Проблемы супергеройского самоопределения

Всю свою жизнь Маринетт искренне любила зиму. Её вдохновляли морозные узоры на стёклах, она радовалась как ребёнок облачкам пара, вырывающимся изо рта, а тонкий ледок на лужах был её любимым развлечением с самого детства. Её никогда не смущали замерзающие до красноты и покалывания ладони, не мешали пристающие к ресницам снежинки, в тепле комнаты стекающие по щекам крошечными прозрачными слезинками, не раздражал иней на шарфе, появляющийся от горячего дыхания. Зима была её личным периодом безграничного счастья и покоя. Однако с детства многое изменилось. Пластиковые окна не замерзали, на лужи теперь просто-напросто не было времени, а тушь на ресницах приходилось беречь. Ну и конечно она стала супергероиней, да. Божьей коровкой, как бы абсурдно это ни звучало. А насекомые, как известно, зиму не очень жалуют. С самых первых заморозков и до полной оттепели Маринетт чувствовала себя сонной и несчастной. Хотелось взять плед, сгрести в охапку Алью (лучше, конечно, Адриана, но кто б ей ещё позволил) и не вылезать из тёплого кокона как минимум до поздней весны. Сложность заключалась в том, что Мари всё же являлась человеком и подобные перформансы окружающие её люди просто не поняли бы. Впрочем, это не мешало ей приклеиться к лучшей подруге на занятиях и не выпускать из тесных объятий, пытаясь согреться. Поначалу Сезер шугалась от подобных проявлений всепоглощающей любви к подруге (и теплу), но постепенно она привыкла. А Маринетт на одних инстинктах (инстинктах, мать его, насекомого) старалась держаться как можно ближе к таким тёплым людям. — Мари, а ты знала, что божьи коровки не стайные насекомые? Дюпен-Чен, которая уже успела пригреться и почти заснуть, осоловело хлопнула глазами и промычала что-то невнятное, что безошибочно было распознано Альей как вялое удивление и не менее вялое недоумение из-за внезапно поднятой темы. — Я это к тому, что они обычно держатся отдельными особями, а их личинки вообще жрут друг друга, но зимой они сбиваются в кучи, зарываются в мох и так пережидают зиму, чтобы было теплее. А знаешь, к чему я веду? — Маринетт, где-то в районе подмышки Альи, отрицательно качнула головой. — Ледибаг ведь божья коровка. Мне интересно, она тоже зимой ищет себе стаю, чтобы греться? Мари моментально проснулась. Во-первых, догадливость Альи её не сильно радовала. Во-вторых, она сама не знала о подобных заскоках пятнистых насекомых и мысль «я ищу себе стаю» как-то не сильно вдохновляла. Ну и в-третьих, она почему-то представила, как Нуар протягивает к ней когтистые лапы и, со своей неизменной глуповатой улыбкой, приговаривает «Сейчас мы найдём тебе мох помягче и потеплее и будем греться, Багибу». Передернув плечами, Дюпен-Чен ринулась в бой. — Аль, ну это просто-напросто глупо. То, что у Ледибаг пятнистый костюм, вовсе не обязывает её подчиняться инстинктам насекомых. Она человек, как никак, ты правда думаешь, что люди жмутся друг к другу просто из-за того, что на улице зима и им хочется спать? Алья выразительно хмыкнула и смерила Маринетт ироничным взглядом карих глаз, на дне которых девушка увидела маленьких бесенят, подписывающих ей приговор. -Твоя, несомненно, человеческая природа что-то как-то не мешает тебе выкидывать подобные фокусы, подруга. Я, конечно, понимаю, что у тебя зимняя депрессия и все такое, но это все равно выглядит странно. И кстати, на подобные мысли меня натолкнуло именно твоё поведение. Маринетт тяжело вздохнула. Ее бесконечно радовало то, что подруга никак не связывала свои догадки на тему Ледибаг и саму Дюпен-Чен, но это все равно было слишком близко и опасно. Если Алья продолжит свои изыскания на тему инстинктов божьих коровок, то, рано или поздно, совпадений станет слишком много. Хотя Мари искренне надеялась, что больше ничего подобного в её поведении не всплывет. Все же как-то не очень хотелось однажды застать саму себя за поеданием тлей. Алья же тем временем самозабвенно делилась своими великолепными идеями с вернувшимися с ланча Нино и Адрианом. И если Нино очевидно считал подобные высказывания откровенным бредом, то Адриан выглядел задумчивым. Он внимательно выслушал Сезер, а потом (ради всего святого, Маринетт даже на секунду задумалась, действительно ли у них с Нуаром нет совершенно ничего общего) попросил скинуть сайт, на котором величайший репортер всея Парижа вычитала эту информацию. И почему-то выглядел при этом подозрительно довольным.

***

Маринетт замерзала. Сидя в коконе из трех одеял и одного пушистого пледа, она сверлила недовольным взглядом Тикки. Квами мялась и усиленно набивала рот печеньем, стараясь не встречаться взглядом со своей в высшей степени разгневанной хозяйкой. Мари громко сопела, Тикки не менее громко давилась сдобой. Печенье тихонечко похрустывало. — Ладно, хорошо, я должна была тебе об этом сказать, — первой сдалась квами. Отбросив в сторону печенье («С апельсиновой цедрой попалось», — удовлетворенно хмыкнула Маринетт), она нервно заломила ручки-прутики. — Но я же знала, что ты отреагируешь… Вот так. — И ты собиралась молчать до тех пор, пока у меня на голове не отрастут антеннки, а из суставов не польется какая-нибудь вонючая кислотная дрянь? * — Тикки сдулась. Она действительно выглядела виноватой, поэтому Маринетт смягчилась. — Скажи, а у всех Ледибаг, что были до меня, прорезались инстинкты божьих коровок или я какая-то особенная? Квами вздохнула. Не то чтобы ей было что скрывать (ну, как минимум точно не это), но она совершенно точно знала, что ответ Мари не понравится, тут даже гадать было не нужно. Однако, набрав побольше воздуха, она на одном дыхании выпалила: — Ты не то чтобы особенная, но для подобного действительно нужны некоторые нюансы. Камень попал к тебе тогда, когда ты была еще ребенком. Однако ты росла, твое тело менялось и магия неумолимо на него влияла. Если бы ты была взрослой на момент получения сережек, то этого бы не произошло, но тебе было тринадцать и потому мы имеем то, что имеем. — Так, ну-ка подожди. То есть, ты четыре года знала, что это происходит и молчала? В конце фразы голос невозмутимой героини Парижа сорвался на некрасивый фальцет, но она будто бы и не заметила. Неверяще смотря в голубые глазища-плошки, Маринетт Дюпен-Чен пыталась осознать все масштабы подкравшейся из ниоткуда подставы. Прокручивая в голове все, что она знала о божьих коровках (а знала она, как оказалось, постыдно мало), девушка постаралась представить, откуда вылезет следующая подлянка, но мозг категорически отказался работать в таких условиях и упал в обморок. Сама Мари тоже не отказалась бы, но возмущение крепко держало девушку в сознании. — Ну, а что изменилось бы от того, что я тебе сказала? Повлиять на эти процессы не могла ни одна из нас, так что я не видела в этом смысла. — Не видела смысла? — дурниной завизжала Маринетт. — Я фактически превращаюсь в персонажа «Монстра в Париже», а ты не видела смысла? Подумать только, не видела она смысла. Спустя две истерики и одну почти драку (стыдно признавать, но Мари практически проиграла), они единогласно пришли к выводу, что облажался тут мастер Фу и если бы старик сейчас не колесил по Европе с любовью всей своей жизни, Дюпен-Чен сию же секунду намылилась популярно ему объяснять, что о подобных вещах нужно хотя бы предупреждать. И даже его амнезия ей не помешала бы. Особенно учитывая то, что эта самая амнезия отнюдь не мешала ему присылать ей и Нуару маленькие сувенирчики.** В итоге, выяснив, что физические изменения ей не грозят (хотя фраза Тикки о том, что подобные вещи обычно проявляются раньше, внушала некоторые опасения), Маринетт успокоилась и закопалась поглубже в свое теплое гнездо. Вот только, как оказалось, расслабилась она рано.

***

Маринетт было не просто холодно. Ей было холодно. Волшебный спандекс совершенно не спасал её от обострившейся чувствительности и девушка хотела спать и убивать. Ну и еще она чуть-чуть боялась, что от холода впадет в летаргию. Откуда ей знать, делают так божьи коровки или нет? От холода у нее зуб на зуб не попадал, из-за чего Нуар понимал её через слово и постоянно переспрашивал, чем выбешивал еще больше. И вообще ей не нравился его чересчур довольный взгляд. Седьмой ресницей на левом глазу Мари чувствовала, что эта ходячая катастрофа задумала какую-то пакость. Все эти причины сложились в одно большое слово «ДОМОЙ» и девушка попыталась красно-черной молнией смыться куда подальше сразу после очищения акумы, но Кот уцепился когтистой лапищей за её руку и, заискивающе заглядывая в глаза, попросил свою Леди (честное слово, Мари не рычала, божьи коровки ведь этого не умеют) пройтись до одного особенного места, ведь он приготовил ей сюрприз. И Маринетт бы послала его далеко и надолго, однако, несмотря на безумно нервный день, обижать напарника не хотелось. Первые пять минут. Потом захотелось его не просто обидеть. Расчленить как минимум на сотню маленьких Нуаров. Когда Маринетт только-только приземлилась на крышу, она сначала не поняла, что именно видит перед собой. По мере того, как до мозга доходила информация, челюсть её опускалась все ниже, а брови, наоборот, поднимались все выше. Из горла вырвалось что-то между боевым кличем коренных индейцев и предсмертным хрипом, а глаза приобрели истинно анимешный размер, просто-напросто не предусмотренный строением её черепа. Короче, удивить её Коту точно удалось. Перед ней простиралась заваленная мхом, сухими листьями и древесной корой крыша. Живописные кучки сена, раскиданные то тут, то там, добавляли картине сюрреализма, достойного кисти Сальвадора Дали. Вишенкой на торте (и последним гвоздем в крышку гроба человеколюбия и самообладания Маринетт) стала в высшей степени дебильная улыбка на наглой ушастой морде, которой Кот, при желании, смог бы осветить как минимум половину Парижа. Впрочем, Мари собиралась добавить ему осветительной мощности, поставив совершенно невероятный фонарь под глазом. А желательно сразу под двумя. Она не знала, что именно отразилось на её перекошенном в немыслимой гримасе лице, однако Нуар прижал уши к голове и, подпустив в голос мурчащих ноток, принялся подлизываться. — Это просто для того, чтобы сидеть помягче было. У меня там еще плед и термос с горячим шоколадом. Горячий шоколад таки смог прорваться сквозь кровавую пелену священной ярости и Маринетт решила сменить гнев на милость. Хотя бы временно. У них над головами мерцали звезды, на плечах героев уютно лежал плед, а насквозь промерзшие ладони грели чашки с горячим шоколадом. Маринетт, прижавшаяся к теплому боку, впервые за этот сумасшедший день чувствовала умиротворение, загнав в самый темный угол подсознания подлые мыслишки о том, что с Котом ей на удивление хорошо и спокойно. И, почему-то, очень тепло. А Нуар просто радовался, что ведро с божьими коровками, которые должны были стать главным сюрпризом, он решил оставить напоследок.