По воспоминаниям Турции...

      Их отношения после того случая стали интенсивно идти вверх. Между Санкт-Петербургом и Стамбулом проводится активный обмен культурами, что не может не радовать Садыка. А еще Брагинский наконец-то смирился с желанием Аднана продавать ему свои помидоры. Все-таки справиться с такой импульсивной страной ему не по силам. В довершение всего, русский предложил провести год перекрестной культуры. Такое заявление совсем выбило Турцию из равновесия. Он готов был взорваться в любую минуту, пытаясь сдержать себя в руках и не строить глупые надежды. Понимал же, что это просто в целях укрепления дружеских отношений.       А теперь они снова находятся в состоянии борьбы, но уже не на двух сторонах баррикад, как это было раньше, а плечом к плечу, вместе. Теперь Турция стал видеть его гораздо чаще. В такие моменты он благодарил свою маску, ведь та закрывала его горящее пламенем лицо. Можно сказать, что он, наконец-то, счастлив. Однако это далеко не так. Иван… Ваня. Он рядом, всегда за его спиной. Русский настаивает каждый вечер на проведении переговоров по вопросам дальнейших действий. И этот подлый шайтан оказывается слишком близко. Порой нависает над бедным Турцией, когда пытается показать расположение противника на карте, что лежит на столе. Садык отклоняется вперед все больше, лишь бы избежать желанного, но такого несвоевременного контакта. Но Россия точно также наклоняется за ним, и продолжает щекотать его шею горячим дыханием, заставляя завитушку трепыхаться и от его шелестящего шепота. Невыносимо.       Россия везде таскает его с собой, не забывая при удобном случае поругать или наоборот похвалить. Словно он его единственный… друг. Впрочем, Турция помнит, что они здесь не одни. И он понимает, что это война. Но чувствует себя порой так, словно он на свидании. Как низко.       За мучительные столетия он успел довести себя до ручки. Привычка держать все эмоции, чувства и мысли сыграла злую шутку, отчего теперь на душе образовался огромный, давящий ком. Где Россия и где он? Где другие страны, а где Турция?       Аднану нравятся русские туристы. По крайней мере, в настоящее время большинство из них. И все же происходит так, что ему становится очень больно, когда они потребительски относятся к нему. Море, песок. Много еды. Больше ничего интересного. Очередные, произнесенные ими же, слова в адрес его имени, или его народа, заставляют сердце сжаться, словно сам Россия пожелал поиздеваться над ним и стиснуть его. И с головой окатывает ледяной страх, что и Брагинский думает точно также. Как другие. Как его люди и как другие страны. Россия такой же, как все.       Так, в очередных муках и метаниях из стороны в сторону, проходили их дни и месяцы. Какими бы крепкими не были их отношения, отчего-то Брагинский стал вести себя очень холодно. Чертов русский из улыбчивого друга вдруг превратился в непробиваемую глыбу льда. Поначалу Турция отказывался видеть изменения в поведении его союзника, но все чаще Садык стал замечать, как русский безразлично и словно через силу разговаривает с ним. Когда турок пытается завести хоть какую-нибудь беседу, Иван лишь безразлично кивает головой и периодически хмыкает. Либо же отвечает заученными фразами. Быть может, действительно, все те, такие редкие, моменты, когда русский «оттаивал» были простым прикрытием, чтобы Турция никуда от него не ушел, чтобы не потерять такого выгодного союзника.       Аднан допытывался, спрашивал, что не так, или случилось быть может что-то. Он в костер бросится, но поможет ведь. Однако Россия молчал, отмахивался, и даже не улыбался. Ни разу.       И сейчас, сидя под звездным чистейшим небом, среди руин когда-то великого города, турок старается не всхлипывать слишком громко. Огонь приятно потрескивает в темноте, будто пытаясь успокоить и поддержать (единственный, кто пытается это сделать). Вокруг, неразрывным караваном, расставлены палатки, в которых спят солдаты. Среди них стоит та, в которой милая сердцу страна видит седьмой сон.       Турция снял маску, аккуратно положив ее рядом с собой, и закрыл руками лицо. Из глаз, не переставая, ручьями текли слезы, капая на колени или остывший песок. Сердце сжимается то ли от жалости к самому себе, то ли от желания, чтоб глаза вытекли, дабы избавиться от них и не видеть больше лица того, из-за которого болит по ночам душа. Униженная гордость забилась в угол и недовольно сопит где-то в закоулках разума. И в голове то и дело раздавались болезненные нескончаемые слова самоунижения.       Он безумно гордится своей историей, где-то блестящим, а где-то падшим прошлым, и, конечно же, своим настоящим. Однако… все те прошлые ошибки, тот шипящий шепот «Больной… — больной человек Европы.» — исходивший буквально отовсюду, дают о себе знать. Скажешь человеку пятьдесят раз, что он свинья, на пятидесятый раз он хрюкнет — вот и с Аднаном также. Поначалу Садык злился, протестовал, пытался спорить и кидался на обидчиков. Что говорить, турки очень гордятся своей страной, настолько, что это греет каждый раз изнутри, заставляя, хоть иногда, но все же улыбаться. Однако потом он стал спокойнее. Он просто игнорировал их. Турция закрывал устало глаза и махал рукой, мол дело ваше. А потом все больше и больше его сердце одолевало сомнениями: «Разве я такая великая империя? Разве я силен?» — и так все больше и больше, пока сомнения не сменились болью и задушенным гневом, а потом и вовсе самоунижением.       Ненависть к себе настигла Турцию внезапно. Тогда, когда он меньше всего ожидал этого. То время ознаменовалось последними годами жизни Блистательной Оттоманской Порты, впрочем… уже не такой блистательной.       Новая жизнь, законы, он словно новорожденный. Именно тогда, находясь на перепутье, Садык вновь посмотрел в аметистовые глаза и протянутую руку в перчатке. Русский снова ему помог. И буквально ни за что. Почти.       Он остерегался его. Все-таки никто не знал, что может выпалить коммунист. И тем не менее, отчего-то Турция продолжал греть надежду. Он продолжал любить его?       Турок кажется таким громким и извечно веселым человеком. Он горд и энергичен, и дух его народа по-прежнему не сломим. Эти чувства исходят изнутри, они поднимаются к ребрам и позвоночнику, мягко обволакивая их, а после забираются в легкие и вырываются через горло вместе с легкой улыбкой на губах. Однако от многих он продолжает скрывать свою ненависть. Даже от самого себя.       Турок медленно поднялся со своего места, смаргивая противные рассуждения и тягостные чувства. Темное-темное чистое небо, усеянное веснушками-звездами. Сегодня луна не соизволила выйти к одинокому турку, впрочем, он не сильно расстроился по этому поводу.