Цари мертвых

Брат лобызал ее, обхватывая за плечи, а та лишь ехидно улыбалась: — Смелее, братец, — Ее рука шарила в длинных, светло-каштановых волосах. — Будешь мне мил — расцелую! Правду сказать, она не собиралась этого делать — Верхославе доставляло удовольствие одно его старание. Младший брат же гримасничал и неумело клевал губами ее шею. Щекотно. Может, вскоре он и станет настоящим мужчиной — пока же его щеки все равно что персиковый пушок. Двенадцать весен — многое ли он повидал на своем веку? Шейка у ее брата тонкая, лебяжья, лицо мягкое, как у девчонки, зеленые, газельи глазки смотрят широко и невинно. И целуется он как гусенок. Архижрица поправила фибулу на плече, за которую ухватился мальчонка, и толкнула того на подушки. — Проиграл, братец. — Нечестно! Ей хотелось рассмеяться ему в лицо — столь невинное в своей детской напыщенности, но Верхослава не стала этого делать. Еще не хватало уколоть гордость будущего любовника. — Честность? Глупое суеверие, любимый. Блажь рабов. Жизнь не играет с нами по правилам. Хочешь править — нарушай их! Ущипнув брата за щечку, Верхослава подразнила его улыбкой и взглядом, обещавшим гораздо больше, чем просто нежность. — Тогда я тоже нарушу, тоже нарушу! — Сотрясая кулачками перины, возмущался Бял. — Возьму, да поцелую тебя, сестричка, прямо в губы. Застану врасплох. — О, теленочек, осторожней. — Свободной рукой Верхослава потянула братца за волосы и скинула с постели. — В этих пенатах нарушать правила могу только я. — Я князь! Я! Сестрица! Я! “Рожки у теленка уже отросли, да только зубки выдались не впору”, — подумала она. Светская владетель всегда стоит ниже духовной, по крайней мере здесь, и братец-княжонок может сколько угодно реветь — последнее слово всегда останется за ней. За жрицей Вышогруда. За архижрицей Киева. За предводительницей полян. Пальцы Верхославы мимоходом коснулись мальчишеской груди, и она жестоко ущипнула его тело под грубой тканью. — Князь слушает Богов, на то он и князь. А кем же будет мой братец без Богов? — Кем хочу тем и буду! Я — князь, сестрица! — Коли постоянно всем нужно об этом напоминать, ты не князь, — Верхослава запустила руку под ворот его рубахи, приласкала, но тут же отдернула ладонь, оставляя мальчика без награды. Подразнив пальцами перед его лицом, она улыбнулась. — Вот это — власть, Бял. Это — власть. Как у женщин, так и у мужчин — всегда одна. О настоящей власти не говорят, потому что она очевидна. Ты хочешь меня, и поэтому зависим. Что значит княжеский обруч на голове, если его владетель кладет голову на грудь родной сестры? — И Свентовит сходился со своей сестрой, Славка. Сходился, сходился! — Боги — иное, — нахмурилась Верхослава. — Не воображай, будто можешь читать их волю — это мое призвание. — Не… нечестно! — Да, Боги нечестны. Поэтому они и Боги. А теперь одевайся, — Она кивнула на распахнутое окно, в котором уже занимался день. — Пойдешь со мной на судилище. Рассветное солнце вычерчивало черные силуэты резных коньков, тянущихся по крышам. Киев, милостью Богов владыка Южных пределов, падал с холмов в реку, обрывался вниз на Подольское торжище, хватая кривыми, пьяными улочками остатки земли до частокола и царственно, точно лебедь, купался остовами причалов в Славуте. Там внизу пахло рыбой, мочой и солью, здесь же, у престола Велеса — кровью и цветами. И тем и другим щедро душили храмовые причелины. Верхослава могла слышать пение жрецов Сненафа, пробуждающих город ото сна, треск огня в их чашах, крики оборванной ребятни, блеянье животных и — более других ей ненавистное — людей. Площадь перед храмом полнилась жалобщиками с самого утра, но лишь теперь загудела на все лады разными голосами. Помост, высившийся перед крыльцом, коронованный княжеским креслом Верхослава заняла сразу, дозволив настоящему князю сидеть лишь в ее ногах. Пусть теленок знает свое место. Откинув надетый храмовыми рабами клобук с ягнячьим черепом, она подставила свои волосы солнцу и по привычке облокотилась о край, чуть не полулежа. Сидеть ей здесь предстояло долго. — Мой князь, — В поклоне перед мальчиком согнулся бритоголовый Трифон Кобыла — гора мускул на широком, крестьянском лице. Урод, каких поискать. Половина лица исполосована шрамами, другая — татуировками лошадиной головы. Кобыла, крашенная в цвет крови, текла от полуденного солнца по его щекам, расходилась кляксой над бровями. Верхослава мучительно закатила глаза, уже предвкушая, что тот попросит. — Мой брат разделил добычу с похода не по чести. Половину обещал мне, а не отдал! Сам я взять-то ничего не могу с него: Гослов под князем Засломыслом ходит, и без вашего дозволения тот пальцем не пошевелит — его же человек. Как быть велите? Бял растерянно обернулся к Верхославе. Ну вот, и теперь все придется решать ей. Нет, так не пойдет. Архижрица незаметно толкнула мальчишку ногой. — Взрослеть пора, теленочек, — шепнула она, отваживая воеводу, который уже клонился над княжеским ухом. — У этой туши мозга не больше, чем у коровы. Трифон служит тебе, а Гослов — своему князю. Придется выбирать между преданностью своего серебреника и дружбой чужого. Правду сказать, оба они — говно в проруби, но на то моему брату и венец, чтобы не марать о презренных руки. Обмани его, зяблик. — А-а! А вот ты! Ты сам почему к брату не пойдешь, да не разузнаешь? — взвизгнул княжонок, видно, уязвленный укусом за ушко. Ушки у ее братца широкие, мясистые, но слишком растопыренные — слушают много, да не то. — Чего ж вы с похода взяли? — Не взяли, мой князь... Нам князь Засломысл подарил на двоих золотую чашу. Ну, за то, что в витязях ходили, на общем дележе — а как делить не сказал. Вот! Мне половина с нее требна! “Брат твой и Вышогруду даров не подносит, чего ты мне о своей чаше,” — думала с кислой миной Верхослава. Трифонов брат, в отместку Кобыле, патлы свои не стрижет и выход в Киев, как и князь его, не платит. Волосы у людей Засломысла густые, длинные. Бороды те не бреют, а стригут в три конца, чтоб напоминали языки Триглава. Думают, дураки, что так легче в пучины морские ходить. Их жены, говаривают, долгими ночами ложатся с морскими змеями, зачиная от них омутниц и прочую нечисть, а самих витязей прибирает в чертоги водный царь Троян. Оголив чело, Трифон отрекся от их братства, а заодно продемонстрировал редкое благоразумие. Почитать Велеса уж всяко безопасней походов на дикарей за море, ну а подношение храму Вышоруда молодой кобылы, которую он воздал три луны назад — в знак перехода на службу к новому князю — и вовсе заставляло считать его удивительно смышленым. Несмотря на вид. — Давай, Бял, — Архижрица толкнула брата. — Не заставляй Богов думать, что ты слишком туп для своих серебреников. Князь всегда должен оказывать себя хоть в малость смышленее подданных. — Тогда… — Мальчик по-детски шевелил губами, проглатывая неугодные слова. — Раз дело в брате… убей своего брата. — Убить? — Кобыла, казалось, озарился улыбкой от простоты сказанного. Глазами, все же исполненными тревоги, он посмотрел наверх, к престолу жрицы. — Но что скажут Боги? — Они скажут “прекрасно”, — солгала Верхослава. — Верь мне: я видела это в кровавой чаше. Громила склонился до земли, пошел прочь, и его место тут же занял следующий проситель. Довольный, Бял даже подпрыгнул от радости первого приговора. Верхослава, однако, цокнула языком. — Не льсти себе, ягненок: это было жалко. Благослови Велеса, что кобыла лишена человеческого ума. Эта Кобыла — уж точно. — Но ты же сама сказала, что видела… — В следующий раз, может, и не увижу, — Жрица лениво обвела брата взглядом. — Представь, что этот раз — тот самый. Ну что, готов мой ягненок показать удаль без помощи Богов? Давай — теперь уж я не буду подыгрывать. Просители шли один за другим и останавливались в поклоне перед ее братом. У помоста снова и снова раздавались слова мольбы, требования о возмещении убытков, долговые тяжбы, торговые споры, суды за землю, передел вотчин кровью. Тиун, нынешний ее наложник, чередовал господ с вольными людьми, дабы никто не чувствовал себя оскорбленным в первости к князю, но каждый норовил ступить пред его очи раньше, расталкивая локтями дорогу в бескрайнем людском море. На то отвечала стража. Храмовые воины заграждали путь из толпы тем, кто рвался без приглашения. Невольнику, посмевшему кинуться за господином вслед, тут же отсекли голову. В знак извинений, хозяин преподнес ее храму. Верхослава долго вертела волосатую башку в руках, заглядывая в мертвые зрачки и гадая, когда уже вал просителей закончится. К полудню она стала чувствовать, как тяжела жреческая тиара, и как тверда скамья, на которой она сидит. Она отрядила слугу на кухню за лепешками, сыром, рыбой и яблоками и поела, слушая, как Бял расправляется с жалобщиками. Трапезу она запивала разведенной сливянкой. Осетр был хорош — его Верхослава обглодала до косточек, так, чтобы весь хребет видно было. Сквозь рыбьи позвонки она смотрела в толпу, и волны киевлян замирали в страхе, думая, будто та гадает на них о будущем. Наконец, перешли к духовным делам. Бял, истомленный княжескими заботами, был снесен ее жрецами в светлицу. Некий ваятель по имени Святогосл предложил вырезать новое лицо Велесу на закорках Вышогрудского храма. Она заплатила серебром и пообещала, что вызовет того завтра на рассвете к началу работы. Женщина из соседнего селища, понесшая, как та сама говорила, от волчьего ляда, просила отвести с плода зло. Верхослава осенила ее рыбьим скелетом и подала чашу лунного зелья, чтобы черное проклятие исторглось вместе с дурным ребенком наружу. Травник, поставлявший благовония в храм, жаловался на недостачу ингредиентов и требовал пару послушников в ученики. Архижрица вновь заплатила за его услуги и пообещала послать нескольких воспитанников в помощь. Тиара совсем достала ее, когда пришел черед выслушивать пойманного христианского проповедника. Молодой человек в рясе, как оказалось, говорил на их языке, и был настолько убедительным, что посеял раздор в одном из селений, выдав своего Лже-бога за Перуна. К тому времени, когда ему разбивали колени, Верхослава уже лежала в княжеском троне, подобрав одну ногу под себя, расправив волосы от ненавистного обруча с ликом Велеса посредине, больно саднившего лоб — поза, не слишком подобающая верховной жрице, но Верхославе уже надоело соблюдать приличия. Тем более в присутствии неверного. — Итак, — сказала она, когда колени несчастного наконец-то были перебиты. — Как говоришь, тебя зовут? — Назвался “Алексием”, Святейшая, — подсказал староста деревни. Сам парень едва скрывал боль, прокусив губы до крови, и не мог выдавить из себя ни единого слова. — Две луны уж капища наши оскверняет и речи ведет нечестивые, мол, Громовержец есть его небесный святитель. — Мне сказывали, ты понимаешь наше наречие, ромей, — перебила Верхослава, обращаясь к пленнику. — Верно? Юноша молча кивнул, пыхтя от натуги. Кровь лилась из ног на песок, пятная основание помоста, вырезанное в виде морских чудовищ. Деревянные змеи купались в ней, сплетаясь друг с другом в самых причудливых позах. — Славно. Скажи тогда, Алексей, верно ли, что твой Лже-бог творит чудеса? — Проповедник опять кивнул. — В таком случае, помолись Алексей, хорошенько помолись ему и попроси, чтобы сейчас ладони твои стали тверды как камень, — Архижрица кивнула кузнецу, и тот снес раскаленный кусок железа в клешнях. — Если удержишь его, я, так и быть, поверю, что ваш Лже-бог сильнее, ну а если хоть пятнышко на твоей коже тронется огнем, значит, слова твои лживы, как и твой язык. — Не...нечестно… — только и смог выдавить Алексий. “Ты как мой брат”, — подумала Верхослава, наблюдая за тем, как ромей корчится, пытаясь удержать в руках пылающий брус. Наконец, страдания неверного кончились, и он без сил выронил его на красный от крови песок. Руки парня, в цвет крови, тоже были красными, разодранными и потемневшими. Алексий плакал, когда придворный жрец отсекал его язык, плакал, когда драли уши. И уж совсем заревел, когда принялись колоть глаза. — Молчаливый, слепой, и глухой — вот кто твой Бог, — сказала Верхослава. — Ибо мертвый. Служи своему мертвому Богу, как подобает мертвецу, жрец. Следующим на очереди был необычный проситель. Юноша в черных одеждах низко поклонился, улыбаясь. Бело-синие волосы острижены под уши, пряди спадают на лоб — он мог бы статься красивым, если бы не круглое, крестьянское лицо, усыпанное веснушками. По плечам молодца струились бараньи косточки, а капюшон венчал олений череп с выдолбленным во лбу змеем. — Морозный брат, — сразу сообразила она. — Слугам Чернобога всегда рады в задругах Вышогруда. По какому делу хладники бьют поклоны Велесу? — О, дело важное, Святейшая, но прежде — дары, — Парень улыбнулся мягкими голубыми глазами и достал из-за пазухи большой коровий рог, украшенный резьбой. Серебром по нему был выделан лик скотьего покровителя храма. — Говаривают, великой жрице не хватает чаш для торжеств — что ж рог, как не чаша? Жажде нашей княгини может вровень стать только ее красота. “А твоему красноречию — наглость, — подумала Верхослава. — Впрочем, ты действительно красив, этого не скрыть. Пожалуй, в этом разе я даже перетерплю веснушки”. Улыбнушись, архижрица приняла рог, нарочно задев ладонь хладника. Тот не отвел взгляд и даже вспыхнул — эка сладость. А говорят, что слуги Чернобога ходят с ледяными сердцами. Верхослава крепко решила, что проявит интерес к его просьбе. И интерес не только деловой... — Как твое имя, морозный брат? — Святейшей будет угодно именовать меня Василис, — Голос парня был точно гром, политый медом — ясный и мягкий. Жрица чуть не облизнулась, слушая его. — Милостью Чернобога, имею радость быть первым волховодником Любова и почетным ведуном Змеиного круга. А пришел я под стены Велеса с просьбой о суде крови. Верхослава довольно прикрыла глаза, точно кошка, любующаяся на сметану. — Почему ж сам не судил, Василис? Змеиный круг в праве Богов. — Пусть не осерчает Святейшая, но я не посмел, — Парень пригладил спутавшуюся прядь волос. Волосы у него красивые, вьющиеся — правая половина крашена смальтой, левая седая, точно у старика. “И голова не круглая, а так — одутловатая немного, — думала она про себя. — И язык… Способный даровать такую сладость уху, каким же сладким будет между ног...” Подперев кулаком подбородок, Верхослава сделала вид, что внимательно слушает. — Моя сестра во хладе осквернила Богов и убила священное лесное Лихо. Ее, а также спутницу ее, я вел сюда под ваши очи. — Ну покажи их, — “Лихо, ишь чего поблазилось — крестьянский вздор”. — Сдается мне, девицы невиновны. Василис отступил на шаг и дал дорогу двум девушкам: крепкой, гибкой, и хилой, узкоплечей. На лице первой читалась твердая обреченность, в лице второй — робость, страх и мольба. Хладник приподнял ее за подбородок, и Верхослава увидала, что в ней не имелось совершенно ничего от полянской крови: овальное лицо, узкие, карие глаза и волосы, черные, ромейские — но не вьюном, а спрямленные к концам. Тонкий, ярко-красный рот девицы дергался как червяк, вздыхая часто и коротко. Худые руки с выпираюшими косточками сбивчиво мяли полы рубахи. — Чужеземка, — брезгливо протянула она. — Каким Богам ты молишься? Из глотки дикарки вырвалось нечто мяукающее и малосвязное. Тощими руками та сопровождала каждое слово, будто показывая, о чем говорит. — Славское наречие ей тяжко, — вступилась вторая девица. Та, против инородки, была из северян или с Зеленой Руси: мягкое лицо и красивый глаз, серый — в цвет стали, нежно-льдистый, глубокий. Змей хладников вьется синью по ее шее и щеке. Светлые волосы схвачены гребнем, черный опашень туго жмет стройное, поджарое тело — совершенный витязь, особенно в сапогах и кожаной перевязи с клинками. И совершенно не девушка — с выколотой правой зеницей. — Под Красными Бялами я убила зверя, что напал на нее. — Она вынула кинжал из ножен. — Вот этим самым клинком — вонзила ему в глотку. Тот зверь Лихом был, священным зверем, — Не-девушка упала на колени. — Великая жрица, по законам Богов и людей мне уготована смерть. Я готова принять ее с честью, но прежде желаю с Велесом расплатиться... Хладница развернула окровавленный платок. В белой пряже блестел, заливаясь алым, выколотый глаз. — Я приношу владыке мертвых свое око, а тело желаю препоручить Моране, — твердо сказала она. — Пусть великая жрица и сшественники ее здесь, перед ликами Богов, будут мне свидетелями. Верхослава поморщилась. — Встань с колен — я не сужу за убитый скот. Под чьей рукой находился тот зверь, которого ты заколола? — Ни в чьей руке и ни под чьей дланью, — ответила она, нехотя поднимаясь. — Он сам мне сказал. “Зверь, стало быть, и говорил по-твоему? Как тяжко вести суды с хладниками...” — Как звать тебя? — Горислава, если будет угодно великой жрице. “Фанатики все на одно лицо — в любом овне видят Бога. Не по тому ли почину ромеи бьют поклоны деревянным крестам?” Верхослава, памятуя о Змеином круге, знала, что чественники владыки смерти горазды на многое. С их слов, и нечисть в лесах водится, и звери гласят на людской речи, и Боги сходят на землю, вторгаясь в юдоли смертных. Каждую весну они приносят реке требы, а по каждой зиме пьют с ее льда, восславляя змея, тянущего мертвых вниз Лыбеди к чертогам Мораны. Мир живых хладникам все равно что сон, потеха ума. И тем важнее проявить терпение, заговаривая с ними о бренном. — Я спрашиваю за руку хозяина зверя, — как можно более вежливо пояснила она. — На чьих землях произошло святотатство? Кто в управе за Красные Бялы? — Я, Святейшая. — Из-за трона показалась жирная, лысая голова Люда. — Простите, но в тех лесах испокон веку никаких священных тварей не водится, — Евнух отер рукавом пухлые губы. — Поблазилось девице, с кем не бывает, вот и убила скотинку какую. Прощаю. Пусть только серебром уплатит за шкуру, да и дело с концом. Иноземка может виру не платить вовсе. — Для мужчины без мужеского признака ты очень щедр, — промурлыкала архижрица. — Лишения учат щедрости, — серьезно ответил евнух, опустив глаза к пузу. — Как Святейшая изволила заметить, я по себе неплохо знаю это. — Да уж, — Верхослава почти протрезвела — Люд Окороченный всегда на нее так влиял. Мотнув головой, она вернула взгляд на тройку просителей. — Так что скажешь, Горислава, согласна уплатить за кровь серебром? Твоя кровь нам не надобна. — Мне же не надобна жизнь. Я прошу суд крови — кровью, — Девица протянула кинжал и глаз. — Око мое желаю Велесу отдать, тело же — Моране. — С какой милости? — Верхослава начинала терять терпение. — Ты всего только зверя убила. — Зверя о трех головах, зверя, шедшего на зов иной крови, — упорствовала хладница. — Это знак. Боги жаждали ее смерти, но я помешала им и убила посланного их слугу. Не видать мне покоя, пока Велес меня не простит. — Велес простит, — отмахнулась жрица. — Сегодня он милостив. — “Как и я пока что”. — Уплати серебром… — Принесите меня в жертву, — не унималась Горислава. “За твоим местом уж Алексей зарекся — нечего своего поперек неверного ставить”. — Вира серебром — за кровь, таков мой суд, — строго проговорила она. — И бери свою чужеземку в рабы. — Я принесла вам его, — Девушка, точно не слыша, облизнула губы. Здоровый ее глаз напоминал открытую рану. — Принесла Лихо. Чтобы вы поверили. Вы должны поверить! Жрица Велеса тяжко вздохнула, кивнув головой. Чего взять с чокнутой? Горислава отошла в толпу и через время вернулась. Вязаный мешок, грубый и пыльный, она перекинула через плечо и вытряхнула все содержимое. Как оказалось, то была туша. Полусгнивший, олень валялся теперь в песке, а его глаза обреченно смотрели на небо. Шесть глаз, шесть глазниц. Все три разномастные головы выдевались из одного туловища, а пасти животного усеивали острые, длинные клыки. Не олень, но и не волк. Будто все вместе. Народ загалдел, отступая от мертвой твари. Кое-кто рисовал перед собой знамения, отводящие зло. Верхослава поднялась. — Дыхание Храда, что... это? — То, о чем моя подруга и сказала, — Василис опустился к твари, приподняв среднюю голову за рога. — Лихо. Лихо лесное. Чудище из сказок. Зверская образина о трех черепах, одноглазая хладница, приведшая за собой дикарку с далеких земель… Чужая кровь в чуждой твари. Если бы Верхослава истово верила в Богов, она бы, наверное, приняла такие знаки за пророчество. Но она не верила. “Боги нечестны — потому они и Боги, а глас их, что стон рыб в воде — порывистый, непостоянный. Двоеглавые ягнята рождаются в хлевах, и кони о пяти копытах, бывало, ступают по земле. Даже Засломысл клонится змею с тремя языками, что ж с того? Мой Бог — Киев, единственный Бог, достойный умилостивления. И уж у него голова одна”. — Сжечь урода, — приказала Верхослава. — Да позаботьтесь, чтоб костер из него горел ярко. Сказано: нет в Красных Бялах священных тварей, а значит, и этой твари — тоже. С очищения в огне возьму глаз твой, но жизнь не возьму. Киевляне одобрительно замыкали, но по взгляду Гориславы, жрица поняла, что та все равно не рада. Что ж, сердце хладника и впрямь лед — рождаются они лишь затем, чтобы умереть. Велес правит мертвыми, но Чернобог творит их из живого. Ничем им, как видно, не угодишь. А, провались оно. Вира кровью — так вира кровью. — Разве что сердце… — ненароком сказала Верхослава. — Хочешь, Велес заберет его у тебя? Девица просияла от уха до уха, словно предвкушая, как его будут вырывать из ребер кривым храмовым ножом. — Почту за честь! “Вот и увидим, лед ли у хладников там, в груди”. — О нет: это я почту… — Жрица подозвала своего чашника и торжественно огласила. — Да начнутся пиры Велеса во славу храбрых! Сим кровавым роком пусть покроется рок твари и искупит нас от скверны. — Просители загалдели. Опрокинув дареный рог, Верхослава испила с него вина и протянула остаток хладнице. — По следующему рассвету с Богами пировать будешь, а ныне ночью — отведай еще со смертными.