Ivory tower

Для самого себя Анкано вынужденно признал, что нынешний его партнёр достаточно хорош — иначе Анкано и не взглянул бы в его сторону и не стал бы с ним спать. Сообщать об этом он, конечно, не собирался: людское тщеславие в его глазах было явлением довольно жалким и раздражающим, потому что произрастало порой из одной единственной похвалы и держалось очень и очень долго, делая характер скверным… впрочем, в этом случае сквернее некуда — Харальда и с большой натяжкой не удалось назвать бы смирным и покладистым. Возможно, именно поэтому здесь и сейчас он казался так хорош телом и не только. Анкано, верно, привлекла экзотика — причудливая смесь данмерской, подарившей красноту глаз, серовато-бледный оттенок кожи и характерную для меров изящность, и нордской, что дала о себе знать крепостью мышц и физической силой. И, очевидно, убогим чувством юмора. И Харальд был талантлив, пожалуй — не для нордского вымеска талантлив, но действительно одарён в магии Изменения. Личные качества, впрочем, интересовали Анкано куда меньше тела. Молодого, сильного, пропитанного магией и энергией — если отрешиться от альтмерских канонов (ах, будто бы Анкано часто им следовал!), то красивого тела и привлекательного лица с темными, пронзительными глазами и резкими, по-мерийски тонкими чертами. И горячих, требовательных в меру тонких губ. И сильных, покрытых очень светлыми, а оттого почти незаметными волосками, рук с цепкими пальцами, впивающимися в бедра. Им не особо нужны долгие прелюдии: Анкано не хочет тратить время, которого у них нет, и Харальд, судя по всему, поддерживает такой подход. Он всегда действует довольно быстро, когда дело доходит до раздеваний, хотя иногда и красуется, медленно открывая очерченные под кожей мышцы рук, и спины, и впалого живота. Анкано же умеет избавляться от форменной робы со всеми её застёжками и пряжками без лишних трудностей. Обязательный элемент их недолгой подготовки — звуковой барьер, который обычно берёт на себя Харальд. Анкано, пока он плетёт заклинание, ведёт руками по его спине, от вздрогнувших лопаток вниз, к серовато-бледным ягодицам и напряжённым бедрам, потом возвращается наверх, скользит по часто вздымающейся груди и чуть пощипывает соски. У него интересная кожа: по-человечески мягкая, но по-данмерски горячая и упругая. Харальд едва слышно ахает, разводит руками. На стенах вспыхивает и гаснет покров барьера. Взгляд у него горящий и немного дикий, но всё же не тот. От того Анкано бросает в дрожь совсем не возбуждения, этот же хочется видеть и впитывать, чувствовать всем телом. Харальд толкает Анкано на скрипнувшую кровать, напоследок ощутимо прикусив шею, нависает над ним, трётся налитым кровью и истекающим предсеменем членом о бедро и глухо стонет, уткнувшись ему в висок. — Опять твой лосьон… — Заткнись, — беззлобно и даже не раздражённо отзывается Анкано. Чем ему не нравится запах лосьона, не ясно и не важно. Харальд в ответ смеётся, опалив дыханием кожу. Мерийские уши гораздо, гораздо удобней ласкать: они на порядок чувствительней, и Харальд знает, что делает, когда обводит языком и посасывает то кончик уха, то мочку, то дразнит, щекоча влажные следы прохладным дыханием. У него уши едва заметно заострённые, маленькие и плотно прижатые к черепу, у Анкано — форма, соответствующая альтмерским стандартам. — Будь чуть настойчивей, ну же, — требует Анкано, хотя голос немного прерывается: даэдров полукровка знает, что делает. Крупная, сильная ладонь ложится на горло, а губы спускаются вниз, обхватывают поочерёдно соски, покусывают, обводят, играют… колкая щетина дразнит кожу, а рот спускается всё ниже, ниже. Член, вставший и приятно ноющий, упирается в чужую шею. Анкано нравится эффект, достигаемый лёгким удушьем — когда рука исчезает, огладив напоследок ключицы, голова от прилива крови становится лёгкой и пустой, а одеревеневшие немного мышцы наливаются силой. Харальду, напротив, не нравится — и это мягко сказано: когда Анкано попробовал такое на нём, он схватил его запястье и сжал так, что оставил зеленоватые синяки… и одним тем взглядом прошиб насквозь, будто огненной стрелой. Анкано подозревает, что это связано со шрамом на шее, тонким, достаточно глубоким у своего начала, но совсем неощутимым у конца. Будто кто-то не сумел закончить дело — его действенно и окончательно прервали. Он не хочет спрашивать: не намерен лезть в душу. Не те у них "отношения". Харальд оглаживает его бёдра: ведёт чуть шершавой ладонью по внутренней стороне, сначала намеренно избегая паха, а после обхватывает вставший, почти лежащий на животе член, пальцами. Никогда не берёт его в рот — видимо, принципиально? — но руками умеет ласкать так, что Анкано, забывшись, толкается в его ладонь и стонет, прикрыв глаза и комкая простыни. Харальд чувствует тот ритм, который Анкано предпочитает, двигает всё быстрее, задевая большим пальцем головку и размазывая предсемя, но пережимает, дразня, у основания, когда Анкано близок к развязке. Почти доведённый до пика и разочарованно, требовательно ищущий новых ласк Анкано, верно, лёгкая добыча: он чаще всего оказывается снизу. Он и не против, хоть вырисовывающаяся тенденция немного, совсем немного напрягает. Анкано нравится — иначе он не продолжал бы. Не позволял бы растягивать себя пальцами, смоченными в жирной мази без запаха, не закидывал бы после на плечи и вторую ногу, не приподнимался, открытый, подложив под поясницу подушку, не облизывал бы губы в горячечном предвкушении. Не шипел бы раздражённо: "Давай, чего ты ждёшь?" — в ответ на тёмный, пылающий желанием взгляд, не тот, но близкий по ощущениям. Сперва они не спешат, привыкая, и наблюдают друг за другом, за выражениями лиц и языком тела: Харальд совершенно блядски, по иному и не скажешь, ухмыляется, целует лодыжку и облизывает её, как может в такой позе; Анкано знает, что у него самого горят щёки и глаза, и он дышит ртом, потому что воздуха отчаянно не хватает. Своеобразная игра в гляделки прерывается, когда Харальд, увлёкшись, подхватывает его под бёдра и задаёт быстрый, рваный ритм: Анкано закрывает глаза, запрокидывает голову и низко, гортанно стонет, вскрикивая с каждым новым толчком, потому что Харальд нашёл и намеренно задевает особо чувствительную точку. Ладно. Ладно! К чему скрывать, что ему нравится, если иначе бы он не делал этого? Если он спит с ним не потому, что больше не с кем? Развязка так близка, что Анкано не слышит даже своих мыслей — и это прекрасно, потому что они с каждым днём все мрачнее, — но голос Харальда ложится поверх грохота крови и влажных звуков, и от этого тона Анкано сжимается. Не может не сжаться, замерев, напряжённо выгнув спину, потому что кажется, будто его придавливает к земле. — Анкано… Кано. Кано, — он сбивчиво шепчет, целуя щёки и висок, слизывая капли пота, но шёпот этот похож на звук приближающегося шторма, — посмотри на меня. И почему он всегда просит это? И, что важнее, почему Анкано не может отказать, хотя знает, что увидит, и знает, что с ним будет? У Харальда снова тот взгляд, что был в Миддене, что был в их первый секс, что проявляется всё чаще. Взгляд тяжёлый, ввинчивающийся в подкорку сознания — будто что-то голодное и старое как само Время выглядывает из глубин зрачков и хищно пробует на вкус воздух.