Когда цветут маки

Англия, 1237 год от Рождества Христова.

«Каждый испытывается, увлекаясь и соблазняясь собственным желанием» (Иакова 1:14).

      Бесконечные поля и слякоть под ногами навевали тоску. Путникам давно пришлось спешиться и вести лошадей под уздцы, чтобы они не переломали ноги о выбоины и трещины – дорогу сильно размыло, а лошади устали. Весенние дожди в этом году были похожи на кару господню: небеса разверзлись, низвергая на грешную Англию бесконечные потоки воды. Ободья колёс телеги несколько раз лопались, приходилось останавливаться и чинить их, что не добавляло хорошего настроения.       Гарри осторожно ступал грубыми башмаками по булыжникам и уговаривал свою лошадку потерпеть ещё немного. Он сам продрог до самых костей, мокрая одежда липла к телу, раздражая свежие шрамы на спине, и он с ужасом представлял, какое месиво там образовалось, и молился, чтобы его не настигла горячка. Пусть Гарри был намного выносливее обычного человека, и смерть ему не грозила, но проваляться пару дней в бреду он не хотел.       - Там впереди кто-то скачет, - подал голос сэр Роуланд, еле слышный из-за шума дождя, опуская руку в кожаной перчатке на рукоятку меча, висящего в ножнах на поясе. При необходимости он выхватывал его так быстро, что никто не успевал даже моргнуть.       И правда, через несколько мгновений они увидели всадника на чёрном могучем жеребце. Когда он приблизился, Гарри разглядел сюрко* с гербом Плантагенетов*: три идущих золотых льва на красном поле, поверх походной кольчуги. Вопреки ожиданиям, всадник остановился перед их процессией. Жеребец его встал на месте, громко заржав, когда всадник с силой натянул поводья, словно не сразу их заметил.       - Благослови вас Бог, добрые путники! – раздался его зычный голос, заглушивший даже дождь. – Впереди дорога затоплена, река разлилась слишком сильно из-за ливней. Мне пришлось делать крюк, а вам из-за телег там не проехать.       Гарри мог бы принять его за разбойника, сбивающего путников с тракта, чтобы заманить в ловушку, но королевский герб не осмелился бы носить ни один разбойник - скорее всего, это был срочный королевский гонец: герб короля на одежде разрешалось носить только особым слугам и наследным принцам. А наследный принц ещё свои позолоченные пелёнки пачкал и никак не мог оказаться на тракте в Суррее.       - Благодарю за предупреждение, господин, - ответил ему Магистр Ральф, спустившись с телеги навстречу путнику. – Да благословит вас Господь за доброту.       Всадник кивнул и пришпорил жеребца, срываясь с места в галоп. Гарри с легкой завистью проследил тяжелые дорогие подковы его лошади – не чета их ржавым железкам.       - И что же делать? – воскликнул сэр Роуланд. – Моему господину все хуже, он может умереть в любой день! Нам некогда искать обходные пути, а телеги мы бросить не можем. Магистр, что скажете?       Магистр Ральф покачал головой, рассматривая всю их немалую процессию из семи человек и трёх крытых телег. Дождь всё усиливался и на небе, в тяжёлой куче свинцовых облаков, не видно было ни единого просвета.       - Я возьму на себя ответственность и приму решения за вашего хозяина, - наконец ответил он. – Мы свернём с тракта и попросим приюта у моего старого друга отца Горация в Сорсберри*. Там мы подлечим вашего господина и переждём ливни.       Сэр Роуланд и остальные путники возрадовались. Они уже неделю не ели горячей пищи из-за дождей, продвигаясь слишком медленно, да и болезнь купца Доджа сильно замедлила их.       Они объединилась в эту странную компанию во время путешествия по землям Англии. Гарри с Магистром Ральфом и десятью их братьями выдвинулись из Лондонского монастыря прошлым летом, дабы нести свет своего учения по стране. К возвращению в Лондон их осталось всего трое: Магистр, сам Гарри и немой старик Аластеир Мейсон, из-за вечно скорбного лица прозванный Грюмом – остальных прибрал к себе Господь. В Квочестере* они прибились к обозу купца Доджа, который тоже держал путь в Лондон. В нынешнее время путешествовать было опасно даже монахам, поскольку разбойников на дорогах расплодилось так много, что жертвой мог стать любой. А у купца было три рыцаря, один из которых – сам сэр Роуланд Рыжебородый. Наученный горьким опытом Ральф не хотел рисковать оставшимися братьями и попросил защиты у купца за скромную плату. Разлучаться до Лондона не было смысла – они все сдружились, да и цена была мала, по сравнению с обычной.       До Сорсберри добирались ещё день, слава Господу, дождь утих, и они смогли сделать привал и погреться перед огнём.       Оказалось, это довольно крупная деревня, в которой имелась даже своя базарная площадь. Вид с холма открывался просто изумительный: посреди долины возвышался величественный замок местного лендлорда, окруженный невысокой, но мощной крепостной стеной футов тридцать в высоту с оборонительными башнями по углам. Ниже в долине, за стеной, в хаотичном порядке раскинулись домики вилланов и арендаторов. В городе такого простора было не встретить – там каждый клочок земли был нарасхват, а тут у каждого батрака имелся свой двор с сараем и огород. Гарри особенно любил деревенскую жизнь за эту свободу и простор.        За последний год они посетили очень много деревень, не задерживаясь нигде больше пары седьмиц. В тёплые месяцы, когда их путешествие только началось, все были полны энтузиазма и рвались вперёд, но с наступлением холодов братья начали роптать и возмущаться. Многие монахи подхватили горячку*, ещё парочка водяную болезнь*. Из десяти человек, выдвинувшихся из монастыря тем летом, осталось всего трое. Терять братьев было трудно – Гарри был к ним очень привязан, хоть и знал, что однажды они встретятся на небесах. Их группа состояла из абсолютно непохожих друг на друга людей – от бывших воров и убийц до печальных юношей и мудрых старцев. Они были разные, но в то же время одинаково несчастные – погрязшие в своих грехах и желающие искупить их ценой боли.       - Чувствуете этот запах, магистр? – задиристо спросил сэр Роуланд, когда они забрались на самую вершину холма, за которым скрывалась деревня.       - Запах хорошо прожаренного кабана, которого нам никогда не попробовать, - беззлобно улыбнулся в ответ Ральф, хлопнув сэра Роуланда по крепкому плечу, не скрытому кольчугой. – Идём, хватит принюхиваться.       Гарри только хмыкнул про себя. Сэр Роуланд, или просто Рон, как он сам просил себя называть, никак не мог принять, что монахи Ордена Святого Дамиани* полностью отказались от вкусной пищи, сладких вин и женских тел. Он постоянно искал в них сомнения, пытался подловить на чём-то запретном, увидеть хоть тень зависти, но у него это ни разу не получилось. Сам Роуланд склад имел легкомысленный и даже безалаберный: редко в пути облачался в кольчугу, предпочитая ходить в одном гамбезоне*, сверху прикрытом от дождя сюрко, любил выпить с купцом и поиграть в кости на серебро, а уж о его любви к женскому телу так и вовсе можно было слагать легенды. Будь Гарри азартен, он бы поспорил, что Рон давно пропил свои доспехи.       С холма было отчётливо видно празднество, что захватило всю деревню. На главной площади жители соорудили деревянный настил, на который выставили козлы, накрытые белыми льняными скатертями и уставленные разнообразной снедью. Посередине установили столб с лентами, вокруг настила горели костры, через которые прыгала молодёжь. По периметру умостились большие деревянные мишени, на которых люд упражнялся в мастерстве стрельбы из лука.       - Святая Мария! – протёр глаза магистр. – Неужто уже первое мая? Я не думал, что мы так долго будем выбираться из леса…       - Не зря дождь так внезапно прекратился – это Господь дал нам время отпраздновать праздник мая,* - улыбнулся небу Гарри.       Они спустились с крутого холма, веревками придерживая задние борта телег, что катили лошади. Товар купца Доджа был необычен для такой маленькой деревушки – специи, шёлк, флорентийское стекло. Он закупался в Квочестере – крупном портовом городе – и потом вёз товар в Лондон, минуя места, подобные Сорсберри. В суровую пору, когда разбойники не стеснялись грабить даже рыцарей, Додж обезопасил себя и свой товар по-королевски: нанял знаменитого рыцаря – Роуланда Рыжебородого. Много слухов и небылиц наслушался Гарри о его божественной ловкости и силе, но стоило ему только увидеть конопатую физиономию, да услышать фамилию Прюэтт, как всё стало на свои места. Сэр Роуланд был шестым сыном богатого знатного купца Арнольда Прюэтта, известного среди волшебников своей плодовитостью и изобретательскими талантами. Бедные магглы даже не подозревали, что их защищает самый настоящий маг.       Увы, Рон не обладал сверхчеловеческой физической силой, так что удерживать телеги пришлось всем вместе – если бы дорогое стекло разбилось, Додж, как только бы вышел из забытья, всем им устроил бы несладкую жизнь, и Господь свидетель, никакая магия ему бы не помешала.       Жители деревни приняли их, как и подобает католикам: усадили за праздничный стол и дали горячей еды. Доджа тут же отправили к знахарке, а телеги с товаром пристроили на постоялом дворе под зорким оком трактирщика. Гостеприимство англичан не переставало удивлять Гарри.       Как и тысячу раз до этого, любопытные жители попытались сманить монахов жареной кабанятиной, самодельными винами и сладкими булками. Это было делом принципа для каждого встречного: сбить флагелланта* с пути истинного. Гарри, Грюм и Ральф только добродушно усмехались на все подначки и ели пресную кашу, запивая холодной водой из колодца.       Гарри смотрел на обильную снедь равнодушно. Когда он только оказался в монастыре, голод преследовал его неустанно, ему каждую ночь снились обильные трапезы в Хогвартсе, но со временем он привык и теперь смиренно пережёвывал грубую кашу, с интересом рассматривая веселящихся жителей.       Никто из них не был похож на волшебника, но в консервативной католической Англии это было в порядке вещей. В отличие от Шотландии, в которой Гарри провёл долгих тринадцать лет, тут никто не выпячивал своё умение колдовать. Волшебники тщательно скрывали свои способности, особенно после того, как Папа Римский двадцать два лета назад создал особый церковный суд: инквизицию*. Официально, инквизиция боролась с ересями в народе, искала неверных, пресекала распространение запретных книг, следила за соблюдением канонов. Но каждый маг знал – псы Папы обучены выискивать волшебство в любом его проявлении. С тех пор многие из них ушли в подполье, а некоторые семьи даже вели жизнь благочестивых католиков.       Вот только Гарри точно знал, что обученного волшебника ни одному магглу не поймать и уж тем более, не убить. От инквизиции страдали горемычные магглокровки, ничего не знающие о своей настоящей силе и не умеющие ею управлять.       Гарри тяжело вздохнул и невидящем взглядом уставился на вершины деревьев, чернеющие над острыми крышами домов. Воспоминания о родной Шотландии всегда наводили на него особую тоску.       Восемь лет назад Гарри окончил Хогвартс – великую школу для волшебников, находящуюся в Шотландии, и после войны проработал там несколько лет учителем боевой магии. Он сам искал магических детей, ничего не знающих о своей истинной силе, и за это время увидел много ужасных вещей.       Магия была великим даром и в то же время – вящим злом. Он скучал по ней, и иногда, в моменты гнева чувствуя покалывание на кончиках пальцев, он испытывал неясное томление, но затем вспоминал, что мог бы сделать с её помощью, что уже сделал, и крепче сжимал кулаки. Гарри боялся своей магии, он отказался от нее, пусть это было намного больнее любых плетей и лишений.       В Шотландии существовало несколько скрытых волшебных общин. Гарри принадлежал к Хогвартской, самой большой, но были общины и поменьше – Эбердинская, Кельтская, и уйма совсем маленьких. А шотландские горы и острова кишели волшебными существами: гоблинами, оборотнями, великанами. Людей там было гораздо меньше, чем волшебных созданий и это сильно сказывалось на укладе жизни магов. Они легко скрывались в неизведанных уголках малоосвоенной страны, воевали с волшебными расами, развивали свою культуру, свои порядки.       В Англии скрытых общин не было вовсе. Тут были места, где селились волшебники, вроде Годриковой Лощины, где жил сейчас дед Гарри и дядя с сыновьями. Они маскировались, вливались в обычную жизнь магглов, подстраивались под них, скрывали свою суть и подчинялись власти короля. Было несколько скрытых мест, вроде Косого переулка в Лондоне, где волшебники могли встречаться и колдовать открыто, но в основном Англия была поделена между старыми чистокровными семьями, нажившими богатство и титулы, которые правили на своих землях так, как им вздумается, тщательно скрывая свои секреты в родовых замках. Они ненавидели магглокровок и охотно сдавали их инквизиции, тем самым зарабатывая доверие Папы. Когда Гарри только прибыл в Англию, он был шокирован подобной жестокостью знати. В его общине никому бы не пришло в голову посылать на смерть своих собратьев, даже за всё серебро королевства. В Хогвартсе не делали различий по чистоте крови – волшебник оставался волшебником вне зависимости от династии, воевать меж собой, когда другие магические расы объединяются против всех магов, было просто верхом глупости. Но ленивые, разнеженные мирным временем англичане, не пуганные гоблинами и оборотнями, с легкостью предавали священную волшебную кровь. Гарри слышал, что это вина Салазара Слизерина – одного из отцов-основателей Хогвартса. Это он начал войну с магглокровками, когда сбежал из Шотландии в Англию, с позором выдворенный из школы своими же друзьями.       Если бы Гарри его встретил сейчас, спустя два столетия, он бы наживую зашил его лживый рот суровой ниткой. Гарри дрожал от ярости, когда думал о том, сколько жизней было загублено из-за его необоснованной вражды, в том числе и жизнь самого Гарри.       Сам он был родом из династии Певереллов – в прошлом знатной, могущественной и процветающей семьи волшебников. Когда-то они воевали с Римской Империей, сражались бок о бок с Мерлином, правили землями по всей Англии и Бургундии, ходили в крестовые походы с самим Ричардом Львиное Сердце, роднились с королями и принцессами. Но всё это осталось в прошлом. Насколько слышал Гарри, его дед теперь лижет ботинки советнику короля и трясётся над чистотой крови.       Отец Гарри, Домиций Певерелл, старший сын и наследник Лорда Ирвинга Певеррела из Годриковой лощины, женился на магглокровной деревенской целительнице Лилиане, разорвав помолвку с чистокровной знатной девушкой из рода Малфуа. Дед Гарри был в ярости, он выгнал молодожёнов из дома и лишил сына наследства, а спустя пару лет один из Малфуа – Люциан, жестоко отомстил за честь опороченной сестры. Он убил родителей Гарри, когда тому было пять лет. Гарри чудом остался жив – их домовому эльфу удалось убежать с ребёнком из дома, пока отец яростно сражался с врагом. Друг семьи и старейшина шотландской общины и школы чародейства Хогвартс – Вульфрик Дамблдор спрятал Гарри в замке до его совершеннолетия. Ему изменили имя и Малфуа не смог найти Гарри в Шотландии.       Спустя много лет, по горькой иронии судьбы от величественного рода Малфуа тоже остался всего один младенец – Кассиан.        Стройный поток воспоминаний Гарри разрушил задорный смех толпы. Жители деревни веселились и развлекались, отмечая праздник урожая со всей душой: женщины в нарядных чепцах с цветными лентами выплясывали вокруг майского дерева, не забывая покрикивать на детей, носившихся вокруг, а мужчины азартно соревновались у мишеней или громко спорили за кружечкой эля. Все они были так счастливы, так…беззаботны. Гарри поймал себя на зависти к ним, обычным, простым магглам, которым неведомы сложные взаимоотношения семей из высшего общества.       Гарри, вслед за отцом, стал изгоем в любом чистокровном обществе, и даже хуже. Его отлучили от рода Певерелл и он считается бастардом. Ныне он совсем один, а наследником рода считается старший сын его дяди Двэйна – Антиох. Сейчас Гарри и вовсе отказался от использования магии, сменил в очередной раз имя и подался в монастырь, дабы искупить в глазах Господа свои грехи и очиститься от скверны. Он поклялся не брать себе жены и не оставлять потомства, но, в отличие от Малфуа, его род по-прежнему многочисленен и имеет власть. Гарри видел Антиоха и двух младших братьев издали, когда не выдержал гнетущего одиночества и пришёл к деду – способные парни, и совсем не кичатся чистой кровью. Антиох – сильный боец, Кадм – поэт, а Игнотус – артефактор. Талантливые маги, надежда и опора вымирающего рода. Если бы не Слизерин, может и Гарри бы сейчас сидел с ними в большой гостиной особняка в Годриковой Лощине, как наследник, как друг, как брат. Но дед даже не вышел к нему, сразу послал охрану, чтобы его прогнали подальше. Спасибо и на том, что не выдал Королю, видимо, даже у него хватило совести следовать кодексу нормальной волшебной семьи.       Если бы не проклятый мерзавец Слизерин…       Гарри резко вынырнул из грустных размышлений от громкого голоса Магистра.       - Отец Гораций! Вот и вы! – радостно воскликнул Ральф, завидев идущего к их столу веселого толстячка в коричневой рясе. Святой отец походил на карикатуру: низенький, тучный, с всклокоченной седой бородой и шевелюрой до плеч. По сравнению с Ральфом, худым, но жилистым, с выбритой на голове тонзурой* из густых каштановых волос, только слегка тронутых нитями седины, бесконечно усталым, но полным доброты взглядом теплых янтарных глаз, Гораций мог похвастаться разве что усами.       - Пресвятая дева Мария! Неужто ты, брат Ральф? Как я рад тебя видеть, друг мой! – отец Гораций говорил гладко, словно перину стелил. Его пышные седые усы подпрыгивали в такт каждому слову.       Гарри заметил на его щеках красные пятна, какие бывают от чрезмерного возлияния эля и вина и нахмурился. Пьющий пастырь в лоне церкви – сущий позор, но он давал измученным путникам ночлег, и Гарри призвал себя к смирению.       – И я рад, отец! – Ральф сердечно обнял крякнувшего старика. Гораций был так толст, что это было нелегким делом. – Благодаря вам я нашёл свет истины в своем сердце в трудные дни. И я вновь прошу вас о помощи.       – Чем смогу, брат Ральф, чем смогу! – Гораций улыбался, но Гарри заметил подозрительность в его взгляде. Этот человек совсем перестал ему нравиться, было в нём что-то тревожное и неуловимо знакомое. Как будто он уже видел этого старика, но никак не мог вспомнить – где.       - Я прошу у тебя приюта на пару месяцев для меня и моих братьев. Дороги совсем размыло, передвигаться стало невозможно.       - О, конечно! – закивал головой тот. – Дом Господа открыт для вас на любое время! Из-за этих дождей и у нас были проблемы, река вышла из берегов и чуть не затопила пол деревни! Не знаю, как уж нас обошло сие бедствие, не иначе, как по воле Господней! Сам Лорд Блэк молился за нас с моей паствой в церкви, можешь представить?       Гарри поперхнулся кашей, ложка со стуком выпала из его похолодевших пальцев.       Эта деревня принадлежала чистокровным и не каким-то, а самим Блэкам, ближайшим союзникам почивших Малфуа, связным с ними родственными узами.       Гарри словно снова смотрел в прекрасные мёртвые глаза, навеки остановившиеся на колыбели, видел белоснежную кожу, окроплённую яркими багровыми каплями, темные волосы, рассыпавшиеся по полу густым веером…       Он несколько раз ущипнул себя за руку, отгоняя слишком яркую картину.       - Спасибо, отец Гораций! Мои братья и я мастера на все руки, мы отплатим вам за доброту. – Ральф хлопнул Гарри по плечу, вырывая его из глубокой отрешённости.       - О, не сомневаюсь! – просиял Гораций, окидывая их тем взглядом, каким оглядывают приобретённый скот. – Слышал, Орден Дамиани процветает? К нам уже дважды заходили ваши братья, пели лауды* и рассказывали истории о конце света. Это правда, что он наступит всего через двадцать три лета?*       - Так утверждает великий предсказатель – Иоахим Флорский*. Все его предсказания сбывались, нет причин не верить ему на этот раз.       Гарри перестал прислушиваться к разговору и заскользил бессмысленным взглядом по толпе. Он уже встречал таких людей, как отец Гораций – скупых, жадных, страдающих чревоугодием и другими пороками. Далёкие деревни вроде этой манили их тем, что здесь они были единственной властью и могли делать, что хотели. В большом городе этого Горация уже бы заперли в холоднице, чтобы он вымолил у Господа прощения за свои грехи. Но здесь… здесь он был единственным прямым посредником между людьми и Богом. Его слово имело вес.       Рядом раздался шквал рукоплесканий и восторженный смех толпы. Гарри перевёл взгляд на кучку девушек в нарядных платьях, облепивших высокого юношу у деревянной мишени. Ему стало любопытно посмотреть, и он с радостью покинул братьев и отца Горация, чтобы присоединиться к зевакам в толпе. Он не хотел думать о Блэках, магии и собственной ноше тяжелейшего греха.       В этот миг подул сильный ветер, вскидывая длинные полы его рясы, перехваченной на талии толстой верёвкой. Гарри вдруг стало не по себе: ветра до этого весь день не было. Предчувствие беды, какое бывает перед сильной грозой, окатило его своим холодным дыханием.       - Так не считается! – воскликнул светловолосый юноша у мишени. – Это ветер всё испортил, давай переиграем, Том! – стрела, выпущенная им из легкого самодельного лука, воткнулась в землю в футе от мишени.       - Плохому кузнецу и руки мешают, - раздался в ответ глубокий низкий голос и толпа разразилась хохотом. – Но, если ты так настаиваешь… Мне не трудно победить тебя ещё раз.       Гарри мигом протиснулся сквозь толпу, чтобы увидеть битву из первых рядов и оказался рядом со вторым юным стрелком на расстоянии вытянутой руки. Тот будто почувствовал присутствие чужака за спиной и слегка повернул к Гарри темноволосую голову, с шумом втянув воздух в легкие через нос.       - Благословите меня на точный выстрел, преподобный? – резко приблизился к нему юноша, протягивая скрещенные ладони и Гарри чуть не отшатнулся от него. Если Бог создал их по образу и подобию своему, то этого Тома точно сотворил падший ангел Люцифер.       Гарри замер на мгновение и задохнулся, будто его пронзили насквозь острым копьём. Он широко распахнул глаза и все-таки отступил назад, ослеплённый красотой этого юного лица, словно высеченного из мрамора именитым скульптором. Тёмно-серые глаза впились в Гарри как два острых кинжала, и монаху почудилась, что в их глубине клубится тьма. Густые брови юноши начали приподниматься в насмешливом удивлении, и Гарри чудом сумел взять себя в руки.       - Б-благословляю тебя, раб Божий, - голос охрип, Гарри запнулся было, но все же сумел твёрдой рукой перекрестить Тома.       - Спасибо, преподобный, - тот обхватил его кисть своими горячими, мозолистыми ладонями и припал губами к тыльной стороне. Прикосновение жарких губ обожгло кожу, а шалый взгляд темных глаз вызвал трепет в животе.       Том отвернулся, и жадный взгляд Гарри невольно спустился ниже – на крепкие широкие плечи, ровную спину и узкую талию, скрытые под рубахой с длинными рукавами и нарядной синей туникой. Том вскинул лук и натянул тетиву, от чего мышцы забугрились на спине и руках. Гарри гулко сглотнул слюну и прикрыл глаза. Тело отреагировало знакомым до тошноты напряжением, в паху потяжелело, а в горле пересохло. Ему невыносимо захотелось просто коснуться густых, вьющихся волос юноши, спуститься на напряженное предплечье, провести до запястья, туда, где бьется пульс - хотя бы кончиками пальцев.       Рука дрогнула, и он крепко сжал свой деревянный крестик, висящий на шее на толстом шнурке, чувствуя успокаивающее тепло.       Том выстрелил и попал точно в середину мишени. Он обернулся к толпе и ярко улыбнулся.       - Так не честно! Тебя благословили, а меня нет! Давай ещё раз, но на этот раз пусть и мне даруют благословение! – невзрачный соперник Тома на этот раз попал в мишень, но превзойти его не смог. Он насупил белесые брови и сжал кулаки, надвигаясь на Гарри с угрозой в горящих глазах.       Вообще-то благословение давал Магистр, а Гарри был только братом ордена, но он не сумел разлепить пересохших губ, чтобы сообщить об этом всем остальным. Оглушённый, он вообще не мог сдвинуться с места, и смотрел в безжалостные темно-серые глаза Тома.       - Колин, во имя всех святых, перестань позориться. Прими поражение с достоинством! – он приблизился к Гарри и нагло положил свою горячую, тяжёлую руку ему на плечо, прожигая насквозь через толстую шерстяную рясу и нижнюю рубаху. – Преподобный, разве гордыня – это не смертный грех? Колин ведет себя неподобающе истинному католику.       Мысли разбежались в стороны. За секунду Гарри успел подумать о чистом выговоре юноши, о его плавной, певучей речи, не свойственной деревенскому жителю, о наказании, которому вечером он подвергнет себя за то, что он посмел подумать о запретном, и о своих братьях, что погонят его голышом по улице, закидывая камнями, если сейчас он не сумеет сдержаться.       - Гордыня, Том?! – Колин покрылся красными неровными пятнами румянца. – Это справедливость! Коли тебя благословили, то и меня должно! Не состязание, а ярмарка лизоблюдов!       Толпа ахнула и закатилась смехом с новой силой. Том, наконец, убрал с плеча Гарри свою руку и мощным, быстрым движением вскинул лук, выпуская одну за другой три стрелы прямо в центр мишени.       - Я могу продолжать так до бесконечности. Ты выставляешь себя на посмешище, Колин.       От Тома несло силой, несокрушимой уверенностью в себе и чистейшей, животной сутью. Гарри засунул свободную руку в глубокий карман и с силой впился короткими ногтями в нежную кожу бедра. Резкая боль слегка отрезвила и позволила Гарри сбросить путы наваждения. Он продолжал раздирать кожу сквозь тонкий подклад кармана до тех пор, пока не почувствовал, как по бедру из раны потекла кровь.       Под крики Колина и гомон толпы он тихо отступил от мишеней и быстро вернулся к остальным монахам. Знакомые голоса вернули в реальность отрешённого, испуганного Гарри в доли секунды. Ужас сменил вожделение так же быстро, как меняется погода в этой части страны.       Он думал, с этим покончено. Он истово молился, отказался от магии, терпел боль и лишения, лишь бы избавиться от греховных мыслей и очистить тело от скверны. Два лета минуло с тех пор, как он вступил в Орден и дал обет флагелланта. Два лета он думал, что все осталось в прошлом.       И вот, его устоявшийся мир разбился вдребезги из-за какого-то деревенского юнца.       - Генри, рассуди наш спор! Иоахим велел покаяться перед концом света только католикам? Или он упоминал и неверных? – Гарри тряхнул головой, как собака, осознавая, что уселся на лавку рядом с Роном и отцом Горацием. Оба раскраснелись и азартно препирались друг с другом. Гарри уловил винный дух. Двое рыцарей купца Доджа – сэр Ричард и сэр Шеймус уже отплясывали с юными селянками рядом с костром под звуки вистлы*.       Ральфа рядом не оказалось, как и Грюма.       - Иоахим завещал покаяние всем божьим тварям, - как можно твёрже ответил на вопрос Рона Гарри. Ему безумно захотелось выпить, чтобы заглушить стыд и страх.       - Генри у нас учёный, - похвастался Рон Горацию, - Не только буквы знает, но и циферы считать умеет! А книжек умных прочитал – тьма!       - Да что вы! – вроде бы шутливо воскликнул Гораций, но глаза его сузились. – И где же вы обучались, юноша?       – Генри рос в Аббатстве… - начал было отвечать Роуланд.       – Где отец Ральф? – грубо прервал его Гарри.       – Они с Грюмом обустраивают вам ночлег в хлеву, – ответил Рон. – А мы вот в трактире устроимся: там тепло и крыша не протекает. Что, неужели вам так охота задницы морозить в старом сарае? Господин Додж совсем плох, не известно, когда мы отсюда выберемся.       – На всё воля Господа, - коротко ответил Гарри, краем уха улавливая знакомый смех сквозь шум толпы.       – Что-то вы бледны, юноша, - усмехнулся в усы Гораций, проследив взглядом, откуда вернулся Гарри. – Уже успели посмотреть на наших умельцев? – Гарри вздрогнул, не сдержавшись, и Гораций с подозрением прищурил свои светлые глазки. Его зрачки расширились, ноздри затрепетали, как у собаки, учуявшей добычу. – Генри, да? У вас примечательное лицо. Откуда вы родом, Генри?       – Из Миддлсекса. Ах, да, умелые стрелки, – Гарри сделал вид, что впечатлён и поднялся со скамьи. – Пойду к братьям на подмогу. Не укажите путь?       Гораций махнул рукой и Гарри заметил вдали на пригорке большую каменную церковь в окружении хозяйственных построек.       - Конечно, конечно. Братьям надо помогать, - растянул в улыбке толстые, блестящие от жирного мяса губы священник.       Гарри поспешил уйти. Ему не понравился взгляд святого отца, очень не понравился. Он должен покинуть эту деревню как можно скорее. Возможно, стоило сбежать в другую страну и начать новую жизнь там, подальше от места, где в каждом прохожем мерещился тот, кто знает все его грехи.       В хлеву вовсю кипела работа.       Ральф и Грюм распрягли и стреножили лошадей, позволив им пастись на сочной свежей лужайке неподалёку, и уже успели почистить пол от прелой соломы.       - Тут довольно уютно! – Ральф указал Гарри на второй этаж сарая, заполненный остатками прошлогоднего сена. – Нужно только избавиться от этого беспорядка внизу. Не понимаю, почему отец Гораций не прибирает тут.       - Мне нужно уйти, - вырвалось у Гарри. Ральф и Грюм замерли, уставившись на него с недоумением.       - Надолго? И куда? – спросил Магистр.       - Навсегда. Я должен уйти из этой деревни. Я могу нести свет нашего учения сам, один, - Гарри опустил взгляд в пол, разглядывая рассохшиеся доски.       - Генри, что случилось? – обеспокоенный Ральф положил руку ему на плечо, и Гарри едва заметно вздрогнул, словно заново ощутив прикосновение Тома.       - Я просто… - замялся Гарри, переминаясь с ноги на ногу. Рядом с Магистром он всегда чувствовал себя маленьким мальчиком.       - Пойдем, прогуляемся, - Ральф понимающе сжал его плечо и потянул к церкви.       Для такой деревни церковь была на удивление велика: двухэтажное большое здание из крупного серого камня, проглядывающего из-под обвалившейся кое-где светлой штукатурки, с острой крышей, поросшей мхом и пристройками из кирпича по бокам. Узкие арочные окна с осуждением смотрели на Гарри темными провалами, вдалеке, за боковой пристройкой проглядывали надгробия, поросшие травой. Такие церкви теперь не строили, и, судя по всему, она простояла на этой земле не одну сотню лет. Кто знает, каким богам молились в этом святилище раньше и молились ли вообще.       Они зашли за угол и Гарри привалился к грубой холодной стене спиной. При магистре Ральфе он мог не стесняться нахлынувшей слабости. Тот молчал, давая ему время собраться с мыслями.       - Я грешен, Магистр Ральф. Вы знали это, когда брали меня в монастырь. Я всеми силами пытаюсь искупить свою вину перед Господом, но эта деревня… Боюсь, мне тут не место. Прошлое может настигнуть меня. Я не могу… не могу, – он закрыл лицо трясущимися ладонями, тяжело дыша.       - Посмотри на меня, Генри, - мягко попросил Магистр и Гарри отнял руки от лица, встречаясь взглядом с теплыми янтарными глазами наставника. – Ты через многое прошёл. Я не знаю всех подробностей, да мне это и не нужно. Я уверен, что ты – доброй души человек. Ты истово молишься и просишь у Господа прощения за свои грехи, но ты не понимаешь главного: Господь уже тебя простил. Он простил тебя в тот миг, когда ты искренне раскаялся. Тебе не нужно искупать свои грехи. Всё, что мы делаем – это усмиряем плоть, дабы укрепить наши души. Это не наказание за преступление, Генри, это очищение перед самым главным путешествием в нашей жизни и попытка понять, что чувствовал Христос, пройти его путь. Мы, как и он, страдаем за чужие грехи.       Гарри прикрыл глаза и откинул голову назад, упираясь затылком в холодную стену. Для него очищение означало наказание, он жаждал пролить столько собственной крови, сколько сможет, чтобы смыть ту, другую. Ральф не раз отчитывал его за это, пытаясь донести свою точку зрения, и Гарри отчаянно хотел верить его словам, хотел выбраться из ямы боли и ненависти к самому себе, но не мог. Он был слаб – слаб духом и плотью, и сегодня получил ещё одно доказательство своей слабости.       - Я боюсь вновь окунуться в бездну греха. Я должен уйти… - наконец прошептал он, отбросив ненужные сейчас сомнения.       - Ты столкнулся с соблазном? – понимающе улыбнулся Магистр.       Гарри только покаянно кивнул головой.       - Ты хочешь сбежать от этих соблазнов, я понимаю. Но это всего лишь проверка Господом крепости твоей веры и твоего духа. Все мы сталкиваемся с соблазнами. В этом и есть суть нашего пути – устоять, укрепив тем самым душу. Как сказал Иаков: «с великою радостью принимайте, братия мои, когда впадаете в различные искушения, зная, что испытание вашей веры производит терпение». Будь сильным, Генри. Борись. Я верю в тебя, - Ральф погладил его по макушке и ушёл, давая Гарри обдумать свои слова в одиночестве.       Гарри бездумно провёл по волосам, подумав, что давно не сбривал их и они уже отросли настолько, что начали топорщиться во все стороны, и что надо бы вновь обриться полностью, в знак особого покаяния.       Он любил магистра как отца, которого совсем не помнил. Он всегда был к нему добр и бесконечно мудр, и он, как всегда, был прав. Это испытание для него, и он докажет и самому себе, и Господу, что прошлое больше не имеет над ним власти, что он раскаивается и примет всё, что ему уготовано.       Гарри сжал в кулаке крестик и перекрестился, с вызовом посмотрев в небо.       Плоть слаба, но Гарри научился её усмирять. Он выстоит. А если его раскроют, то что ж, он примет наказание со смирением.

***

      Дни тянулись медленно, словно полузастывшая древесная смола. Монахи с удобством обустроились в хлеву с лошадьми и были счастливы наконец-то иметь крышу над головой. На улице стояла теплая, безветренная погода, а толстая глиняная крыша надёжно защищала их от бесконечного дождя.       Отец Гораций гонял их по своим поручениям без зазрения совести. Они починили прохудившуюся кое-где крышу церкви, подновили изгородь вокруг загона с овцами, и помогали на кухне толстой старой кухарке.       Гарри нагружал себя работой днем, а по вечерам истово молился и проводил самобичевания чаще, чем было положено. Он горько усмехался, представляя, как повеселились бы его соратники по боевому отряду, если бы увидели как Гарри перебирает подгнивший от влаги горох. Он надеялся продержаться в таком ритме какое-то время, а потом уйти из деревни и навсегда забыть о том, что тело охватывал жар от одного вида крепких мускулистых рук, с силой натягивающих тетиву лука, если бы не одно обстоятельство: Том постоянно мелькал где-то рядом.       Гарри боялся лишний раз открывать рот и спрашивать у отца Горация, что такой взрослый парень делает при приходе вместе с сиротами. В церкви жили брошенные дети: несколько мальчишек разных возрастов - отец Гораций воспитывал их сызмальства, насколько Гарри успел понять, и готовил к службе. Он не хотел привлекать к себе хоть каплю внимания, потому прятался в хлеву, когда не было работы и ни разу не переступил порог церкви вечером, когда там был Том.       К счастью, дел было невпроворот, и Тома он видел только в сумерках, в те редкие дни, когда тот возвращался ночевать в церковь. Однажды, наблюдая издали, как тот перевязывал коленку плачущего мальчика, Гарри задумался, что было бы, если бы это не было грехом, если бы он мог пригласить Тома на прогулку и Том принял предложение, если бы они могли без оглядки пройти по деревне, держась за руки, если бы он мог поцеловать Тома, почувствовать под руками его кожу. Если бы украдкой брошенный взгляд на его статную высокую фигуру не был грехом не меньшим, чем убийство. В тот день Гарри, спрятавшись от Магистра в сарае с овцами, бичевал себя до изнеможения.       Спустя неделю с их прибытия дождь слегка утих и теперь противно моросил день напролёт с перерывами, словно собираясь с силами, чтобы вернуться ещё мощнее, чем прежде. Жители деревни с каждым днём впадали во всё большее уныние – давно началась пора посевных работ, но на многих полях в низине стояло воды по колено. Эти ливни грозили голодом и смертями их деревне, и в такой обстановке предсказания Иоахима Флорского о конце света вдруг обрели небывалую популярность. Народ собирался в церкви и слушал рассказы Магистра со слезами на глазах, чем был крайне обозлён отец Гораций, чьи службы не имели такого успеха.       Магистр Ральф решил, что пора провести Крестный Ход до главной площади, дабы привлечь в их ряды новых монахов и помолиться о хорошей погоде. Гарри знал, что затея обречена на провал – деревенские жители редко бросали свои семьи ради служения в монастыре, так как не испытывали таких жизненных тягот, как горожане. За время их путешествия, в монастырь отправился только один юноша – вдовец, у которого разбойники пожгли дом. Но Ральф считал медленное пополнение их рядов виной недостаточного просвещения жителей, так что Крестный Ход был неизбежен.       Это было обычным делом, но в этот раз Гарри почему-то тревожился. Одна мысль, что в толпе зевак окажется Том, внушала неясное волнение, и он старательно отгонял мысли о том, что не хочет показывать Тому свою изуродованную ежедневными порками кожу, хотя обычно гордился каждой отметиной как символом своей веры и своего покаяния.       С заходом солнца монахи разделись до одних лишь брэ* приторочили на пояса плети и отправились в ход от крыльца церкви до главной площади. Гарри чувствовал себя неловко в одном нижнем белье перед толпой – он сильно исхудал за два лета в ордене, и из крепкого мускулистого мужчины превратился в тоненького подростка. О былом напоминали только канаты мышц на руках и торсе, проступающие через бледную кожу. Раньше Гарри носил короткую бороду и волосы до плеч, как было принято у волшебников, но монахи сбривали всю растительность с тела в знак особого раскаяния, и Гарри больше не мог прятать за бородой свои тонкие, благородные черты лица. Многие принимали его за мальчишку и обращались с ним соответственно, и это задевало гордость Гарри.       Магистр впереди нёс на себе огромный сколоченный из брёвен чуть ранее крест в знак особого покаяния и близости к Иисусу, а Гарри и Грюм шли следом, хлеща свои спины обычными трехглавыми бичами.       Гарри не любил такие шествия, они казались слишком театральными. Ему приходило в голову, что Иисус бы не одобрил такое: католикам полагалась быть скромными и честными, а это всё напоминало представления посредственных гистрионов на подмостках провинциального города. Но остальные его братья искренне верили, что подобным публичным покаянием они славят свой Орден и уподобляются Иисусу. Гарри был не в праве оспаривать традиции Ордена Дамиани и смиренно брел босиком за братьями по мокрой дороге и вторил затянутой ими лауде. Он создал землю Он создал море Он создал горы Создал зверей Богу подобным Из праха земного Создал Адама Отца всех людей       Навстречу им из окон своих домов выглядывали любопытные жители, заинтересованные необычным зрелищем. Как и каждый раз, за ними следом увязалась целая толпа, что росла и росла по мере приближения к главной площади. Гарри пел давно заученные песни, смотрел на низкое небо, затянутое свинцовыми тучами, темными, как глаза Тома, и молился про себя, чтобы того не оказалось сегодня среди любопытных.       Они пели только вдвоем, Грюм мог лишь мычать им в такт, но в его голове звучал целый хор – голоса мёртвых братьев навсегда остались с ним.       Слова сливались друг с другом, смешивались в великой, вечной мелодии мира. Она очищала его мятущуюся душу, вся горечь уходила из тела вместе с редкими каплями дождя и Гарри не мог дождаться, когда же она покинет его вся без остатка. Под ногами хлюпала вода, острые камешки продирали ступни до крови, но они легко шли вперед, душой возносясь всё выше и выше над порочной твердью.       Идти было недалеко, но за ними следом увязалась целая толпа – человек сорок, а может и все пятьдесят. Кто-то пытался подпевать, кто-то громко молился, а кто-то с восхищением шёл совсем рядом, время от времени касаясь магистра и его учеников.       В центре площади на дощатом помосте уже пылали прикрытые от дождя факелы, освещая взошедших на него монахов. Магистр Ральф передал крест одному из мирян, принявшему его с величайшей радостью и первым опустился на колени в самом центре. Он был чист, их предводитель – потому остался стоять на коленях, сняв с пояса плеть. Гарри и Грюм не были таким праведниками. Им полагалось принимать позу согласно своим грехам: прижав пальцы к губам – клятвоотступникам, лежа на животе – прелюбодейцам, и лежа на спине – убийцам. Об этом знали только сами монахи и держали свои секреты при себе.       Грюм лег на спину и прижал пальцы к губам, а Гарри лёг на живот.       - Мы подражаем Христу, ибо как он искупал грехи наши, так и нам должно поступать! – воскликнул магистр Ральф и первым нанёс удар плетью по своей спине.       - Ибо так и нам должно поступать! – подхватил Гарри, нанося первый удар.       Спина взорвалась болью, в глазах потемнело. Для публичных покаяний на площади им полагались особые плети – с тремя узлами, в которых скрывались острые шипы. Эти шипы вгрызались глубоко в кожу при сильных ударах, и чтобы их вытащить требовалась неимоверная сила воли – настолько колоссальную боль они приносили. Кровь заструилась по спине, но он продолжал истязания, сцепив зубы. Больно было каждый раз как впервые, и раньше он закусывал деревянный брусок, чтобы не кричать и не сломать зубы от боли, но два года научили его терпению и смирению, и сейчас ему удавалось даже не морщиться.       - Да очистится плоть моя от греха! – закричал он.       «А так ли уж велик твой грех?»       - Да очистится душа моя от тьмы! – каждое слово жгло внутри.       «Ты сделал то, что должен был!»       - Да пройду я те же муки, что отец наш Иисус Христос! – отчаяние выливалось из тела вместе с горячей кровью.       Гарри бил себя плетью со всей мочи и рыдал, но не от боли. Криками и свистом плети он пытался заглушить предательский голос в голове, что наполнял его душу сомнениями.       Взгляд оторвался от прогнивших под дождями досок помоста и устремился в толпу, с восхищением и ужасом взирающую на них. Там, среди безликих овец, ближе всех стоял его персональный Люцифер. Его тёмные глаза восторженно и жадно следили за ручьями крови, стекающими с обнажённой спины Гарри на грубые доски.       - Да очистится плоть моя от греха! – ещё громче выкрикнул Гарри, смотря на широкий кожаный пояс, обхватывающий его талию. Желание молодёжи подпоясывать свои туники сверху ещё никогда так сильно его не злило.       - Едины мы с создателем нашим!       Шипы застревали в горящей огнём плоти, но это, вопреки обыкновению, не приносило облегчения. Фигура Тома раз за разом притягивала его взгляд, затмевая собой людскую толпу. Один за другим зрители падали на колени и молились, но он продолжал стоять. И смотреть только на Гарри.       Гарри стиснул зубы от злости и беспомощности и решил нарушить свой ритуал. Он стеганул себя последний раз и поднялся только затем, чтобы лечь на спину. Он наказал себя за прелюбодеяние, осталось наказать за прочие грехи.       Спину прошило болью от соприкосновения свежих ран с неряшливо обработанной древесиной, но ему было плевать. Он волшебник, он всё вынесет. Раны со временем заживут, а вот душа останется покалеченной и запятнанной.       Плеть вспарывала кожу груди как мягкий воск, боль нарастала и нарастала, но облегчение всё не наступало.       - Молитесь о прощении грехов! Молитесь, и будете помилованы! Наша плоть – плоть Христова, наша кровь – кровь Христова! Мы искупаем болью свои грехи и ваши, молитесь! – призвал Ральф.       Нестройный хор голосов затянул молитву, а монахи, наконец, дали волю своим крикам.       - О Иисус милосердный; Искупитель человеческого рода, милостиво воззри на нас, к престолу Твоему с глубоким смирением припадающих.       Гарри нанёс себе двадцать положенных ударов и поднялся на колени. Руки привычно сжались на четках с деревянным крестом. Из-за того, что он так рано перевернулся на спину, не желая смотреть на Тома, груди досталось больше – они наносили себе по тридцать три удара: по удару за каждый год жизни Христа. Кровь промочила брэ насквозь до самого паха, дышать стало тяжело, в горле пересохло от лауд и криков, но он продолжал возносить молитву Господу из последних сил.       Почти ослепшие от слёз глаза непроизвольно пробежались по рыдающей и молящейся толпе и снова споткнулись о Тома. Тот тоже молился, но так и не встал на колени. И пусть губы его шептали нужные слова, тёмные глаза пристально следили за тем, как стекает кровь по торсу Гарри. И было в его лице что-то такое, что дало ему понять – юноша наслаждается не зрелищем покаяния, а видом истерзанной плоти.       - Господи помилуй меня за грехи мои! – горячо прошептал Гарри, снова устремив взгляд в затянутое тяжёлыми тучами чёрное небо. Четки были скользкими от крови, в голые колени впивались занозы, пот и слёзы текли по лицу, щипали глаза, а он всё молил и молил Его о прощении. – Будь Царем, Господи, не только верных, никогда не оставлявших Тебя, но и блудных сынов, ушедших от Тебя. Приведи их скоро в Отчий дом, да не погибнут от духовной нищеты и голода.       Ральф был не прав – Господь не мог его простить тогда, когда он вступил в орден. Потому что прошло уже два лета, а он всё так же желает мужчин и все также видит в кошмарах безжизненные синие глаза.       - Поклоняюсь Тебе и молю Тебя: наставь меня, укрепи меня, будь моим наставником и учителем, научи меня тому, что мне следует делать.       Молитва окончилась, толпа осенила себя крестом и несколько мирян устремились к ним – помочь спустится с помоста обессиленным, израненным монахам.       - Благослови вас Господь! – неслось со всех сторон, пока крепкие мужчины осторожно вели их в церковь, поддерживая под руки.       - Джон, тащи их к нам домой, раны надо унять! – дородная женщина в сером переднике и чепце преградила им путь.       - Цыц, баба! Нельзя им с вами разговаривать! – рявкнул на нее седой бородач, буквально волочивший на себе магистра Ральфа.       - Так я не лясы точить с ними буду, дурень! Ты посмотри на них – с быков на живодёрне меньше крови натекает!       Гарри это только позабавило. Всегда одно и тоже: жители восхищались ими, желали помочь, стыдились, что другие берут их грехи на себя, и это чувство вины толкало их на порой безумные поступки. Монахи умели истязать себя правильно, не нанося сильных повреждений, но мирянам всегда казалось, что они на грани смерти. Только сегодня Гарри хотел не правильных истязаний, а настоящей боли.       Он оступился и повис на старике, помогавшем ему идти. Ноги практически не держали, от боли перед глазами всё плыло и чернело.       - Да ты сам еле на ногах стоишь, Уилл, старая ты развалина! Дай его мне, - раздался над ухом знакомый голос и Гарри за пояс обхватила крепкая рука.       Он слабо запротестовал и попытался вырваться, но Том только крепче прижал его к своему боку.       - Успокойтесь, брат Генри, вы в надёжных руках, - тихо сказал ему на ухо Том и провел ладонью по его животу, перехватывая поудобнее.       От его тона Гарри стало не по себе, и он еще раз попытался отстраниться, впрочем, снова безрезультатно.       - Отец Гораций, приготовьте горячей воды и чистых тряпок, раны надо обмыть и перевязать!       Вокруг суетились люди, кто-то что-то говорил, но Гарри ушёл глубоко в себя. Он перестарался в этот раз – торс онемел от боли, голова словно плыла по воздуху. А ведь его учили, что нельзя допускать, чтобы эмоции брали верх, нельзя поддаваться им.       - Раздевай, Томас, его нужно омыть, - услышал он голос отца Горация на краю сознания.       Он почувствовал, как сильные руки снимают с него брэ и предпочёл провалиться в беспамятство.       *Плантагене́ты — королевская династия французского происхождения, одна из ветвей дома Гатине-Анжу. Плантагенеты правили Англией в1154—1399 г. В 1237 году королем Англии был 32-х летний Генрих 3, сын Иоанна Безземельного. Три золотых леопарда на красном фоне появились в английском гербе при Ричарде Львиное Сердце после 1195 года и находятся там до сих пор. Как истинные островитяне, англичане упорно придерживаются своих традиций и, быть может, поэтому общепринятых во всей геральдической науке «леопардов» именуют по-своему: «Идущие львы настороже». Гамбезон* — длинная поддоспешная одежда, набитая шерстью или паклей до такого состояния, чтобы амортизировать удары по кольчуге. К тому же в гамбезонах отлично застревали стрелы.       *Сюрко — длинный и просторный плащ-накидка разных фасонов: с рукавами различной длины и без, одноцветный или с узором. Мода пошла с первого Крестового похода, когда рыцари увидели подобные плащи у арабов. Как и кольчуга, имел спереди и сзади разрезы на подоле. Функции плаща: защита от перегрева кольчуги на солнце, предохранение ее от дождя и грязи.       *Сорсберри – вымышленная деревня, но название распространённое и созвучное другим городам Англии.       *Квочестер – на одной из карт 12 века обозначен этот город, на берегу пролива Ла-Манш в графстве Сассекс.       *Упомянутая в Лк 14:2 «водяная болезнь» – это скопление жидкости в тканях (отек) или в брюшной полости, что является симптомом заболевания других органов: сердца, печени, легких или почек. Библейская энциклопедия Брокгауза: https://bible.by/lexicon/brockhaus/word/629/ В разных источниках этим термином называют много разных болезней, то есть причина смерти могла быть какой-угодно, от воспаления легких до инфекции. Монахи аскеты часто ходили босые, в одних лишь рясах, что губительно сказывалась на здоровье в плохих климатических условиях.       *ГОРЯЧКА может быть проявлением многих заболеваний, но в Библии это слово нередко используется как самостоятельное обозначение болезни. О каком конкретно заболевании идет речь, в большинстве случаев сказать сложно (Лев 26:16; Втор 28:22; Ин 4:52). Библейская энциклопедия Брокгауза: https://bible.by/lexicon/brockhaus/word/629/ В этом случае горячка может быть вызвана инфекцией, так как нередко монахи истязали себя до рубцов, за которыми в дороге трудно было ухаживать.       * Флагеллантство — движение «бичующихся», возникшее в XIII веке. Флагелланты в качестве одного из средств умерщвления плоти использовали самобичевание, которое могло быть как публичным, так и келейным. Флагелланты проповедовали жесточайшую аскезу, отказываясь не только от интимных отношений с женщинами, но даже от разговоров с ними.       * Орден Дамиани – вымышленный орден. В те времена начинали появляться множество монашеских орденов. XI век дал теоретика флагеллантства Петра Дамиани (1007—1072), автора трактата «De laude flagellorum» («Похвала бичам»), где дана следующая апология бичевания и самобичевания: 1) это подражание Христу; 2) деяние для обретения мученического венца; 3) способ умерщвления и наказания скверной и грешной плоти; 4) способ искупления грехов. Далее, в связи с неясностью и двоякостью мотивации бичующийся, герои примут разные стороны согласно своему пониманию книг Дамиани.       * Праздник 1 мая – Возможно, подобный праздник своими корнями уходит в далекое прошлое – во времена Римской Империи, когда жители отмечали начало лета и поклонялись богине Природы, радуясь первым цветам, ласковым лучам весны и красоте рассвета. Другие историки полагают, что в Англии этот праздник зародился благодаря древним ритуалам, которые помогали земледелию и воскрешению всего живого на земле. Древо Мира или майское дерево как символ поклонения могло связывать и небо, и землю в одно целое для достижения цели.       *Иоахи́м Фло́рский, также Иоахи́м Калабрийский, Джоаккино да Фьоре (ок. 1132, Челико — 30 марта 1202, Пьетрафитта, Калабрия) — итальянский цистерцианский монах, христианский мистик, прорицатель, родоначальник средневекового хилиазма, яркий мыслитель философско-мистического склада. Его учение о наступлении в 1260 году тысячелетнего царства Божьего на земле было признано церковью ересью, но это не мешало народу верить в конец света, так как Римского Папу в Англии не особо жаловали.       * Лауды (лат. laudo — гимн, хвала, прославление) — это примитивные песни под народные мелодии. Язык лауд — это народный живой язык, который противопоставлялся традиционной католической латыни, кроме того, каждый лауд носит отпечаток диалекта.       *Брэ - деталь мужского костюма, нательное бельё для низа в Средние века, носились вместе с рубахой.       *Вистла - английская дудка       *Власяница - особая рубаха из грубой шерсти, надеваемая монахами в знак смирения и умерщвления плоти. Позже появились другие виды власяниц – повязки с металлическими вставками, что-то вроде вериг.