Убийство во второй половине дня.

      ― И как же ты всё же оказался в этом чертовом мире, Борис? ― с хрипотцой в голосе говорить сложно, но те ведь даже не пили, чтобы речи вести, от чего в горле кошки скребутся. С Павликовским разговаривать ему здорово. Кажется, будто он не говорил всё это время, копил слова, а всё лишь для того, чтобы однажды встретить незнакомца, влюбиться в его голос и говорить столько, сколько ночей не хватит, чтобы всё рассказать, что внутри собралось тяжкими годами.       Тот молчит долго, раздумывая над тем, можно ли доверять парню напротив, что своими проницательными взглядами прожигает не хуже терпкого виски. Забавно, у Теодора Декера на любой вопрос найдется ответ, на любую просьбу ― свое решение. Даже поддержанный алкоголь пылится ровным рядом. На всякий случай. У Бориса свои тайны и свои скелеты в шкафах, но именно перед тем, кто глядит так заинтересованно и дышит так прерывно, хочется карты все раскрыть в первые минуты игры, вывернуть всего себя наружу. И он не медлит. Смочив горло, он говорит:       ― Моей семье тяжко было, Поттер. Как и все, конечно, мы хотели жить в ажуре, ни о чем не волнуясь. Правда, жизнь распорядилась тогда нами иначе. Мatinka моя, помяни ее Господь, умерла. А отец, полный профан в своем деле, для пущей важности стреляным воробьем себя звал, хотя таковым никогда не являлся. И на первых же ставках в акциях прогорел, а как мать на тот свет ушла, переживал долго и пить стал горькую, и тогда совсем облик человеческий потерял. Кое-как на midnih groshah выживали. А потом я… ― тот на секунду останавливается, благодарит Теодора за новую порцию виски и через себя продолжает, ― Просто сбежал от него и начал всё заново. Пообещал себе, что такой жизни никогда себе не позволю. Мир мне тогда казался за пеленой, покрытой мраком, а я, глупец, думал, что всё смогу. Но как променял второй десяток, так и пропал.       Борис дрожит и Тео, сидя после всей суматохи прошедших дней, в знак поддержки кладет теплую ладонь на ссутулившуюся спину. Они сейчас ― старые знакомые после тяжкого прошлого, бросают слова в накалившийся воздух, но Декеру будто всё еще не ясно на кого он смотрит: у того то ли душа нараспашку, то ли книга за семью печатями, прочесть которую ему хочется до покалываний в пальцах.       ― А потом что? ― тихо, завороженно спрашивает Теодор, придвигаясь ближе и будто вообще не дыша, чтоб момент не терять. Может, это их последняя встреча, может, те и правда последние слова разменивают, потому о Борисе узнать хочется как можно больше.       ― По молодости лет я глупил много. Не соображал совсем, куда меня несет. Я думал, что начну всё сначала, но начал с конца. Я носился по миру, yak zablukala vivcha*, рос в трущобах, поднимался и снова падал. А потом как-то всё в гору пошло. Я это… писать начал.       ― Писать? В смысле, рассказы? ― Декер удивляется, смотря на едва проступающий в потёмках румянец на белесой тонкой коже.       ― Да чего там, рассказы… Так, лишь бумажки. Они не стоят того. Я не писал «по всем правилам искусства», но мысли свои высказывал. И читатели, однако, тогда находились. Мало, конечно, но были. Потом газеты, вечные редакции. Брошюрка за книжонкой то отправлялись по почте, то обратно возвращались. Никудышным я был писателем. Мне говорили «простовато, не наш rivenˊ», а я как-то сдулся. Хотел… Ну, как обычно, знаешь…       ― Знаю «что», Борис?       ― I durnomu vidomo, не прикидывайся, будто не понимаешь, к чему я клоню.       ― Но я хочу от тебя это услышать. Неужели ты, человек, кого смелее я раньше не видал, пройдя столько испытаний жизни, смог на такое пойти?       ― Забавно, как мало ты знаешь о современном обществе, Декер, ― усмехается, его же слова повторяя, но в глазах всё равно боль прожитого, даже если и показывать её совсем не хочется, ― Он встретил меня в Канаде, когда мне было от силы двадцать три. Я хотел спрыгнуть с моста, а тот мне всё бумажку свою протягивает, смеётся, будто перед ним не человек прыгать собирается. Клоун, не иначе. Но его советом я всё же воспользовался.       ― Он был киллером, да?       ― Самым лучшим, ― стакан мягко поднимается вверх, потом Борис пьёт. Человека, ставшего за короткий срок родным, поминает, ― Он меня и научил всему. Понял, что самоубийца из меня никчемный. До этого я раз десять, это с мольбой о помощи ещё считаю, себя убить пытался.       ― И как пытался?       ― Ну, я и повеситься раза два пробовал, и таблетки запить алкоголем, после тостер в ванной, ― смеется, потом и Декер с ним вместе, ― Однажды пытался на оживленную трассу броситься. Меня, конечно, сбили, но машина оказалась скорой помощью, и я выжил. Старик этот киллером хорошим был, вот я и заказал своё самоубийство, бабок больших подкинул. Но был я, в общем, для него как бельмо в глазу. Всё grohnytˊ меня не мог. Сошлись на том, что учить меня начнет приемам всяким. В ежовых рукавицах меня держал. Он уже тогда, правда, лебединую песню играл, потом погиб, но научил меня всему, чем я по сей день пользуюсь.       ― Он был для тебя близким человеком? ― у Теодора уголки губ дрожат от воспоминаний, как он сам потерял родителей в далеком детстве и как всё то, что ровным тоном говорил ему Борис, не таким уж и далеким стало. На своей шкуре прочувствовал боль утраты. Они оба пропащие, прожили жизнь тяжелую и встретились на распутье, ― Моя мать погибла при взрыве в метро. Тогда мало кто выжил, но я тот жуткий звон в ушах никогда не забуду.       ― А с отцом твоим что? ― перевел он внимание на Декера, заглядывая своими темными, пьяными глазами в чужие. И Тео видит в них душу, что сейчас как на ладони перед ним, ― Таким же ублюдком, yak i miiˊ papasha, оказался?       ― Они никогда не были истинными, ― Теодор головой мотает и впервые за всю жизнь делает глоток виски из чужого стакана. Жидкость неприятно жжётся в горле, от чего парень хрипит, кривится, но, быстро привыкнув, ещё пару глотков делает, говорить продолжает, ― Просто родители как-то вдруг встретились, когда стало уж совсем поздно, а потом разошлись, как я родился. Я, честно, и сам думал, что так и останусь одним, а тут ты…       ― Ты ведь не думаешь, что мы… Ну, типа… Могли бы стать настолько истинными, что… ― Тео улыбается, слыша неловкость в голосе, и тихо смеется, ладонью хлопая Бориса по плечу.       ― Не думаю. Честно, никогда об этом не думал. Даже представить не мог, что будет парень, но ведь партнеров не выбирают, верно? К тому же истинные не всегда влюбленные, им вполне хватит и дружеского общения, правда?       ― Да, я думаю, ― кивает ему Борис, после замолкает.       Оба глядят долго, но ни слова не произносят. После случившегося говорить о таком становится неловко, ведь на шее всё ещё алыми пятнами остаются засосы, тяжелые вдохи и выдохи ухают в голове, в горле сухо, а путники словно напиться не могут. Им, честно, было мало, но пришлось останавливаться, когда силы были почти на исходе. Потом они ещё долго лежали в постели, рисуя по телу узоры и провожая последние осенние огни уходящего дня. Тогда и подумать не успели, что делают, их будто лихорадка охватила, но всё ещё ощущалось, как та отпускать их не хотела, ведь глаза в глаза, ладони на ледяной поверхности едва касаются друг друга и дыхание всё такое же сбитое.       ― Мне, пожалуй, пора, ― первым начинает некогда бывший незнакомец, отставляя стакан и вставая с насиженного места. Покидать студию не хочется, правда, сейчас это кажется единственным разумным вариантом, ведь если останется ― навечно. Им обоим впору задуматься над связью, что их вместе держит, но те всё ещё дают ей отсрочку. Борису проще шальную пулю пустить, чем задуматься над этим, потому и скрывается в темноте, однако крепкая хватка на запястье останавливает.       ― Останься, пожалуйста, хоть на ночь. Я знаю, ты птица вольная, но хоть сегодня, прошу, останься со мной, ― в голосе Тео он слышит мольбу, шепчет так тихо, что разобрать почти невозможно, но Борис слышит.       И Борис остается.