Решение, положившее конец.

      Холодный осенний ветер шумно швырял колючие капли в окно. Где-то в густых сумерках орала сигнализация, изредка слышались пьяные перебранки соседей за стеной. «Опять миссис Коул пересушила мясо и не той стороной положила на тарелку печеный картофель, а мистер Коул снова перебрал в баре после работы», — мимолетно подумал Хаус, сидя на диване в полумраке гостиной и лениво потягивая виски. Вдруг ноющую в непогоду ногу прострелила боль, и Хаус недовольно зашипел, стараясь поудобнее устроить ее на подушке. В голове мелькнула мысль, не поискать ли викодин, но вставать, когда только-только устроился, было невероятно лень.       Стук в дверь, раздавшийся в относительной тишине, заставил вздрогнуть. Хаус насторожился: никаких гостей в этот ненастный вечер понедельника он не ждал. Стук повторился. Причем, нежданный визитер, судя по неровному ритму и сдавленным ругательствам, был не в духе или несколько не в себе.       Хаус задумался, настолько ли ему любопытно, чтобы встать с дивана и уютной подушки, как за дверью раздалось раздраженное и почему-то невнятное: «Хаус, чёрт тебя дери! Я знаю, что ты там! Открой, наконец, эту чертову дверь!». Грегори с трудом узнал голос Уилсона. Спустя еще несколько секунд, Хаус со вздохом признал, что любопытство все-таки победило лень, отставил почти опустевший стакан на журнальный столик. Встал, поморщившись от легкой боли, и дошел до двери.       За ней, как и ожидалось, обнаружился Уилсон, прислонившийся плечом к стене. Судя по бледному лицу, красным глазам, легкому тремору пальцев и мятой одежде, его день был далеко не настолько хорош, как у Грегори. Уилсону, казалось, потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что ему открыли, и еще почти столько же, чтобы сосредоточить свой взгляд на хозяине квартиры.        — Хаус, — не то заявил, не то поприветствовал, не то спросил Уилсон. Голос его был слегка хриплым и неровным.        — И тебе вечер добрый. Или нет, — диагност с легким удивлением и интересом подмечал все новые детали в облике друга, пока до него наконец не дошло: — Вау! Да ты, как никак, под кайфом! Обычно я гоняюсь за наркотой, с чего мы вдруг поменялись местами? Или, может, у тебя нога адски болит?       Хаус немного помедлил и добавил:       — Веселая ночка, я посмотрю?       Уилсон криво усмехнулся с напускной бравадой, небрежно пожимая плечами:        — Просто захотелось узнать, какого это. Не тебе же одному постоянно быть под кайфом. Все отлично.       Хаус фыркнул и перенес вес на здоровую ногу:        — Я в этом и не сомневался, — он замолчал на некоторое время, пытаясь решить загадку самостоятельно, но тут нога снова дала о себе знать, и Хаус, поморщившись, сдался: — Что ты принял?       Уилсон закатил глаза и с недовольством посмотрел на Хауса, про себя отмечая, что стены перестали вращаться и он способен оставаться в более-менее вертикальном положении:        — Может, впустишь?       Диагност отошел от двери, онколог ввалился вглубь немного обшарпанной, но уютной холостяцкой квартиры и присел на диван, наполовину заваленный картонными коробками от пиццы и пивными банками.        — Как ты можешь жить с мусором, валяющимся по всему дому?       Хаус фыркнул, почти падая в кресло, устраивая ногу на журнальном столике:        — Это моя квартира, что хочу, то и делаю.       Уилсон только тяжело выдохнул на это ребячество, стараясь не обращать внимания на пронизывающий и оценивающий взгляд. Обычно это не беспокоило его, но сегодня, очевидно, не такой день. Чтобы занять мысли хоть чем-нибудь и остановить снова начинающую вращаться комнату, Джеймс сбросил мусор с дивана и прилег. Подумав, Хаус пересел на диван рядом.        — Итак, вернемся к нашим баранам: что ты принял?       Уилсон стараясь дышать ровно и глубоко, вяло откликнулся:        — Немного того, немного сего.        — А поконкретнее? — не унимался Хаус.        — Ну… травку, немного морфина и как его… — Джеймс пощелкал пальцами, — вспомнил! И амфетамин.        — Вау! — Искренне восхитился Хаус. Чего-чего, но такого от святоши-Уилсона он не мог ожидать. Тем более, посреди рабочей недели. — Да ты жжешь, как я погляжу. Даже я такой коктейль ни разу не делал — ты обходишь меня!        Уилсон усмехнулся:        — Это только один раз.       Хаус склонил голову к плечу, еще раз окидывая взглядом друга, и со скепсисом произнес:        — Знаешь, это странно звучит от мужика, находящегося под кайфом.       Уилсон отмахнулся, даже не поднимая глаз.        — Ты прав, но мне действительно было хреново.        — Оттого, что ты разводишься? Тебе не впервой.        — Я знаю, но в этот раз это гораздо хуже.       Хаус подобрался, как ищейка, учуявшая добычу:        — Почему?       Уилсон молчал почти целую минуту, собирая мысли воедино и решая, стоит ли вообще упоминать то, что его действительно беспокоит. Но он же не зря пришел сюда в столь поздний час. Наконец, он хрипло выдавил:        — Я… я осознал свои чувства к лучшему другу, которых быть не должно.       И это лишь распалило Хауса:        — И к кому же?        Уилсон бросил на него страдальческий взгляд.        — А ты как думаешь?        — Я думаю, это либо та подруга Стейси, которая замужем и несчастна в браке, — протянул Хаус, отслеживая реакцию друга. — Она соответствует твоим предпочтениям, но учитывая то, как ты на нее смотришь, то этот вариант отпадает, и выходит, что это…       Тот не успел закончить фразу, как Джеймс сел резко и свесил ноги, прикрывая глаза и сжимая переносицу, и хрипло выдохнул:        — Это ты, Грег.       Хаус замолчал. Это было… По меньшей мере, неожиданно. Да, он подмечал иногда странные взгляды или несвойственные обычно Уилсону выражения, но… Сейчас, когда все кусочки мозаики сложились в единую картину, и лавина понимания накрыла его, Хаус понял, что для него свалившейся информации слишком много. Он не мог согласиться с этим, не мог принять. В голове раз за разом проносились все моменты, которые теперь со щелчком вставали на место и принимали истинное значение, заставляя Хауса скривиться от подступающей мигрени. Он проигрывал в своей голове моменты, когда онколог многозначно оканчивал фразы, касавшиеся его личной жизни, то, как Уилсон смотрел на него, как спускал ему с рук несносные, детские, выводящие из себя поступки…. И как Хаус этого не замечал?       Спустя долгие минуты повисшей тяжелой тишины, прерываемой редкими далекими звуками, Уилсон тихо, но удивительно твердо сказал:        — После того, как я признался тебе и облегчил свою совесть, я хочу услышать хоть что-то.       Голос Хауса звучал так же растерянно, как он себя чувствовал:        — Это было... Неожиданно. Я даже и не предполагал, что ты... — Хаус замолчал, не в силах подобрать слова. Внутри разгоралось раздражение, перерастающее в гнев. Хаус терпеть не мог оказываться в ситуациях, которые как-либо затрагивали его чувства или требовали эмоционального отклика. Он всегда в такие моменты ощущал себя слишком неловким, неуклюжим, нелепым. И чтобы не выставить себя на посмешище, зачастую нападал первым, не давая оппоненту завладеть инициативой и как-либо задеть себя.       Сегодняшний вечер из приятного и расслабленного как-то незаметно стал напряженным и раздражающим, наполненным сыростью и шумом, болью в ноге, пульсирующими висками и скользким холодным комом в груди. И причина всего этого ввалилась к нему почти ночью, сидела на его диване, пытаясь справиться с головокружением и подступающей тошнотой, и ожидала ответа, который Хаус буквально физически не мог дать.       Информации все еще было слишком много, она пульсировала, толкалась у него в черепе, становясь последней каплей в его далеко не безграничной чаше терпения. Поэтому Хаус поступил так, как обычно делал в подобных ситуациях: перевел стрелки, напал первым и ударил побольнее.        — И ты пришел сюда в одиннадцатом часу ночи только для того, чтобы сказать это мне? — Что угодно, лишь бы не чувствовать себя уязвимым. — Ну молодец, мои поздравления! Ты сказал все, что хотел — теперь можешь идти куда ты там шел. Или ты думал, что я растеряюсь и не найду, что сказать? Стану такой же мямлей, что и ты? Разведу сырость и с гиканьем кинусь тебе на шею? Ну что ж, ты ошибся. А теперь проваливай.       Уилсону показалось, что Хаус разозлился на него. Более того, хоть на его лице и не было отвращения (и на том спасибо!), Хаус казался почти оскорбленным. Уилсон догадался, что Хаус уязвлен, а потому с каждой репликой или действием будет становиться все более невыносимым. Потому продолжать разговор будет выше его, Джеймса, сил. Уилсон решил, что лучшим выходом из ситуации будет спокойно, насколько это еще возможно, расстаться и поговорить в другой раз на свежую голову. Если ему вообще хватит духу, заговорить о таком будучи трезвым - усмехнулся про себя Уилсон.       Онколог шумно поднялся с дивана и неровной походкой направился на выход. У самой двери он вдруг остановился, сжал-разжал несколько раз кулаки. Наконец, собрался с мыслями, собираясь что-то сказать, обернулся. Но, поймав взглядом лицо Грегори, вдруг осекся, сдавленно выдохнул и, покачав головой, ушел, обронив только:        — Прощай, Хаус, — дверь нежно, почти бесшумно закрылась, но Грегори все равно вздрогнул от этого звука.       Он остался один, в темноте и тишине пустой квартиры, предоставленный своим раздумьям. На какое-то мгновение Хаусу показалось, что он что-то разглядел во взгляде Уилсона. Но что это было: искра надежды или глухое отчаяние — понять не смог. В тот момент он и не задумывался, какое сильное влияние оказало это прощание…       Этой ночью Хаус так и не смог заснуть. И кто знает, мигрень, ноющая мышца или назойливые мысли были тому причиной.

***

      Хаус несколько дней не выходил из дома, обдумывая и переосмысляя то, что сказал ему друг. Он не был готов пойти на работу и встретиться с человеком, признавшимся ему. Спустя время он не смог больше оставаться один на один со своими мыслями и выводами, к которым пришел.       Выйдя на работу, Хаус взял первое же дело, которое дала Кадди. Ему надо было срочно отвлечься. Кадди была очень удивлена таким быстрым согласием, но ей было не до расспросов, так что вдаваться в подробности она не стала.       Диагност погрузился в дело так, что на несколько дней забыл об Уилсоне, но после объявления диагноза пациента, он расслабился и внезапно вспомнил о друге, которого не видел на работе эти самые три дня. Грег насторожился, ведь онколог не пропускал ни одного рабочего дня, потому что, видите ли, испытывал сочувствие к раковым больным. Но принимая это чувство за беспокойство отбросил его куда подальше, ведь Хаус не может испытывать беспокойства и чувства подобные этому, это он причиняет беспокойство другим, но все же он решил сходить к Кадди узнать, где Уилсон.        — Ты видела Уилсона? — бесцеремонно врываясь в кабинет, спросил Грегори.       Кадди подняла на него многозначительный усталый взгляд, но все-таки снизошла до ответа:        — Как видишь, я немного занята, но — нет, я не видела Уилсона.       После ее ответа диагност, погрузившись в размышления, покинул кабинет главврача. В нем начало зарождаться что-то похожее на беспокойство, но врач отрицал это, объясняя тем что плохо позавтракал. Поэтому просто пошел по своим делам, не обращая внимания на это чувство, но оно окутывало его все сильнее и сильнее.       После нескольких дней Хаус сдался и позвонил другу, послышались долгие гудки, а после переадресация на голосовую почту. Хаус даже пару раз оставлял голосовые сообщения, но все тщетно. И в конец изойдя на нет от неясной тревоги, Грегори решает ворваться в квартиру теперь уже бывшего друга и разобраться во всем, расставить все точки над «i»:        — Уилсон! Я знаю, что ты там! Открывай! — мучая дверной звонок, кричал диагност. И начал стучать, не дождавшись.       Спустя несколько полных острого беспокойства минут поняв, что все бесполезно, Хаус нашел под ковриком запасной ключ от двери и открыл ее. Он ворвался во внутрь, ища хозяина квартиры. Обыскав все комнаты и открыв последнюю дверь, врач остолбенел.       Это была ванная. Он не смог сделать ни шагу. В уверенную в себе душу начал быстро, обходя и руша защитные стены, которые строились годами, прорываться ужас. Замерев на неопределенное время, Хаус начинает понимать, что именно видит перед собой. Он не двигался и пытался осознать, понять почему Джеймс поступил так с собой. Лицо Грегори ничего не выражало, а в глазах читалось искреннее непонимание.        — Почему он так поступил? Должна быть причина, — спрашивал себя Хаус.        Больная нога начала невыносимо ныть. Пронизывающая до кости боль издевалась над ним как никогда. Было ощущение, что его ногу без наркоза и даже обычных обезболивающих медленно и неторопливо режут, хотя проносилась мысль, что если бы его резали, боль была бы не такая острая.       Грегори вышел из комнаты, чтобы присесть, осознать все и обдумать, как двигаться дальше, ведь хоть даже после признания он не мог смотреть на Уилсона, это бесхребетное существо все еще оставалось человеком, который, как надоедливый паразит, пустил свои корни в душу Хауса и стал для него родным.       Хаус не знал, сколько времени прошло, пока он осмыслял происходящее, не двигаясь и даже не пытаясь осмотреть еще сохраняющее тепло тело. Грегори не мог принять того что произошло, его мозг искал отговорки, другие варианты объяснения ситуации, потому что не мог признать, что его лучший друг сдался, что сделал это из-за него, а ведь если бы он понял и среагировал раньше, этого не произошло бы…

***

      Придя домой с похорон Уилсона, перед этим забрав почту, Хаус решил напиться. Взяв бокал и налив скотч, Грегори сел на диван, но его привлекла стопка конвертов, а в особенности черный конверт, лежащий на верху стопки. Встав с дивана, диагност подошел к тумбочке, на которую кинул стопку писем. Взяв в руки черную бумагу, глава диагностики застыл, взгляд его был направлен на имя отправителя:       «Отправитель: Джеймс Уилсон       Кому: Грегори Хаусу»       Врач поставил стакан на тумбочку и, не спеша открывая конверт, замер:       «Перед началом своих объяснений, почему же я так поступил (ведь тебе так нужны причины моих кардинальных действий), я хочу сказать тебе: ты не виноват в моей смерти. Я сам решился на это. Ну, а как только я это сказал, перейдем к основной части.       После того, как мы с Джулией (моя третья жена, Хаус) развелись, у меня появилась пациентка с раком желудка. Все было как обычно, я сообщил ей диагноз. Она отреагировала спокойно, что меня удивило. Мы разговорились, и оказалось, что за двадцать лет ей пришлось столько всего пережить, что и врагу не пожелаешь. Ей было всего лишь двадцать один, она даже и не жила толком! Даже ни разу из штата не выезжала.       Так вот, мы с ней очень сблизились (я знаю, что ты скажешь, так что заткнись, Хаус!), но через несколько дней она скончалась. После того, как ее не стало, мне было настолько хреново, что я накачался и пришел к тебе, поскольку мне надо было хоть как-то облегчить свою душу. Ну, а дальше ты все сам знаешь.       После визита к тебе я был еще более подавлен. Несколько дней я обдумывал свое решение, и вот этот момент... Я сижу и пишу прощальную записку… Я устал от этого, я больше так не могу. Ты был моей единственной ниточкой, не дающей мне полностью погрузиться в бездну отчаяния и безразличия к жизни. И теперь я больше не могу быть рядом с тобой...       Я так устал, Хаус. За столько лет со мной столько всего произошло. И сейчас... Сейчас в моей жизни как никогда пусто. Пустые серые будни в пустом сером городе среди одиноких пустых людей. С каждым днем мне все тяжелее открывать глаза по утрам, осознавая, на что похожа моя жизнь. Я так устал.       Назови это слабостью, трусостью, эгоизмом или чем хочешь еще. Мне плевать. Сейчас я приму остатки кокаина с алкоголем. Я буду под кайфом, так что ничего не почувствую (ну, по крайней мере, я на это надеюсь).       Живи дальше и не смей винить себя из-за моих чувств к тебе.       Прощай, Грег».       Положив письмо, Хаус взял бокал и одним залпом осушил его. Затем снова наполнил скотчем и снова опрокинул в себя. Горло обожгло и сдавило спазмом, легкие словно объяли огнем. Желудок словно свернулся в узел, а глаза запекло. Давясь воздухом и не ощущая влаги на щеках, Хаус прохрипел:       — Уилсон, ты идиот! Бокал с остатками скотча разбился о стену, взорвавшись фонтаном осколков и оставив после себя уродливое мокрое пятно.

***

      Прошло полгода. За это время произошли кардинальные изменения в жизни Хауса: нога стала болеть ещё сильнее и викодин уже не помогал; диагност на несколько месяцев взял отпуск, за время которого прошел терапию, которую назначила Кадди.       Но она не помогла. После того случая врач почти не мог чувствовать другие эмоции, кроме горя и апатии. Его подчинённые не могли больше выносить настолько безумных и необдуманных, ставящих на кон многие жизни, поступков их босса-наркомана, который стал употреблять более серьезные вещества. Чтобы не вмешиваться в это дерьмо и не потерять лицензию врача. Не стать соучастником преступления, которое совершит их босс за очередной дозой, все подчиненные перевелись в другие отделения — ведь работа этого не стоила. А сам Хаус все чаще переступал закон, пока и у Кадди не закончилось терпение. На этом завершилась карьера гениального и скандально известного диагноста доктора Грегори Хауса.