чем касаться запретного знания руками, докажите чистоту ваших помыслов. Защитное заклинание может снять только поцелуй истинной любви». — Чего? — я аж подпрыгиваю. — Какой-такой любви? Костька пожимает плечами: — Истинной. Я сажусь на ступеньку — ноги не держат. Вот сейчас-то все и выяснится. Сейчас-то мне и наступит майхуениопсис яйцевидный. И угораздило же влюбиться в этого отличника, наследника зельеварной империи, а по совместительству лучшего друга. Никогда я не посмею признаться: перспектива потерять его — хуже угрозы исключения из универа. — Еще чего, — говорю, пытаясь незаметно сколдовать румянец со щек. — Разбежался. Не буду я никого целовать. У меня и истинной-то любви нет… Костька долго молчит. Наконец говорит: — А у меня есть. — Вздыхает. Подходит близко, смотрит на меня — через наше отражение в блестящем гербе: — Ну хочешь, наколдуй мне чью-нибудь рожу. Кто тебе из наших нравится? Лизка? Полина? Евлампия? Дурак. Да ведь они мне как трава — все на одно лицо… Но он смотрит так тревожно, уже без своего демонически-искусительного блеска, что я киваю: это для меня исключение из универа — всего лишь очередная неудача в жизни, а для него — семейный позор.  — Лизка, — говорю. — А ты кого наколдуешь? Он грустно улыбается: — Так я тебе и сказал. Мы колдуем иллюзию. Ну, он колдует, а я провожу руками, очерчивая в воздухе его профиль. Готово. — Фу, — говорю на всякий случай, стараясь не облизываться в предвкушении. — Все равно противно.  — И мне, — эхом отзывается Костька. Становимся друг напротив друга. «Друг» напротив «друга». Позорный я друг. Но ненавидеть себя буду позже. Утром. Завтра. Всю жизнь.  Сейчас — Костькины губы. На моих. Нежно. Так, что никакое запретное знание не сравнится: ни ветер в волосах при полёте, ни соль воды на губах при глубоководном дыхании, ни жар на ладонях при создании огня. — Противно? — спрашивает он, чуть отстраняясь. — Еще как, — шепчу я, не в силах открыть глаза. Он тихо усмехается: — Тогда почему это, Елкин, у меня рожа своя? Резко открываю глаза — он смотрит куда-то поверх моей головы. Оборачиваюсь и — елки-метелки! — вижу его лицо, сотню раз отраженное в зеркальной поверхности герба.  — Я… да я… да ведь я… — начинаю я мямлить, мысленно прикидывая, сколько времени нужно держать голову в унитазе, чтобы утопиться, и только тут замечаю… — Эй! А почему у меня своя? Сердце стучит барабаном, а глаза, видимо, такие огромные, что Костька прыскает своим фирменным смехом: — Ну ты и дубина, Елкин! — А отсмеявшись, целует снова. Только теперь мы оба знаем — это без иллюзий. — Да что ж это такое! — грохочет возмущённый голос из глубины библиотеки, и мы расцепляемся. Все-таки с ректором шутки плохи. — Мы только одним глазком, Вениамин Валерьянович, — честно говорит Костька. Ректор машет руками в гневе: — Я, конечно, предполагал, что Вы, Метелкин, захотите прочитать запретное знание, но чтобы устраивать тут с Елкиным такое непотребство! — Да ведь тут написано, — встреваю я. — «Защитное заклинание может снять только поцелуй истинной любви…». — К знаниям! — гремит ректор, потрясая посохом. — Там написано «Любви к знаниям!» Книгу вы должны были поцеловать, идиоты! — Там написано «к знаниям»? — спрашиваю я Костьку обалдело. — Может и написано, — пожимает Костька плечами, а глазами сверкает на меня демонически-искусительно.  Вот ведь аморфофаллус вонючий! Но я не в обиде. Пришел за запретным знанием, вот и получил. Теперь главное — практиковаться в изученном. Много и с чувством. Повторение — мать учения, это еще Вениамин Валерианович говорил.