Твой хороший мальчик

Люди в белых халатах безостановочно ходят туда-сюда, то и дело мелькая перед глазами и раздражая и так нестабильную психику парня, что за эти несколько дней только сильнее пошатнулась. В холле пахнет чем-то странным: марлевыми повязками и спиртом — такой типичный больничный запах, что от него аж противно становится; тошнота к горлу так и подступает, все сильнее и сильнее. Длинные лампы, развешанные по всему коридору, мигают каждый раз все чаще, вызывая неприятные ощущения в глазах, от которых хочется жмуриться. Феликс полулежит на каком-то диване из твердой коричневой кожи, смотрит вверх, и те жалкие десять минут, что он провел тут, кажутся парню чуть ли не вечностью. Ли держится из последних сил, пытаясь не сорваться и не начать винить во всем себя, но вся эта атмосфера вокруг так сильно давит, что просто невозможно не думать о чем-то другом. Ли сползает на диван целиком, судорожно вздыхая, надеясь, что предательские слезы не сорвутся с уголков глаз, где накапливались все это время. Медсестра, что стояла на посту, предложила парню воды, но он лишь отмахнулся. Сейчас хочется просто отмотать эти ужасные несколько часов, чтобы их просто не было, чтобы не переживать эти ужасные слова и чувства, которые Ли испытал, когда в трубке раздался подавленный холодный голос Хана и его «Минхо в больнице». Феликса снова бросает в дрожь, он резко поднимается в сидячее положение и смазывает соленые дорожки с щек. Он не успевает подумать еще о чем-нибудь, потому что видит не менее шокированного Чанбина, всего растрепанного, в расстегнутой куртке и красными щеками. Со вмиг оказывается рядом с Феликсом, обнимая его своими холодными лапками, прижимаясь не менее холодной щекой к щеке Феликса, словно в бреду повторяя: «Пожалуйста, не вини себя, Ликс, не вини». Брюнет в ответ лишь жмется ближе и всхлипывает, ощущая нежные пальцы, перебирающие его волосы. Время словно остановилось на несколько часов. Они так и сидели, прижавшись друг к другу, успокаивая, надеясь, молясь на то, что с парнем все будет в порядке, что он выберется, выкарабкается, а когда его выпишут, то Ли ни на секунду не будет отходить от друга и обижаться на какие-то глупости тоже никогда в жизни больше не будет. Прошло, кажется, часов пять, прежде чем к парням подошел невысокий мужчина в больничном халате. Он сообщил о том, что состояние Минхо более-менее стабилизировалось, но у него обнаружили повреждение головного мозга, что вызвало кому, а также в последствии может привести к кратковременной потери памяти, когда парень очнется. Феликс сжал руку Чанбина сильнее, но тот и виду не подал, внимательно выслушивая все, что говорил врач. Минхо получил множественные ушибы разной степени и вывих правой руки. Феликс еле устоял на ногах, когда мужчина перечислял все это, так что, заметив состояние парня, обоим сказали в ближайшее время не приходить и не травмировать себя лишний раз, так как своим сидением Минхо они ничем не помогут — нужно ждать. Никаких точных прогнозов врач не дал, так что Со, оставив свои контактные данные для того, чтобы с ним можно было связаться, и поблагодарив мужчину, низко поклонившись, уволок несопротивляющегося Феликса из больницы. Феликс, как ни странно, пришел в себя довольно быстро: ему просто нужно было до утра пролежать в крепких объятиях своего парня, а утром проснуться от какого-то сладковатого, не приторного, запаха чего-то очень, по-видимому, вкусного. Феликса легко вывести из такого состояния, но вот состояние из Феликса никуда убрать нельзя, так что хоть Ли и выглядел вполне счастливым и даже улыбался, иногда он мог подолгу молчать или смотреть куда-то в одну точку, снова грузя себя. Чанбин сказал, что им позвонят, как только Минхо станет лучше и его можно будет навещать, но Феликс на это никак не отреагировал. Где-то через неделю томительного ожидания — может, больше, — ни один ни второй особо не следили за днями и их количеством; Чанбину позвонили из больницы и сообщили, что пациент пришел в сознание. Со в ту же секунду сорвался с места, благо был выходной, и они проводили его вместе с Феликсом у него дома, будя заснувшего на диване парня. Так быстро они еще никогда не собирались, так что до больницы буквально долетели минут за двадцать — может, пятнадцать. За это время Ли уже более-менее начал соображать, так что, когда оба отдышались и успокоились, их впустили в палату к Минхо, предварительно попросив накинуть халаты и надеть бахилы на ноги. Потрепанный, бледный, размеренно дышащий Ли, в каких-то странных желтых пятнах ввел парней в ступор. Чанбин так и остался стоять возле двери как вкопанный, пока расчувствовавшийся Феликс, чуть ли не в голос рыдая, прошуршал поближе к другу, тихо спрашивая его о самочувствии. Блондин, волосы которого заметно отросли и растрепались, лишь слабо улыбается и сосредоточенно выдает: «Ты ведь… Ёнбок, да?». Феликс, рвано вбирая воздух в легкие, активно кивает, также тихо говоря: «Феликс, Хо, называй меня Феликс». Минхо просит прощения, что называет его так, но Ли просит не извиняться за такие глупости, и вообще все нормально, так ему тоже нравится. Они разговаривают еще каких-то жалких несколько минут, в которых выясняется, что Минхо, в принципе, помнит все, за исключением каких-то мелких деталей, которые со временем все-таки всплывают в мозгу, и Ли как-то дергается, но говорит о том, что вспомнил что-то. К сожалению, все прожитые эпизоды своего прошлого Минхо помнит, будто они происходили с ним вот вчера, но в основном ничего страшного. Феликс как-то призрачно намекает на вопрос о том, помнит ли Ли о том вечере, когда он попал в больницу, но все, что отвечает Минхо, это: «Я помню, как кто-то кричал и скрежет колес». Врач просит заканчивать разговор, потому как Ли нужен отдых, и парни нехотя выходят из палаты; параллельно Феликс кричит о том, что обязательно еще зайдет и надоест другу до такой степени, что после выписки он будет убегать от него так, как еще никогда не бегал. Минхо тихо смеется, машет обоим рукой, и дверь тихо захлопывается, оставляя блондина наедине с врачом. Феликс делает всего пару шагов, оглядываясь по сторонам, и тут же застывает как вкопанный, напрягаясь всем телом, из-за чего Бин врезается в парня и хватается за его руку, дабы не упасть. Причина такой внезапной остановки находится сразу — Со замечает Хана, опирающегося на стену практически в конце коридора. Чанбин пугается, хватает Феликса крепче, чтобы тот ненароком не сорвался и не устроил в больнице драку. Джисон тоже их замечает, вот только реагирует как-то сухо, не как всегда. Чанбин слегка подталкивает Феликса, все еще держа его, говоря, что он, возможно, пришел поговорить, а не выяснять отношения. Феликс ему не верит, это отчетливо видно в каждом его напряженном шаге, но покорно двигается вперед, хоть и с трудом. — Привет. — Какого хуя ты тут забыл? — шипит Феликс, но Джисон вновь никак не реагирует, лишь бросает какой-то странный, уставший взгляд серых глаз и вздыхает. Феликс не думает, что Хан виноват, он чертовски уверен в том, что то, что произошло с Хо, вина этого придурка и поэтому никакого желания даже видеть эту рожу у Ли не было. — Извини, — выдавливает из себя Хан и неожиданно для всех поворачивается резко к Феликсу, падая чуть ли не в самые ноги, — прости меня, Феликс, — как бы брюнет не злился, но такое на публике вытворять — это ж себе дороже. Парень отскакивает в сторону, держась за не менее офигевшего Чанбина, — я не успел вовремя, мне не хватило буквально секунды, прости меня. Чанбин осознает всю ситуацию первым, он делает шаг к Хану, наклоняясь, поднимая того за плечи. У Джисона в глазах абсолютно ничего, а мешки под ними такие, словно он не спал дня четыре, если не больше. Феликс отмирает и уже готов был возмущаться какого хрена Со ему помогает, но старший шипит: «Поговорим на улице. Все», — и тащит обоих за собой, так что любые возражения сейчас были бы равносильны смерти. Джисон, что странно, оказался на редкость разговорчивым. Выпалил все как на духу. Сложилась неплохая такая история. В прошлом матери Хана и Ли были любовницами довольно долгое время — Джисон не знает с какого периода точно, но предполагает, что примерно со старшей школы, — но мать Минхо внезапно влюбилась в мужчину. Мисс Хан тогда очень тяжело перенесла их разрыв — в итоге жизнь женщины покатилась по наклонной. Она во всем обвиняла бывшую девушку, даже преследовала ее и угрожала расправиться с ее ребенком, если та вообще посмеет его завести. Хан не знает, кто его отец: мать забеременела им по чистой случайности, и от аборта ее отговорила тогда еще живая и здоровая бабушка. Бабушку Хан не помнит и жалеет об этом, ведь, по сути, она и дала ему жизнь. В общем, примерно в то время забеременела и мама Минхо, так что получилось так, что они с Ли одногодки. Они с Минхо ходили в разные садики, поэтому смогли подружиться только в школе, и то потому, что она была ближе и к дому Хана и к дому Ли. Мать Джисона, как прознала, что ее сын общается с сыном женщины, с которой у нее раньше был роман, поехала кукухой. Она водила в дом каких-то мужиков, иногда по нескольку; они оставались у нее жить, всячески ей помыкали и иногда даже били маленького Хана, на что родительница никак не реагировала, говорила лишь, что это особое воспитание. Мать Джисона ненавидела Минхо больше, чем его мать — каждый раз на ночь она рассказывала Хану о том, какой его друг плохой и ужасный, что Джисон намного лучше его и сильнее и что такие слабые глупые мальчики должны быть только игрушкой для таких, как Джисон. Хан тогда плакал ночами, потому как Минхо был совсем не плохим — Минхо всегда был добрым и улыбался всегда, когда Хан приходил с утра угрюмый. Джисон правда не понимал, почему его мама так относится к нему; он пытался не думать о тех словах, что она шептала ему каждую ночь, но получалось отнюдь плохо, ведь Хан был ребенком, а ребенку в голову можно вбить любое дерьмо, и он будет яро в это верить. Однажды и Минхо, и Джисону понравилась одна и та же девчонка. Юци из параллельного класса. И Хан по глупости рассказал об этом матери. Та настояла на том, что если девочка в итоге выберет противного Минхо, то Хан должен будет преподать ему урок и хорошенько отдубасить, чтобы лишний раз не зарился на чужое. Хан на автомате кивает, а потом уже просто не может себя контролировать. Слова матери глубоко врезаются в его сознание, будто кривые ржавые ножи, что каждый раз приносят нестерпимую боль и вытащить которые равносильно смерти. Джисон живет в диком страхе и постоянном ужасе, он не понимает, что он делает, для чего он это делает, зачем он вообще живет на этой земле. Органы соцслужбы слишком поздно заметили, что с семьей Хана что-то не так, когда мозг мальчика уже полностью поглотила вся эта тупая ненависть и уже ничего не могло его остановить. Так Хан познакомился с Чаном. Его семью как свою он не воспринимал, а потому грубил, хамил и убегал из дома довольно часто, пока не достиг совершеннолетия и приемные родители не помогли Хану найти квартиру и поступить, естественно сказав Бану, чтобы тот пристально следил за своим так называемым братом. А дальше все эти драки и едкие фразы в сторону Ли стали просто как привычка, от которой Хан не мог просто так избавиться. Он вроде как понимал, что это какой-то бред и делать так нельзя, но ничего не мог с собой поделать, совладать с матерью в голове было чрезвычайно сложно. Сложно, но в последнее время она все реже и реже достает Джисона в его мыслях. Хан думает, что, возможно, она умерла, но не хочет подтверждать или опровергать эту теорию. Он хотел по-нормальному поговорить с Минхо в тот день, хотел, вроде как, объясниться, но просто не успел. Не успел и жалеет об этом, винит себя даже больше, чем Феликс, он уверен в этом. Феликс спрашивает про Хенджина, и взгляд Хана тут же меняется. Парень тут же замолкает, словно думает, стоит ли рассказывать вообще о нем. Они сидят на какой-то пошарпанной скамейке на заброшенной площадке; по пустырю которой свистит ветер, колыша волосы всех троих вместе с невысокими блекло-зелеными кустами. — Ладно, я… — голос Джисона хрипит, отчего парень прокашливается, — расскажу. Хенджин — больной придурок. Его можно охарактеризовать только так, никак иначе. Родители Хвана оба работают в правоохранительных органах и неплохо так зарабатывают — их сынок с самого детства получал все, чего только душа его пожелает. Хван очень легко привязывается к людям, но привязанность у него особенная, — Джисон хмыкает, — каждому, к кому этот тип не привязался, несказанно повезло в этой жизни. Если господин Хван чего-то хотел, то сразу получал это; если господину Хвану кто-то нравился, он непременно завоевывал этого человека, пока не истязал его чуть ли не до обморочного состояния или же ему не надоедало. Хван — богатенький сынок, пересыщенный всеми радостями жизни и не находящий ничего более интересного в своей жизни, чем издеваться над беззащитными людьми. Джисон «подружился» с Хваном лишь потому, что тот сам захотел — видите ли, Хан показался Хенджину достаточно злым и интересным. Хенджину просто было весело; он всегда выглядел безучастным, будто в каком-то своем мире, но на самом деле он пристально за всеми наблюдал, выискивал кого-то. Феликс гулко вздыхает, сжимая ладонь Чанбина в своей. «Не говори мне, что он искал Минхо», — еле как выдавливает из себя парень, на что получает полный удрученности взгляд, от которого мурашки бегут по коже. — Я не знал, что он настолько больной; он, конечно, говорил всякое, но… — Джисон даже не договаривает, вскакивает с места, начиная ходить туда-сюда, тяжело и часто дыша. Феликс все это время сидит неподвижно, обрабатывая полученную информацию. Дыхание у того размеренное, но сердце стучит так сильно, что отдает в сжатую ладонь Со. Бин поглаживает парня по плечу, успокаивая, кидая неспокойный взгляд на Хана, которому тоже явно требуется поддержка, но он боится к нему подходить, когда тот в таком подвешенном состоянии. — Погоди, так Хенджин следил за ним? — спустя некоторое время спрашивает Чанбин, удивляясь собственным словам. — Блять, да! — Ох… — выдает Бин, — так вот кого я видел тогда возле его до… — старший не успевает договорить, на него тут уставились две пары глаз, прожигая своим взглядом того насквозь. — Где? — хрипит Хан, прося продолжать. — Когда я отвозил его домой, — объясняет он Хану и Феликсу, что смотрит с не меньшим недоумением, — ты тогда позвонил мне, я отвлекся и не разглядел ничего, — возникает секундное молчание, которое прерывается резким злым криком Хана куда-то вверх, от которого Чанбин сжимается, не понимая, что сказал не так. — Погодите, — внезапно говорит все это время обалдевающий и практически не моргающий Феликс, — вы знакомы? Чанбин с Ханом пересекаются взглядами, тут же отводя глаза. Пришлось рассказать о том, что Чанбин кто-то вроде старого друга Бан Чана, с тем они общались лишь в колледже, как раз в то время, когда у Хана был сдвиг по мозгам. Чанбин иногда помогал младшему с домашкой и так уж получилось, что общение их иногда вновь возобновляется. — Почему ты мне ничего не говорил? — возмущается Ли и уже хочет выдернуть свою ладонь из руки Бина, но тот не дает. — Отпусти! — Не истери, Ликс, — это не та информация, из-за которой ты можешь злиться на меня, — Феликс все так же пытается выдернуть руку, но Бина это только злит. Старший резко тянет брюнета на себя и заключает в крепкое объятие, заставляя Ли подавиться воздухом и задержать тот в легких, чтобы ненароком не помереть раньше времени. — Прости меня, ладно, я не хотел тебя обидеть, — Феликс зло фырчит старшему в плечо еще некоторое время, но все же в итоге успокаивается и слегка бьет того по спине, чтобы выпустил из капкана рук. — Я подумаю, — хмыкает освободившийся Феликс, но тут же чуть ли не тает, стоит Чанбину чмокнуть того в щеку. — Хватит так делать каждый раз, когда я злюсь, хен! — Но ты так забавно реагируешь! — возмущается Со. — И не смей злиться на меня — я, вообще-то, самый милый во вселенной, как на меня вообще можно злиться! — они обмениваются нежными взглядами, пытаясь как-то подавить так и рвущуюся наружу лыбу. — Отвратительно, — раздается откуда-то справа и парни, наконец, возвращаются со своей планеты на общую, неловко извиняясь перед хмурым Ханом. — Вы можете хоть секунду быть не настолько гейскими? — Феликс фыркает, прижимая своего парня к себе, как бы давая понять, что нифига подобного. Долго засиживаться они не стали. Джисон в итоге закончил свой рассказ, в подробностях описывая момент, когда до полного пиздеца оставалось меньше секунды и каким довольным до усрачки был тогда Хенджин. Где сейчас Хван никто не знал, но Хан сказал, что Бан Чан попробует подключить людей, потому что Хенджин просто-напросто опасен для этого общества — он ненормальный, ему нужна помощь. Они расходятся сразу после того, как Феликс с Ханом обмениваются контактами. Феликс весь вечер проговорил с Чанбином, лежа в их кровати; они разговаривали о Минхо, о том, что ему принести, когда они пойдут к нему в следующий раз, разговаривали о том, что теперь им вообще делать, ведь Минхо по-настоящему в опасности, раз никто не знает, где Хенджин. Так же зашел и разговор о Хане, которому Ли по-прежнему не доверяет, но что-то заставляет верить его словам. Чанбин внимательно выслушивает парня, поправляя волосы каждый раз, когда те так и норовят заслонить собой любимые поцелуи солнышка на щеках, стараясь не проваливаться в сон. Джисон не мог уснуть всю ночь, в голове то и дело всплывали вспышки света фар, та отвратительная довольная улыбочка Хвана и бледный Минхо, лежащий на асфальте. Парень проворочался всю ночь, то и дело подрываясь от кошмаров, обливаясь холодным потом. Лучше бы он вообще с такими результатами не ложился, решает Хан, когда трясущимися руками закидывает уже неизвестно какую таблетку успокоительного. Не помогает вообще ничего — бессонница ебаная не оставляет его вообще ни на минуту, как и образы в голове, что с каждой секундой, когда глаза его закрыты, все ярче и ярче. Голос мамы уже практически не слышим, но от этого становится не менее страшно. Вдруг в один день он закричит с новой силой? И вот этого Хан боится больше всего, потому что сдержать его уже никто не сможет. Или сможет? Минхо лежал на сохранении в больнице всего неделю. Всю эту неделю Феликс приходил к другу — по возможности с Чанбином, но чаще всего один, — рассказывал какие-то дурацкие истории про одногруппников, которых Ли вспомнил тоже через некоторое время, иногда Феликс пересказывал ему сюжеты фильмов или сериалов, которые они смотрели вместе с Чанбином прошлым или позапрошлым вечером. Минхо всегда очень внимательно вслушивался, иногда, правда, выпадал из реальности, но Феликс будто бы не замечал этого. Он приносил ему разные вкусности — с разрешения врача конечно же, — они слушали музыку, а иногда Минхо сам рассказывал другу что-то, либо то, что вспомнил, либо то, что узнал или услышал сегодня от врачей. В общем, всю эту неделю оба Ли провели практически друг с другом, дабы потом не наверстывать упущенное время. Настал день выписки. Феликс пришел вместе с Чанбином, чтобы, если что вдруг, помочь Минхо с вещами, которые Феликс притащил ему день уже на второй своих постоянных визитов. Выслушав все настоятельные требования врача и записав время и даты посещения невролога, все трое выходят из больницы. Минхо наконец вдыхает полной грудью, но что-то его заставляет оглянуться, будто что-то или кого-то ища. — Ты чего? — спрашивает Феликс. — Может, он Хана ищет, — в шутку усмехается Чанбин, поправляя сумку, съезжающую с плеча парня. Феликс пихает старшего в бок, тут же ловя того, когда понимает, что сумка-то тяжелее и перевес идет явно не в сторону Со. Бин хмурится, а Минхо внезапно удивляется. — Кого? Феликс смотрит на Чанбина, но упорно молчит, не хочет говорить, он все еще не смирился с тем, что Джисон тут действительно ни при чем. — Хана. Джисона. Хан Джисон, — проговаривает Чанбин по слогам, а Минхо тщательно вслушивается, после чего мотает головой, хмуря брови, словно пытаясь вспомнить. Блондин молчит некоторое время, снова мотает головой и, наконец, выдает, нервно смеясь, извиняясь: — Извини… А кто это?