Ivory tower

Как алмаз, брошенный в мешочек с галечником, остаётся алмазом — несокрушимым, и захватывающим, и заслуживающим восхищения, — так и безупречность, та изначальная, что заложена в каждому альтмере, не сквернеет, даже если оказывается в неподходящем окружении. Простые камни не способны оставить на гранях бриллианта даже самый призрачный след. Анкано не сомневался в превосходстве альдмери — в своём превосходстве — ни разу. Это, как и идея нерушимости духовного совершенства, оставалось основой всей парадигмы его существования, золотой нитью вело по жизни, не давая сбиться с выбранного пути совершенствования… и если изначально всё превосходно вписывалось в классическое учение Талмора, то позднее уверенность в том, что ничто не в силах испортить его суть, обернулась изъяном. Дома, среди привычного альтмерского, среди семьи и прочих близких, этот изъян не проявлялся, оставаясь в тени. Но когда позвал долг, когда Талмор направил одну из своих дланей в Валенвуд, изъян наконец показал себя. Анкано, поняв, что происходит с ним, попытался препятствовать, но это — всё равно что руками пытаться закрыть трещину в земной коре. Невзирая на доводы рассудка, он трескался, раскалывался, шарил вокруг в поисках осколков себя, а натыкался лишь на осознание, что остался прежним собой — Анкано 'лен Каонире Алиариа 'ата Лендис 'кал Виамирин-Диранае, Анкано из Ллиландрила, Анкано эмиссаром третьего ранга, — даже если желал предаться утехам с босмеркой. Даже если предавался. Даже если не раз. Видит Аури-Эль, он ощущал себя как прежде, неизменным и незапятнанным, потому что янтарь, даже очень высокого — а иное он бы не выбрал — качества не в силах оцарапать алмаз. Это лишь укрепило его в вере в свою правоту. Анкано понимал важность своего открытия, но также понимал, что далеко не все его сородичи, коллеги и близкие способны это принять, понять… последствия для него, Анкано эмиссара третьего ранга, будут плачевными, если кто-нибудь узнает. Поэтому он был осторожен и предусмотрителен. Не как вор или преступник, но как исследователь, не желающий, чтобы эксперимент вышел из-под контроля. И всё же любым тайнам суждено открыться. Или приоткрыться. Анкано не оставлял никаких улик, ничего, что могло бы скомпроментировать его, одни лишь слухи, не подкреплённые доказательствами. Но иногда и их достаточно, чтобы первый эмиссар Валенвуда, Эраминал, поджав губы, сообщил ему о переводе в Эльсвейр. Тогда Анкано винил Эраминала, затем — свою отчасти Дирренневскую кровь. Затем встретил данмера. Да, в Эльсвейре. Снова предался утехам. Снова не раз. Но что он мог поделать, если мысли о горячих сизых пальцах на его золотистых бедрах мешали ему работать? Если от помехи нельзя избавиться, её нужно прекратить считать помехой. Это был его первый опыт с мужчиной, первое наслаждение, испытанное от потрясающего чувства заполненности, первый раз, когда кто-то брал у него в рот, и первый раз, когда он сам стоял на коленях, сжимая руками пепельно-серые упругие ягодицы и давясь слюной пополам с семенем. Данмер знал толк в том, чтобы доставлять удовольствие и неприятности. Снова причиной стали слухи. Снова первый эмиссар Эльсвейра, Квантирэ, вызвала его и направила с пакетом документов. На этот раз за пределы Доминиона, в Сиродиил. Анкано мог винить только себя. Не за то, что поддался соблазну, о нет: и что с того, если даже самый твёрдый — а иной он бы не выбрал — обсидиан не в силах испортить алмаз? За то, что был неосторожен и попался. Наверняка коллеги заметили перемены в нём, доложили или просто невзначай упомянули в разговоре с первым эмиссаром — и вот он здесь, в Анвиле, где едва ли не каждая тварь хочет убить его, да и любого альтмера, ударом в спину. Нужно быть осторожнее и держаться не так открыто. Он обещал себе сдерживаться, чтобы не разрушить карьеру, и Анкано это удалось. На время. А затем нечто случилось с ним вновь, на этот раз в двойном объеме: мужчина, а затем и женщина. Бретоны. Пара учёных из школы Джулианоса. Анкано должен был прийти в ужас от одной только мысли о близости с ними, с этими короткоживущими, глупыми недо-мерами! Но Анкано не было мерзко, когда женщина руками ласкала его, а он ласкал ртом мужчину. Или наоборот. Или когда Анкано входил в него резко и отрывисто, а он стонал и вколачивался в неё. Или наоборот. Наверное, это называлось падением, но Анкано не ощущал его, не чувствовал отвращения к себе, не чувствовал нечистоты или надлома. Анкано оставался прежним собой, когда мужчина-бретон растягивал его тремя пальцами и шлёпал по ягодицам, заставляя вздрагивать и низко стонать, или когда он сам целовался с женщиной-бретонкой и мял её грудь, обводя соски, и прикусывал круглые маленькие уши, пока её старательно, влажно и громко ублажал другой мужчина. Потом была данмерка с серёжками в не самом ожидаемом месте, что не помешало ему получать удовольствие — а ещё несильно тянуть их зубами, когда он ласкал её ртом. Затем босмер с чёрными татуировками по всему телу, даже на члене; их занимательно было обводить языком или пальцами, будто специально для этого и были набиты. Потом вымесок, редгард-имперец, который руками и крупными пальцами с перстнями творил такое, что ноги подгибались от одного воспоминания Какая разница, если даже высшего — иначе он и не взглянул бы — сорта корунды не в силах оставить след на безупречных гранях? Анкано при любых переменных оставался собой, Анкано эмиссаром третьего ранга, Анкано из Ллиландрила, Анкано 'лен Каонире Алиариа 'ата Лендис 'кал Виамирин-Диранае… и это, а также осторожность и последовательность, спасло его, когда тайна вновь приоткрылась. Его семья была слишком влиятельна и уважаема, чтобы устраивать скандал из ничего, из каких-то недомолвок и смутных подозрений, потому его направили ещё дальше. Коррол, Чейдинхол, Брума. Будто специально испытывали его прочность! Но он не собирался давать повода вновь подозревать его, прекратил искать новых проблем — понимал, что ещё одна оплошность, пусть и донесённая до руководства в виде слухов и сплетен, будет стоить ему карьеры и положения в обществе. Анкано спал с коллегой, такие отношения дозволялись, хоть и не поощрялись, но ему быстро наскучило. Потом не спал ни с кем, отдавая себя разве что работе, но её в Сиродииле было слишком мало. Увы, инициатива оказалась наказуемой. Анкано как раз проявил себя, раскрыв в Бруме семью еретиков и собрав неопровержимые доказательства. Думал, что его откомандируют обратно в Доминион, хоть в Валенвуд, да хотя бы в Эльсвейр! От северного климата его уже тошнило: от снега, холода, мрачного неба ухудшалось не только физическое самочувствие, но и психическое. Он даже начал замечать, что склонен выпивать вечерами, и опасался, что пристрастится к алкоголю, и хотел бы вернуться в более комфортную обстановку. Не получилось. После Маркартского инцидента, после беспорядков, неповиновений и неисполнения условий Конкордата Талмору требовались руки, уши, глаза и мозг в проблемной провинции. Так уж сложилось — вот так неожиданность! — что в Скайрим направляли самых активных и эффективных. Или тех проблемных, которых не могли или не хотели устранять со службы. Анкано как раз сочетал в себе оба фактора риска. Так он оказался в Скайриме, где снега по колено, солнце показывалось раз в день, если повезёт, и каждый низкородный нордский выродок хотел его прикончить. Анкано злился буквально на всех: на себя, на других, на первого эмиссара Эленвен, на этих недалёких нордских лизоблюдов, которые думали, что могут умаслить Талмор, и на ещё более недалёких нордских дикарей, которые считали, что в состоянии сопротивляться Доминиону. Анкано злился, и Эленвен была недовольна и его характером, и его работой, и его досье, в котором наверняка указаны все те слухи и сплетни, которые привели его сюда. Да как она смеет! Его родословная гораздо длиннее и на порядок величественней, не Эленвен его осуждать!.. Его не то чтобы подменили, скорее, годами копившееся возмущение теперь снежной лавиной вырывалось наружу, и Анкано не мог ничего с собой сделать. Ему стоило бы попробовать хоть что-то, что могло бы улучшить его положение, и он хотел бы!.. Но вдруг понял, что устал — смертельно и непоправимо устал пытаться. Что толку, если от простого беспочвенного шёпота на нужное ухо его прямая дорога превращается в крутой поворот, и каждый раз — не туда? Что толку, если он вне зависимости от мнения его сородичей, коллег и начальства — всё тот же Анкано, в котором с рождения заложена искра божественного совершенства? А его предпочтения… что ж, пока смертная плоть в распоряжении его бессмертного духа — не глупо ли отрицать её наличие и её потребности? Не глупо ли отказываться от столь удобного инструмента познания? Анкано чувствовал, что должен обдумать свои убеждения и сомнения. Переварить, осмыслить, отделить верное от неверного. Посольство и краткие командировки — и всё в компании коллег — нельзя было назвать подходящей обстановкой для размышлений, и Анкано на волне вдохновения, поднятой порождениями океана его разума, без особого сопротивления согласился, когда речь зашла о необходимости направить агента в Коллегию Винтерхолда. Правда, чуть позже пыл его остыл, видимо, от вечного северного холода. В Солитьюде была весна, пусть и не такая, как в Алиноре, но здесь — лишь снег, ледяной ветер и парализующее сильнее любого заклятия уныние.