Цари мертвых

Лапка и Царапка дрались за мясную кость, а он смотрел и хлопал в ладоши. Красиво. Бялу всегда нравилось это зрелище, и храмовые собаки ему тоже нравились. Терентий уделял им остатки с ужина, так что те раздобрели и вымахали не в рост, но даже так Царапка оставалась все той же проворной лисицей, а Лапка ни в чем не уступала ей по силе. Он поднялся, перемахнув ограду. Сучки сразу кинулись навстречу, не дав опомниться, и сбили мальчишку с ног. Поваленный и раскрасневшийся, Бял только и мог, что смеяться, пока собаки лизали его пухлые, румяные щеки, и шутливо кусали бока. Лапка, белая как снег, трепала руку, черная же Царапка, умостившись на груди, держала, чтобы их любимчик не сбежал. И лобызала. Для них он свой — третий в стае. “Князю сопутствует жизнь и смерть, — как-то объяснила ему сестра. — И потому в чертогах Велеса должны вечно бдеть две гончие, являющие их”. Вот Терентий им лучшие куски со стола и отдает, а старая Весемила еще и гадает — делать ей, бабке, больше нечего. Сидит над ним с утра до ночи, да сказки страшные (как и она сама) рассказывает. Весна обращается Мораной-Зимой, как вода льдом, а князь, точно око посеред всего, в ответе за круговорот вещей — за свет и тьму, холод и жар, жизнь и смерть. Бял не знал, зачем за ним должны ходить Жизнь и Смерть, поэтому называл их проще — Лапка и Царапка. Ущипнув Царапку за бока, он отпихнул собаку и теперь уж сам оказался сверху. — Ха-ха! Не ожидала? — Бял ласково почесал черной суке животик — запрещенный прием, мальчишка знал, что это ее слабое место. Пусть он поступил не по правилам, но разве горче от того вкус победы? — Я князь! Я! Проси пощады! Зверь, поджав уши, вдруг заскулил, и ему стало стыдно. В следующий раз надо дать Царапке победить. Нечестно это. Бял крепко зарекся себе учить уроки сестры, но в чем радость обманывать других ради своей выгоды? Славка, глупая, не понимает, что так можно и друзей лишиться, а Лапка и Царапка — его лучшие друзья. — Мой князь! — Старушечий вопль донесся с кухни. — Чего ж вы в грязи, да без сапожочков? Скрюченная, морщинистая развалина ковыляла на ногах, точно ладья в шторм, но в руках берегла силу и немилость. Потянув Бяла за ушко, Весемила живо всыпала ему затрещину, а потом справила к служкам мыться. — Не хочу мыться! Я князь! Князь! — Эх, дитятко княжеское, в грязи перемазанное, благослови Сненафа, что ночи длинные, ведь коли наоборот — и ночами бы с тобой сиживала, чтоб уму-разуму учить. — Глаза старухи при закате казались Бялу совершенно пустыми. — Сестрица ваша, благослови Велес ее милость, держит нынче пир, и вам надлежит быть на нем в первую голову. — Не хочу! — Чествования опять затянутся на всю ночь, а он так и не отведает сладкого — сколько раз уж было. И от дружины сестрицы в пенатах всегда шумно, что бой гремит. — Пусть Славка все отменяет так ей и скажи. Я князь! Князь! Князь! Тяжелые кулаки воды обрушивались на князя один за другим — горячие и мыльные — пока Бял упирался собственными кулачками о борта деревянной кадки, насилу посаженный туда храмовыми рабами. Старуха, довольная, сидела чуть поодаль и за всем наблюдала. — Я знаю сказку о мальчике, который не любил купаться. Рассказать? — Все твои сказки страшные. Не хочу. — Когда батюшка ваш еще в юнцах хаживал, жил у нас один такой, Гринькой звали, — не слушая, завела старуха. — Был он с вашего возраста, кстати, такой же гусеночек. Вода ему точно пламенем казалась — в кадку и затащить страшно: думали мол, заревет на весь свет, как порося. По времени кожа его только и краснела, а смрад не унимался. Ясно, мы в первый черед на заразу подумали, стали допытываться, не заболел ли наш гусенок. Вот, в один день Терентий-то наш и вызнал, что приблуда эта от ромея, оказывается, крестик под воротком носит, — Весемила криво улыбнулась. — Понимаете князь, у христиан за обычай в грязи жить — не моются они. Вот Гринька и хотел, по их почину, страстотерпцем стать. Мы ему, конечно, помогли. В ночь на Солнцекрест Терентий, мясницкий сын, гусеночка нашего свел к реке, да жрецы его там и утопили. Глазки Гриньке выкололи... знаете, маленький князь, зачем им глазки колют? — Н-нет, — промямлил Бял. Его, прежде других, теперь пугали другие глазки — белые, старушечьи. — Затем что Сдеял, змей Лыбеди, справляет в Иной мир лишь тех, чьим оком не видимы ни солнце, ни луна. Кровь же христианская ему и вовсе за пир — лакомясь ей, тот получает особое удовольствие. Вот мы Гриньку Чернобогу и поднесли — знали мол, что угодим. Брыкался гусеночек наш долго, да только по времени все равно обмяк. Воды стали красными, точно его кожа, а сам он белым, как снег. — Прекрати, это страшная история, — Бял поднялся из ванны. Засуетившись, слуги тут же стали отирать его полотенцем. — Ваша милость вскоре найдет, что она не такая мрачная, как видится,— ухмыльнулась старуха. — Во дне рек всегда стоит лето, русалки вплетают водяные цветы в свои косы и пляшут, обнажив груди, вкруг потонувших ладей. Снега там в жизни не видывали, а дождь сух, словно кость — в такой ли уж худой мир попал наш Гринька? По шее Бяла прошел холодок, а старуха улыбнулась — страшно и ласково — всем своим беззубым ртом. — О-откуда ты знаешь? — А он сам и сказал, — Весемила потерла кривые, морщинистые пальцы. — Или не верит мне маленький князь? С мертвыми речи вести все равно как с живыми, только слышать нужно. А у царей мертвых в глашатаях одни молодцы ходят, да у всех трубы громкие, боевые — ушами не прохлопаешь. Ну как, владыка мой, понравилась тебе эта история? Бялу не нравилось, что у мертвых есть трубы. Рогов с дружины сестрицы было ему достаточно. — Нет, не люблю твоих историй — все они страшные. Зачем мне рассказываешь? — Мыться вам надо чаще, князь, вот что! Иначе почтут вас за ромея, и к Гриньке водных змиев считать отправитесь, — хохотнула старуха. — Ну пойдемте: скоро уж пир начнется. Его одели в белый лен, опоясали красным ремнем и обули червлеными сапогами — мягкими, с расшитой тесьмой. Бялу всегда нравилось красться в них во время пряток: ни звука, ни шороха — шаг, будто рысий. Он так и надеялся сейчас ускользнуть, пока крепкая костлявая рука не схватила под локоть. — Озорничать изволите — не видать вам сладкого, маленький князь. Бял любил сладкое и деваться ему было некуда. Пришлось подчиниться старухе. В длинном дымном чертоге сидели сестринские дружинники и жрецы — около трехсот человек. Шум от них шел на весь двор, так что Бял, заходя, даже прикрыл уши. Громко. Очень громко. По его приходу рога теперь возвещали каждый час, а над столом поднимали знамена — темно синие, в цвет моря, расшитые золотой ладьей Любечей. Весенние цветы свисали с деревянных горбыльков и устилали пол, щиты витязей бились об топоры за каждую поднятую чашу — стало быть, не последних гостей Славка чествует. Урод с татуировкой кобылы в пол-лица радостно улыбнулся и встал, замахав ему рукой. — Мой князь! Помните меня? Трифон Кобыла я! Ну помните, князь? — Губы витязя дрожали от счастья и от крови. — Убил я братца своего, прям как до задруги шел — и убил! За вас, князь! По вашей чести первого отрока назову! — Князь! — громыхнуло по залу, когда сотни чаш со звоном сошлись вместе. Бял снова закрыл уши и уж теперь пошел, не оборачиваясь. Старая нянька свела его во главу чертога, к сестре, однако та, против обыкновения, умостилась не на княжеском месте (Славка всегда любила занимать его место), а рядом — со своими мужами. Вместо нее на резном помосте пировала светловолосая девица, крепкая, точно витязь, и очень красивая. Бял вспыхнул, мельком глянув в ее сторону. Одним единственным глазом гостья, казалось, глянула ему в ответ. — Я тоже думаю, что красавица, — Сестра кивнула Весемиле идти прочь и умостила его рядом с собой. — Знакомься, Бял, это Горислава из Волковыска и, покуда луна не истает к рассвету, она будет нашим князем. — Большая честь, князь! — Девушка поднялась с резного кресла и ударила поклон. Бял, растерянный, не мог подобрать слов. Прежде только сестра всходила на задружный помост, и никому другому это делать не позволяла — даже ему. — Поклонись, Бял — сам князь тебе кланяется, — напомнила сестра, и он склонился в ответ. Гнуть спину было странно — прежде в жизни ему не доводилось делать ничего подобного. — Вот так, а теперь проси оленя со стола! — С моего стола? — Сегодня он не твой, — Улыбка Славки резала, точно нож. — Серебреник, испрошая у своего владыки, поднимает посуду и берет, что ему дадут. Давай! Верхослава вручила ему медный поднос, ряженый лебедями и Бял, ощущая себя очень неловко, склонился еще, выпросив еды с рук девушки, имя которой узнал не более мига назад. — Да берите, князь! — сказала князь-девица, смеясь. В зубах у нее застряло мясо, а по подбородку текла кровь. — Все на что глаз поляжет, то и берите. Впервые за свою короткую жизнь Бял изведал робость перед кем-то, кроме своей сестры. Может, это и есть власть? Девчонка даже не называет себя князем и все же он чувствует, что не в своей воле перечить ей. Набрав себе яблок и сладостей, Бял поклонился и отошел к сестре. — Я сказала “оленя”, а не медовые персики, — Верхослава взяла один и, приложив к его щеке, сцеловала сок, текущий по подбородку. Как же сладко… Ему хотелось ответить на милования сестры, но та, плюнув косточку, перестала ласкаться. — Моего теленочка, вижу, славно отмыли от грязной псины: услышу, что ты с Жизнью и Смертью опять в грязи валяешься — век пирожных не видать. “Ну вот, — с грустью подумал Бял. — Теперь и сестрица меня сладостей лишает”. — Их зовут Лапка и Царапка, — обиделся княжонок. — И я не понимаю, почему мое место заняли. Почему я не князь? Я же князь, сестрица. Я князь! Славка изобразила на своем лице нечто, что делают все взрослые, когда тем надоедает разговор. — Ох, Велес, даруй мне терпение. — Сестра опрокинула в себя рог со сливянкой, а после указала на шею гостьи. — Змею видишь, Бял? И впрямь: по шее девицы вился рисованный смальтой уж. — Это значит, что она хладница, — пояснила Славка. — Хладники бьют поклоны царю мертвых, Чернобогу и змей на их телах… — Это Сдеял! — догадался маленький князь, хлопнув в ладоши. — Сдеял, правда, Славка? Сестра удивленно выгнула бровь. Казалось, она впервые посмотрела на него иначе. — Верно. Откуда знаешь? — Весемила мне сказала! Сказала! — с трудно скрываемой гордостью похвалился Бял. — Она говорит, змей это, что по Лыбеди плавает — мертвых в Иной мир волочит. А еще он любит христианскую кровь, и потому вы колете им глаза… — Бял осекся, обернувшись к князю-девице. — Ты ч-что, христианка? — Ха-ха, что вы, князь! — улыбнулась Горислава. — Я чествую наших Богов: завтра мне вырежут сердце, и Ирей изойдет счастливым кличем по мою душу. — Какой ужас! — Яблоко, к которому он потянулся, чуть не выпало из рук. — М-моя сестра вырвет тебе сердце? — Совсем необязательно это так называть. — Да как же это называ-а-вать, — заикнулся маленький князь. — Что ж она тебе сделала, с-сестренка? Его сестра опять заулыбалась — непонятно, от вина или от вопроса. — Много хорошего, Бял. Да ты и сам спроси — узнаешь. Горислава в милость храму даровала собственный глаз и просила за себя быть жертвой Велеса на утренней церемонии. Умереть, утоляя голод наших Богов — великая честь. Знай же, теленочек, что такими поступками не разбрасываются — человек, воздавший сердце на алтаре, не отходит, как другие, в Иной мир, но почитается перед самым Иреем. — Ире… — Тебе туда не попасть, скажу точно, — Рукой Славка отерла с его губ яблочный нектар. — В Полях героев привечают лишь тех, чья жизнь изошла битвой, а смерть — кровью. Мой же теленочек не убоится разве что крови яблок, верно? Там правит вечная весна, нет ни смерти, ни старости, и тысячи мечей со звоном сходятся в великих залах, полных вина и снеди. — И сладкого? — спросил Бял. В Ином мире должно быть сладкое. — И сладкого, — подтвердила сестра, запустив руку ему под рубашку. — Каждую ночь любой имеет право на деву или мужа, и каждый сходится с каждым, обряжаясь в шкуры волков и лис, удовольствуя друг друга пред Богами. Вообразив эту постыдную картину, Бял вспыхнул, ощутив, как кровь бросается к щекам — Славка всегда на него так влияла. — Выходит… — протянул он, чувствуя теплую руку сестры прямо над сердцем. — Не такой уж плохой это мир... Ирей, да? — Совсем не плохой, — Пальцы Славки нежно впились в его грудь, щупая ребра. — Вот здесь, нисколько не больно, верно? — Щекотно, — засмеялся Бял. — Почти как щекотка, да, — Загадочная улыбка плясала у сестры на губах. — Когда мой жрец оканчивает с костями, я поворачиваю руку вот так... — Ладонь Славки медленно двинулась от места смыкания ребер левее. Зажмурившись, Бял почувствовал, как вместе с этим сестрица улучила момент поцеловать его. — ...и достаю твое сердце, теленочек. — А-а… А что с моим сердцем происходит потом? — Маленький князь захлопал глазами. — Я поднимаю его, высоко-высоко, почти над головой — оно иногда еще бьется пару раз — и подношу Богам. Хочешь, завтра дам подержать — сам почувствуешь. — Нет, — Как бы красиво со слов сестрицы все не звучало, это по прежнему кровопролитие. — Ты ее убьешь же. Неправильно это. — Мне за счастье так умереть, князь, — вмешалась Горислава. Князь-девица продолжала есть и пить, словно ни в чем не бывало, и даже имела храбрость… улыбаться. Теперь уж ее улыбка казалась Бялу совсем другой. Не радуются так люди, все это неправильно. — Т-ты чего, не хочешь жить? — О, что вы, князь, очень хочу. Завтра я к Велесу гонцом отправлюсь — по последней песне Сненафа вести из этого мира передам. Может, шепнете мне чего на ушко — и ваш поклон отобью перед Богами. “У царей мертвых в глашатаях одни молодцы ходят, — вспомнил он слова няньки. — Да у всех трубы громкие, боевые”. — Поэтому ты князь сегодня? Чтобы передать наши просьбы? — Царям мертвых, князь, да, — подтвердила девушка, отирая рукавом подбородок. — Ну так что же, есть у вас просьбы к Велесу, к Моране или Чернобогу? А может, ко мне? — К... т-тебе? — Вы — князь, но и я князь тоже, — Горислава выпрямилась на троне. — И, именем Богов, на эту ночь еще и их десница. Мне видимо будущее, в моих руках власть над судьбами людей, делами мира и духа. Я вольна сочетать смертных браком, освящать урожай и править судом — по крови, по сребру и по земле. — Не хочу ничего. Хочу, чтоб тебе сердце не вырывали. Князь-девица прикрыла глаз и посмотрела на Бяла — так прежде на него глядела только сестра. — А хотите, князь, я подарю вам его? По рассвету за ним придет Велес, но сейчас в моей воле отдавать его любому мужу, какого захочу. Бял растерянно захлопал глазами. — Не смотри на нее так, ягненок, — хохотнула сестра. — Девушка тебе сердце свое предлагает — оцени жест. — Чт… — язык заплелся на полуслове. — Что мне следует делать? — Ах, мой теленочек... Взять ее в жены, конечно, — От такого обстоятельства Бял и вовсе потерял дар речи. — Вижу, ты удивлен, но все так: наш нареченный князь имеет право на последнюю ночь с любым мужем, какого пожелает. Ну, иди к ней, — Верхослава подкинула зеленое яблочко. — Дашь сперва девице откусить, а потом и сам пробуй — в поклоне. Коли мил будешь, она дозволит тебе рядом сесть и пить со своего кубка — вот вы муж и жена. — Не… не хочу быть мужем. — Братец, скоро уж тринадцать весен пойдет, а ты с девкой ни одной не миловался, — Славка картинно нахмурилась. — Какой кошмар. Наш отец, помяни Велес его душу, в твои годы уже двух жен познал — и тебе пора. Бял не мог не согласиться с тем, что князь-девица красива, но теперь ему не хотелось ничего так сильно, как спасти ее от сестры. Становиться же, по ее призыву, мужем было и вовсе кощунство. — Князь, — вдруг сказала Горислава. — Вы, если первой ночи с девицей боитесь, так не воздавайте яств — другому нынче отдамся. Яблоко точно само выскочило из его рук и покатилось по полу. Виновато склонившись, Бял сел обратно на свое место. — Эх, теленок, ну что мне с тобой делать? — Сестра потрепала его за волосы — те же ладони завтра будут вырывать чужое сердце из груди. Как можно даже подумать об этом? — Жалею, что я не муж, а то бы зареклась на твое место — девица того стоит. Пир клонился к полуночи, когда c закусок перешли на горячее: храмовые слуги выносили рыб, запеченных в травах и осыпанных чесноком, приправленных гвоздикой жареных гусей, пироги с луком и сыром, рубленую баранину с морковью в молоке, куропаток в медовом соусе, шипящую колбасу (Бял не любил ее в первую очередь), говяжий бульон, хрустящий промасленный хлеб, оленьи котлеты — все это он исправно брал в медный поднос и степенно благодарил князя-девицу, которая одаривала его с княжеского стола. — Воспоем же о Богах! — Гусляр из задруги вышел к очагу с крезью и принялся бренчать на струнах. Они всегда бренчат, точно дрова колют, вспомнил Бял. Взрослые, что с них взять. Маленький князь, твердо решив пропустить все восемь од о Велесе, сосредоточенно тянулся к луковнику со сластями. К его несчастью, певцы тоже затянули свои песни — тягучие и дикие, как волчье вытье. Закрыв уши, Бял перенес их с помощью сахарных голубков, заморского винограда и двух клюквенных ватрушек. Очень вкусно. Его сестра, как всегда, отняла сладости, но то, что успелось попробовать, он еще долго растирал на языке. Наконец взрослые, подустав, предались вину и оставили Бяла в покое. Из всех звуков остался лишь пьяный шепот, треск факелов, да мелкий дождь, что занялся на улице с час тому назад. Подложив кулачки под подбородок, Бял старался не заснуть. — О чем грустите, князь? — осведомилась Горислава. Князь-девица, хоть и рдела от выпитых чаш, но говорила во всей трезвости. Вино, казалось, только добавляло ей красоты. — Тошно на вас смотреть такого. — Я не понимаю, — сказал Бял. — Не понимаю, почему ты не сбежишь? — Бежать от смерти можно князь, да, — кивнула князь-девица, совершенно не изменившись в лице. — Некоторые по такому почину бегут от нее всю жизнь. Месяцы, годы, десятилетия — да все равно умирают. Только больше с устали, чем от старости. Я побывала во многих набегах, сражалась под Исенем и Славутом, на Дождливых порогах и под Яловой падью — достойная жизнь, не на что жалобы бить. Мне давали греческое вино, ела я с басилевских подносов, почивала на лебяжьих перинах. Сегодня в мою славу пир держат, я царствую Зеленой Русью, а пред рассветом сомкнусь телами с любым, кого захочу взять себе в мужья — так ли уж плоха моя смерть, князь? Бял хотел было ответить, но не смог, точно в горле все пережало. Он и заплакать хотел, да слезы не шли — только хнычание. — Это я княжу Жизнью и Смертью, — наконец, выдавил он. Обиженно, как только дети умеют. — Не веришь? А я сейчас тебе докажу… Лапка! Царапка! Его собаки выбежали со двора на клич, все мокрые, взъерошенные. Терентий, мясницкий сын, гнался им вслед, кланялся в пояс, да все равно не мог остановить: священных тварей ему касаться не дозволено. — Ах, какие красавицы, князь, — Горислава сошла с помоста и припала на одну ногу. — Ваши спутницы жизни, верно? Славные гончие, — Запустив руку под ушко Лапке, та почесала его. — Знаете, коли дадите им поесть мое сердце, счастье вам будет — так люди молвят. — Прекрати. Не дам я им твое сердце. — Жаль, — совершенно серьезно сказала князь-девица, наглаживая Царапку. — Я была бы счастлива, если б вы кусок меня собакам своим скормили, князь. Бяла чуть не вырвало от таких мыслей. — Да как ты можешь… — Тело человека — всего лишь тело, князь. Боги одели нас плотью на время, чтоб мы наслаждались ею — чего же плохого в том, чтобы и моя плоть стала для кого-то усладой? “Взрослые очень глупые люди, хотя и кажут себя мудрецами”, — решил Бял. Ему самому было страшно даже представить, чтоб Лапка и Царапка могли съесть кого-то. Пусть в их пастях клыки, неужто только они и решают за зверя, кем тому быть? И неужто нет разницы, говяжья кость, или человеческая? Бял протянул руку к Лапке, но та вдруг поджала уши и кинулась к двери вместе с подругой. Молнии раскрестили небо снежной паутиной. Послышался гром. — За Перуна! За гром! — хмельно заголосили взрослые, а Трифон Кобыла, вдобавок к тому, еще и навернулся с лавки. Волна смеха сопровождала каждое его движение, но вскоре хохот смолк. По следующему удару грозы в дальнем конце при входе показалась фигура. Рабы распахнули двери, и через них вошел новый гость — Бял со своего места видел только верхушку его капюшона. Горислава распрямилась, привечая незнакомца, а Славка лишь мельком глянула, не воздав никакого внимания. Видно, не ее жрец, подумал Бял — и тут увидел его. Не высокий и не низкий, не молодой — но и не старый. Любая черта, любая особость его лица, казалось, ускользала из вида, не давая зацепиться ни на чем. Черный плащ застегнут ржавой фибулой, сапоги, поеденные долгими походами, тронуты солью, рубаха и штаны самые обыкновенные, паршивые — он мог бы сойти за кого угодно и одновременно ни за кого. Он мог статься странствующим певцом или просто бродягой без единой монеты в кармане, разорившимся торговцем, скупщиком старья или вольным витязем, каких Бял во множестве видел на площадях и рынках. Сам же гость представился проще: — Плеяд, — улыбка незнакомца была во все щеки. — За кров и еду о подвигах своих рассказываю. — И много ж подвигов совершил? — лениво бросила его сестра. — А дозволите пировать с вами — и скажу. — Хитрый ляд, — хохотнула князь-девица. — Ну давай, — Обрывок бараньего ребра та кинула через весь стол ему под ноги. — Поведай нам, откуда путь держишь, что повидал, с кем сразился. — Князь щедра, — хохотнул в ответ Плеяд, изловчившись поймать кость. Лапка и Царапка тут же кинулись плясать вокруг него. — Бывал я в разных странах и повидал немало дивных вещей, уж поверьте. Людей, черных как смоль и желтых - точно песок, тварей о двух бивнях, больших, точно три мужа в рост и лошадей, крашеных Богами в полосы, — Он посмотрел на собак. — Точно как вы, да: белую и черную. Видел я места, где не заходит солнце и путешествовал по краям, где оно вовсе не восходит. Глядел на царей, ряженых птицами, говорящих птиц с островов, где вечно правит лето и безмолвных истуканов, чьи головы утыканы по земле — красиво, если б вы видели. Но держал я путь сюда из другого места… Гость непринужденно умостился с края стола и наполнил себе чашу. — Я шел все время на восток, пока не дошел до моря, которое отделяет мир живых от царства мо… — Тут Плеяд осекся и улыбнулся, отхлебывая с кубка. — ...Мораны. Представьте: большой белый пляж, я хаживаю по песку — хрустит он у меня под ногами точно серебро. — И русалки в нем водятся, — поддержал один из дружинников. — Ха-ха! — совершенно как ребенок засмеялся Плеяд. — Возможно, Осмомысл, все возможно... — Гость отер рукавом губы. — Я шел так долго, что казалось, конца и края этому берегу нет! Впрочем, усердие не прошло даром: мне привиделся большой медовый зал, что стоял у самого прибоя. В нем на каждую опору стояло по великану, и тот, который, как я думал, их вождь, задал мне вопрос: что я умею делать? — И что ж ты ответил? — Гориславу, казалось, начало забавлять его красноречие. — Я сказал, что умею пить! — хохотнул Плеяд, встав из-за стола с рогом, полным сливянки. Дружина одобрительно заголосила, а гость вспрыгнул на их трапезную, точно кошка. — Ха-ха! И сказал, что в этом месте нет никого, кто смог бы победить меня в винопийственном поединке! — Ну, ты это уж погорячился! — засмеялся Светозар Корыто, толстый дружинник, мельком сам напоминавший бочонок вина. — Да иди ты, — осадил его Кобыла и обернулся к страннику. — Что дальше-то было с тобой? Рассказывай! — Да-да! — Теперь уж он владел залом окончательно. Даже жрецы засуетились, пристраиваясь ближе. Плеяд с затаенной радостью сощурил глаза. — Ну хорошо! Слушайте внимательно: послал тогда князь великанов за своим чашником, и тот мне подал рог. Сказал он, что рог этот осушить не сможет только ленивый: некоторые люди его в два приема берут, но нет на свете ни одного, который не уложился бы за три. — Тебе это удалось? — вдруг спросил Бял. Слова, казалось, сами вышли из его глотки. — О, князь Бял, я пил не отрываясь! — Гость расхохотался так, что весь зал изошел эхом. — Пил без устали! Пил, пока не потерял дыхание! А когда закончил… рог был лишь чуть-чуть пригублен с краю — вино сошло совсем немногим ниже, чем когда я начинал. Плеяд мрачно испил из пустого рога капли и бросил прочь. — Я был раздосадован и зол! Тогда князь-великан спросил меня, не хочу ли я попробовать себя в чем-нибудь другом. — И что ты ему сказал?! — Я сказал, что отлично умею драться! — просветлел странник. — Я сказал, что уж здесь, в битве на кулаках, мне нет равных! — И с кем ты боролся? — поинтересовался Трифон Кобыла. — С кем!? — подхватили ему вслед. — Ее звали Марька… Хохот, раздавшийся по залу, мог вторить с грозой вне его. — “Марька”? — улыбнулась Верхослава. — Ты чего это, с девицей дрался? — Хуже: это была его старая приемная мать, — Улыбка гостя стала шире. — Сгорбленная, морщинистая, дряхлая, — Для выразительности, Плеяд даже изобразил ее, скрючившись как столетняя коряга. — С огромной клюкой, что и ходить без нее не могла! Да-да, все так! Великан сказал мне: одолей ее в честном бою, — Руки странника на мгновение распахнулись всем навстречу и задрожали, точно он сам прямо сейчас бился со старицей. — Тогда я взял ее изо всех сил! Взял и потянул! Но только дотронулся — понял… как же она невероятно сильна! Плеяд встал боком, точно отбиваясь, и начал выворачиваться от натуги. — Она обхватила меня! Заставила пошатнуться! Я отчаянно цеплялся за каргу, достал свой меч, чтоб порубить на куски, наконец, всадил топор ей в плечо, но тщетно — в итоге Марька заставила меня пасть на колени и я проиграл… Молчание повисло в воздухе, никто не смел проронить ни слова, и только дождь жадно ранил землю, откликаясь далеким эхом грозы. — И… ч-что было дальше? — собственный голос казался Бялу чужим, но это произносили его губы — он знал. Факела чертога дрогнули без единого ветра. — Я сказал князю-великану, что он обесчестил и обманул меня! — обиженно заявил гость. — Сказал, что его выродила карлица, кажущаяся великаншей, и что скорее его тень одолеет меня, чем он сам. Тогда великан сознался, что провел меня заклинаниями. Он сказал, что не поверил глазам, когда я выпил из его рога, ибо в конце него была вся вода Моранового моря, и если я сейчас выйду на берег, то сразу увижу, как оно обмелело от моего глотка. — А… Марька? — Его мать, да. Он сказал, что был поражен тому, сколь долго я бился, ведь Мара — это старость. Никто не может устоять перед старостью. Никто и ничто. В итоге... Он улыбнулся. Одним лишь своим ртом, но не выражением лица, которое было похоже теперь на каменную маску. Бял ее видел уже, но не помнил где. — А мне кажется, в той песне был не ты, — Ладонь Верхославы рассеянно ткнула воздух в его направлении. Сестра, по всей видимости, крепко набралась. — Тогда кем же я был? — загадочно улыбнулся Плеяд, — Ты был Велесом! — засмеялась князь-девица, лаская Лапку и Царапку, которые так и кружили перед ним. — Только Велес может осушать глотком моря и биться в бою со старостью! Синее пламя блеснуло в глазах странника. — А князь не только щедра, но и разумом лепа. — Жирное баранье ребро разошлось в его руках безо всяких усилий. — Завтра поутру ты сердце мне должна, но довольно и глаза, — Велес подкинул зеленое яблочко Бяла в ладони, откусил и бросил на княжеский престол. — Собирай сшественников своих. Мне есть до тебя дело...