Ivory tower

От Винтерхолда Харальд ожидал немного: пронизывающего до костей холода, щепотку давящего уныния и самую малость окутавшей весь холд безысходности. Его одолевали не самые светлые мысли на пути к новому месту работы, но он уже давно перешагнул тот этап, когда любую возможность встречал с оптимизмом. Винтерхолд был всего лишь способом достойно уйти из Синода, попутно отдавив мозоли главе конклава, который имел свои счеты с Коллегией, и оказаться на безопасном расстоянии, когда подготовленный "подарочек" бывшему начальнику рванёт. Харальд планировал поработать там пару лет, наладить связи, прощупать обстановку, а дальше действовать по обстоятельствам: в перспективе можно даже стать магом-советником какого-нибудь молодого прогрессивного ярла, но Харальд не хотел загадывать наперёд. Основной его целью было устроиться, обжиться в Коллегии, получить хорошие рекомендации и завести несколько полезных знакомств, без которых в тесном магическом сообществе магофобного Скайрима жить будет очень трудно. Конечно, он не сразу получил добро даже на встречу с управителем — всё же, местные маги всегда пресекали любые попытки общения с членами Синода и Лиги Шепчущих, — однако на руку сыграло и наличие звания мастера-волшебника, и то, что новости о его ссоре с главой конклава быстро разнеслись в нужных кругах, и то, что за него поручился Финис Гестор, старый знакомый ещё с Даггерфолла. А дальше… при встрече Харальду удалось убедить их и в своем мастерстве, и в том, что мосты с Синодом сожжены окончательно. Пусть само место оставляло желать лучшего, Харальду повезло с коллегами. Он почувствовал это не сразу, но и первое впечатление было сугубо положительным. Мирабела Эрвин, маленькая деловитая женщина с хваткой волкодава, ему понравилась, несмотря на то, что первое время подозревала его в шпионаже в пользу Синода, а архимаг Арен... хоть он и казался очень погружённым в свои мысли, Харальд не смог бы назвать его безобидным: всё же, будучи тёмным эльфом, возглавлять независимую Коллегию магов в Скайриме, где волшебникам едва ли не вслед плюют, а колдунов-призывателей иногда норовят линчевать, сможет не каждый. Финиса Харальд и так знал, хоть тот и постарел и облысел со дня их последней встречи, а Фаральда, мастер школы Разрушения, удивила довольно-таки тёплым отношением. Толфдир, который решил на старость лет заняться исследованиями и заменой которого Харальд стал… что ж, его решение завязать с преподаванием было мудрым. Была ещё Нирия, которая всецело подтверждала стереотипы об альтмерах, Энтир, который показался Харальду не самым надёжным обитателем Коллегии, Колетта, просто "очаровательная" "бабулька", принявшая его за студента (на самом деле, они с магистром Маренс были примерно одного возраста, но эльфийская кровь давала Харальду преимущество), Древис Нелорен, который был, кажется, немного не в себе (как и все иллюзионисты), и Ураг гро-Шуб, который вселял трепет больший, чем те "великие тайны", которые он охранял. С большинством коллег у Харальда сложились хорошие отношения, а с Мирабелой, Финисом и Фаральдой — даже вполне себе дружеские, и одиноким Харальд себя не чувствовал. Морально. Физически же… Сорок девять лет — для человека возраст солидный, но Харальд человек лишь наполовину: телом он был молод, душой ещё моложе, и оба эти аспекта требовали своего, а выбор в Винтерхолде отсутствовал как понятие. С Фаральдой и Мирабелой приятно было поболтать и обсудить магическую практику за кружечкой чего-нибудь согревающего, но дальше дружеской болтовни общение зайти не могло по личным причинам. Финис и в лучшие годы не был в его вкусе, а уж теперь… нет, точно нет. Энтир мог бы сгодиться, но лесной эльф хорошо умел игнорировать очевидные намёки, поэтому Харальд отстал от него. Связываться с данмером-иллюзионистом даже не пробовал, надежнее уже переспать с призванным дреморой: от даэдра хотя бы ясно, чего ожидать, а вот с немного двинутым Древисом не угадаешь, когда ебанёт. Жителей Винтерхолда Харальд не рассматривал — как не пьяница, так женат, — а ученики… неравные отношения с привкусом принуждения точно не входили в число его тайных желаний. Конечно, Харальд думал не только о сексе, но он же живой, здоровый мужчина, а не повёрнутый альтмер с промытыми Талмором мозгами! Прошло чуть больше полугода, прежде чем Харальду посчастливилось сойтись с заезжим художником, который планировал сделать здесь серию этюдов, изображающих Коллегию и окрестности. Мирабела поначалу заподозрила, что тот может быть шпионом Синода или Шепчущих, но сменила гнев на милость довольно быстро: нельзя так достоверно подделать увлечённость и вдохновение, нельзя изобразить мастерство... Харальд как-то сделал ему экскурсию по Коллегии (по той её части, что доступна для посторонних) и пару раз сопровождал его во время вылазок в ледяные пустоши, когда не вёл занятия: в другом случае торчать на морозе ради каких-то там картинок показалось бы ему безумием, но когда Эйвинд восторгался тем, как тут красиво — "здесь небо цвета морозного удовлетворения, Харальд, поразительно!" — можно было и потрудиться отогнать от пресловутого камня Башни парочку ледяных привидений. Это — и совместные вылазки, и сам Эйвинд — стало прекрасным способом отвлечься от рутины, но, как и всё хорошее, быстро закончилось: Эйвинда ждал Солитьюд, Синий дворец и прочие достопримечательности столицы. Король Торуг, говорят, любит всяких деятелей искусства, и художнику, тем более, такому талантливому и добродушному, были бы рады. Эйвинд оставил на память автопортрет, удивительно похожий на оригинал: пусть черно-белый рисунок не передавал цвет его неповторимо-солнечных рыжих волос и общую яркость, на бумаге отпечатались и смешливое выражение глаз, и заразительная улыбка, и россыпь веснушек на лице… вряд ли Харальд когда-нибудь будет ностальгировать, глядя на подарок, но последний знак внимания оказался приятным. После рыжего художника Харальду не везло — в Винтерхолд не так уж часто наведывались интересные и одновременно привлекательные мужчины, а в те несколько раз, что Харальд выезжал в Виндхельм по делам Коллегии, времени на себя как-то не находилось. Если не считать специфический опыт с Авгуром Данлейнским, то Харальд был один. Неудивительно, что он изголодался по телесному теплу. Весной двухсотого, спустя два года после того, как Харальд впервые приехал в Винтерхолд, талморское посольство прислало запрос. Госпожа первый эмиссар Эленвен рекомендовала господину архимагу Арену принять одного из её подчинённых в качестве советника. Конечно, ради обмена опытом. Конечно, во благо Коллегии. Конечно, отказываться не стоило. Если архимаг отреагировал довольно флегматично, то Мирабела была в ярости. Харальд знал, что эта женщина — сгусток высокоорганизованной энергии, но не подозревал, что эта энергия может быть настолько убийственной. Если бы можно было убивать одной силой мысли, тот советник скончался бы, даже не выехав из посольства. Однако он доехал в целости и сохранности. Удивительно, если учесть, что по всему побережью несколько дней бесновался шторм. Понаблюдать за свежим эльфийским мясом, заброшенным в самый холодный и самый закрытый холд, стянулись почти все. Харальд разрешил четверым оболтусам Финиса, новой группе, пропустить часть занятия: школу Изменения они изучают дважды в неделю, успеют наверстать, но когда они ещё посмотрят на то, как господин талморец наперекор ветру тащит свою надменную тощую задницу по знаменитому наполовину развалившемуся мосту, который к тому же покрылся тонким шаром очень скользкого льда? Харальд и себе не отказал в удовольствии, поднявшись на балкон зала Поддержки. — Ты скрестила пальцы? — усмехнулся Харальд, чуть наклонившись к Мирабеле: из-за ветра он и самого себя едва расслышал. — Честно говоря, я надеюсь, что он не дойдёт, — с каменным лицом сообщила Мирабела. — А если всё-таки дойдёт, то пожалеет, что не потерялся по дороге. О, Харальд даже не сомневался, что магистр Эрвин может легко организовать господину талморцу филиал Хладной Гавани на Нирне. Он понимал, почему: двое её братьев погибли на Великой Войне. Обоих пытали талморские дознаватели, останки одного скормили псам на глазах у товарищей, другому отрубили кисти рук и просто оставили умирать. Ненависть к Талмору прочно засела у Мирабелы в душе, и за излишние предубеждения Харальд не мог её винить. Впрочем, новоявленный господин советник и без этого смог бы заслужить свою порцию ненависти. На самом деле, если не брать в расчет надменную мину, Анкано казался красивым. Длинный нос с горбинкой, вытянутое лицо и выступающие острые скулы, гладкая золотистая кожа, большие глаза, кажущиеся подведёнными из-за тёмных густых ресниц, всегда аккуратная причёска, которую так и хотелось немного подпортить какой-нибудь небрежностью... Харальд питал слабость к эльфам. Особенно к альтмерам — высоким, жилистым, напитанным магией и непробиваемой верой в собственное превосходство. Он плохо знал каноны классической альтмерской красоты — вполне возможно, по этим самым канонам господин талморец считался страхомериной, потому-то его и сослали подальше, — но лично ему Анкано нравился. Внешне. Если бы молчал. Оставалось только удивляться, как тот дожил до своего возраста с таким-то характером. Да, не всех боги наградили лёгким нравом и умением адаптироваться, но так старательно наживать врагов… на месте Анкано Харальд, наоборот, вёл бы себя милее служителей Мары и пытался завести друзей хотя бы среди своих же, но талморец даже на других меров смотрел свысока. Даже на Фаральду, мастерству которой завидовали все, кто хоть немного смыслил в боевой магии стихий. Быстро стало ясно, что господина советника послали сюда не только шпионить… скорее, просто послали, чтобы убрать его недовольную рожу с глаз долой. Или за какую-нибудь провинность. Харальд знал эту схему: наверняка он был отпрыском какого-нибудь старого и знатного рода (наверняка не старшим и не наследником, но всё же частью семьи, портить отношения с которой эмиссар не хотела), наверняка накосячил где-то, и эмиссар, чтобы не устраивать скандал с высылкой обратно в Алинор, решила просто задвинуть Анкано подальше — заодно отправить надзирателя в закрытую и таинственную Коллегию. В Синоде постоянно так делали, если не могли изгнать из конклава — переводили в филиал где-нибудь в глуши, отправляли на совершенно безнадежные задания… Скорее всего, Анкано и сам всё понимал. Потому и ненавидел всех вокруг. А все ненавидели его в ответ: преподаватели и учёные демонстративно прекращали разговоры, стоило тому появиться в зале, делали каменные нечитаемые лица и говорили с ним с подчёркнуто холодной вежливостью, а ученики, обе группы, быстро подхватили манеры старших. Вся Коллегия играла в игру "Кто лучше заигнорирует талморца сегодня" и одна только Мирабела выбивалась из общей картины: уж она-то не стеснялась показывать свою неприязнь в открытую, постоянно напоминая, что Талмору здесь не рады и что ему закрыт вход в зал Поддержки, где жили преподаватели, и в верхнюю часть Арканеума, и вообще на территории Коллегии он пустое место. Анкано отвечал на её шпильки с неожиданным для альтмера жаром. Обычно они так держались за свой этикет, что не отвечали на грубость грубостью, часто вообще не отвечали, чтобы не опускаться "до примитивного уровня" — награждали обидчика холодным взглядом и молча уходили. Этот же упражнялся в красноречии, не стесняясь, и даже Фаральда, которая была довольно толерантна ко всем без исключения, особенно к своим сородичам, удивлённо и возмущённо вскидывала брови, заслышав очередную перепалку. “Неприемлемо”, — так и читалось в её взгляде, хотя Фаральда, деликатная и тактичная, ничего не говорила. Харальд понимал, почему тот отвечал Мирабеле, почему огрызался на учеников и почему, стоя у колонн в зале Стихий и наблюдая за лекциями, постоянно обращал на себя внимание цоканьем языка, недовольным вздохом, скрипом подошвы ботинка о переливающийся бликами камень. Стылое одиночество в толпе порой было хуже открытой ненависти — тихо сводило с ума и заставляло безотчетно совершать бессмысленные действия, только бы заметили. Это одинаково действовало и на людей, и на меров, и, как выяснилось, на талморских агентов. Впрочем, Анкано занимался не только тем, что издавал странные звуки и пугал своим неожиданных появлением учеников. Всё он вынюхивал, чем занимаются здесь, какие исследования проводят… Харальд подслушал, как он докапывается до Арнела и его работ по старым зачаровательным рунам, которые больше не используются в практике, а потом подговорил двух учеников, близнецов-нордов Борвира и Рунди, поделиться с господином советником своими соображениями относительно затеянного ими студенческого проекта, раз уж тому так интересно, чем заняты скайримские маги. Будь Анкано чуть более вежлив и тактичен, братья-акробаты затрахали бы ему мозг своим магически охлаждённым мёдом, как они иногда поступали с бедным Финисом, но господин советник, послушав их от силы пять минут, рявкнул: — Мне это неинтересно! — и сбежал безо всякого благовидного предлога. Впрочем, мёдом он всё же заинтересовался, вполне себе обычным, без охлаждения и прочих примочек. Покупал Анкано наверняка у Энтира, потому что больше не у кого, а сам он в город спускался редко... Харальд как-то застукал его за распитием: при полных лунах не спалось, и он решил прогуляться по верхней галерее, чтобы освежить голову и избавиться от тошнотворной духоты, окутавшей отчего-то мысли, а затем вдруг заметил долговязую фигуру в длинной робе, прячущуюся от ветра за колонной. Из тени наблюдая за тем, как Анкано пил прямо с горла , Харальд не сдержался и хмыкнул, привлекая к себе внимание. Эхо пролетело по пустой галерее беспокойной пугливой птицей, и Анкано, безотчётно заведя руку с бутылкой за спину, стремительно обернулся, так, что полы робы громко хлестнули его щиколотки. Мгновение он смотрел на Харальда, решая, как себя повести, а потом выпрямился, расправил плечи и вскинул подбородок. — Что ты здесь делаешь? — спросил он требовательным тоном, каким спрашивают дознаватели на допросе. — Бессонница. Что насчет тебя? — Аналогично. — А то было, наверное, снотворное? Анкано скривил губы и сузил глаза, будто разговаривал с огромным злокрысом, недостойным даже пинка. Только впалые щеки его горели, и это было заметно даже в неровном магическом свете. — Именно. Ах, эта непробиваемая уверенность, говорящая : "Не тебе меня судить, убогий". Поразительно! — Что ж, могу посоветовать снотворное из Хелгена. Со вкусом можжевельника! — Я и не сомневался в твоих познаниях в этой области, поэтому избавь меня от сомнительного удовольствия слушать о... Харальд посмеялся сначала над этой попыткой перевести стрелки, затем над изменившимся выражением обычно надменно спокойного лица. Будучи полукровкой, он в своё время каких только мерзостей не слышал, и не было лучшего способа ответить на словесное оскорбление, чем рассмеяться. Смех всегда работал безотказно: умник, ожидавший бурной реакции, криков и ответных оскорблений, терялся и неизбежно проигрывал, чувствуя себя глупым, невоспитанным кретином, который сказал несусветную чушь. Он окинул Анкано долгим изучающим взглядом: от острых носков форменных сапог, задержавшись на блестящей бляхе ремня, скользнул по узорам и застёжкам на груди и остановился на красиво очерченных губах, сжатых в тонкую полоску. Каково было бы… — Доброй ночи, Анкано. На хорошо сложенного и привлекательного мера Харальд, за неимением других кандидатур, положил взгляд с самого начала, но всерьёз соблазнить? Талморца? Зажечь в его взгляде похотливый огонь, пустить жар в его вены? Это звучало как достойный вызов.