Цари мертвых

Предутренний холодок морозил кости. Чтоб его... Ветер здесь лютый, как зверь; от него нигде не скрыться. Ирина обхватила себя руками чтобы не окоченеть замертво. — Те фемос*. — сказал ей дикарь, протягивая мех с каким-то пойлом. Он был худ, бледен и весь в веснушках. По плечам струились связки костей, а волосы, точно старичьи, беленые, спадали на них ломкими космами. Варвар. Настоящее чудовище — еще и улыбается, неверный. Но хоть греческий знает, одно хорошо. Ирина категорически мотнула головой — так, как только и умела — с брезгливостью настоящей ромейки. Увы, ромейскую брезгость тут не понимают. — Не хочешь пить, гречанка? — спросил он, жутко коверкая слова. — А есть хочешь? Там, откуда она родом, за такую дерзость наказывают. Ее отец, эпарх Гонории, повесил бы смутьяна без лишних разговоров, но Ирина этого сделать не могла. Как жаль. Остается только строить рожи — это уж она умеет. Губы сами собою кривятся в издевке. — Мега Саракосты**, — Она высокомерно задрала голову и скрестила руки на груди,. — Пасхалио тедемос асте. Пасха. Пост. Понимаешь ли ты хоть что-нибудь? — Бог твой что ли воспрещахуся тебе пить и есть? Это просто невыносимо... — Каи, — выдохнула Ирина, передразнивая. — “Воспрещахуся”. — Почем? По чему? — Не знаю. Видно, он любит, как мы страдаем. Как я страдаю… Малака, ты не можешь заткнуться? Варвар развел руками и допил свое пойло. И верно: к чему это все? Зачем она здесь? Ирина слышала, пленных за Понтом Аксинским продают в рабство, но сколько в этом правды? По виду ее не скажешь, что она простолюдинка — следует заключить, они потребуют выкуп. Только вот кто его даст? Отец должно быть в сотнях миль отсюда, по ту сторону моря, братья воспримут ее пропажу скорее даже с радостью, а мать… повезет, если она вообще что-то скажет — она всегда была тихой мышью. Хорошая у нее семья, ничего не скажешь. Толку с ее шкуры здесь, как с козла молока. На мгновение Ирина даже улыбнулась этой мысли: дикари все равно ничего от нее не получат. Улыбка, впрочем, быстро завяла, когда язычник снова попытался с ней заговорить — Басилиос. — сказал он и ударил в грудь, указав на себя. — Тис си***? — Он кивнул в ее сторону. — Тис СИ? — Аэм эллинас. Ирина. — Интересный имя. — Твое тоже ничего, — едко заметила она. Басилевсами у нее на родине называли лишь императоров. — Откуда взял? — Я бысть в ваших краях. Мне оно понравилось. — То есть ты сделал то, что и все дикари, — заключила Ирина. — Пришел и забрал то, что тебе не принадлежит. — Теперь ты моей сестре принадлежишь. Она тебе жизнь спасти — помни об этом. Не забывай. Да уж, как это забудешь: Ирина пыталась, но не смогла. Эта девка стояла у нее перед глазами — с выколотым оком, в мехе и стали. Дикарка спасла ее от чудища, отвезла сюда, а теперь вон в деревянных хоромах почует. Никак хвалится там, что гречанку поймала. Зал большой, длинный — такого в Греции не увидишь. Им, правда, туда войти не разрешили, велели ждать в хлеву: вот они и сидят здесь, подглядывают за проблесками веселья из-за деревянных ставен. Что ж, пусть лучше так, чем под дождем: буря сегодня неистовая. Под рокот неба Ирина припоминала в подробностях, как она здесь оказалась. Тогда, дня три назад, гремел такой же гром. Кафоликон, наряженный к приему важной гостьи, блестел от крестящих тучи молний, дорогу разнесло и им пришлось пробираться в обход по гатям. Но она бы сделала все, что угодно, лишь бы там не оказаться. Отец, важный сановник, решил отправить ее в монастырь, полагая, что четвертая дочь в семье должна быть предана Богу. Кто ему такое сказал? Анна? Уж видно: церковная крыса, ее сестрица. Без нее точно не обошлось. Ирина хотела выцарапать мерзавке глаза. Утопить в море. Сбросить с балкона. В итоге, с балкона полетела она сама, пытаясь избежать заточения. Может и к лучшему, что отцовская стража ее тогда поймала: куда бы она подалась без денег, да без любимых шелковых перин? Потом она молилась. Ирина просила Бога, чтоб тот унес ее подальше, как можно дальше от монастыря… и оказалась на краю света. За морем. В плену у язычников. У Бога есть чувство юмора. Воспоминание это обжигало горечью. Только что она ехала по пустынной дороге в кафоликон и в мгновение ока вокруг выросли леса, поля, дикие звери. А трехголового оленя, эту образину, Ирина не забудет до конца жизни. Кто-то подбежал, заколол тварь копьем, схватил ее — все происходило слишком быстро, чтобы сообразить. В конце-концов Ирину потащили вместе с чудищем на обозрение в эту страшную деревню. — Как ты оказалась в Красных Бялах? — спрашивал ее тогда на ломаном греческом Василис. — Откуда пришла? Хотела бы она знать, где она вообще. Здесь слишком холодно для Таврии, хоть это и видно, что они уже по ту сторону от Понта Аксинского — большие деревья, широкие реки, бескрайние поля, уходящие за горизонт… Они не в степи, где кочевники пьют кровь своих скакунов, не в бывшей Ромении, покрытой мрамором и щебнем, ни возле пустынь Капитолины. Ни одно место, которое она знала, не подходило под описание этого края. Тут даже деревья другие: белые, как молоко, с черными, мглистыми пятнами. Их будто углем помазали, но приглядишься — все кора, как есть. — Где мы? — спросила она, когда ее наконец привели в деревню. — На Зеленой Руси. У Киевца, владыки полян. Ни одно слово ей ни о чем не говорило. Одно ясно, они не в Греции, и не в империи. Столь варварский край, что его даже не занесли на карты… Ее ждали долгие часы ходьбы, несколько глотков пищи и короткий холодный сон на голой земле под свинцово-серым небом. На третью ночь руки Ирины даже перестали связывать — никто похоже, не опасался, что она убежит. Да и куда? Вблизи река, но плавать она не умеет; лес тоже не лучшее место для пряток. Повсюду широкие пашни — таких в жизни не увидишь. Ровные, дикие, с редкими, низкими холмами — тут ты везде как на ладони. Далеко ли она убежит в одиночку да еще без провизии? Волки… Волки тут огромные, как лошадь, а из земли вьются подлые корни — об них и ногу сломаешь. Волей-неволей придется идти, куда скажут. — Что вы хотите со мной сделать? — наконец, спросила она. — Хотите продать? Мой отец богатый человек, он даст вам много за мою свободу. Тут она, конечно, приврала. Едва ли Лакапин Старший станет по ней тосковать — скорее он будет удивлен найти ее в несколько другом заточении, чем ожидал — но Ирина была готова на любую ложь. Василис посмотрел на нее каким-то странным, пугающим взглядом — и в этом взгляде, к ее сожалению, не было ни намека на жадность. — Моя сестра решит. Если к Богам раньше не отправится. Тогда мы тебя, как ее слугу, вместе с ней сожжем. Нутро Ирины обратилось в воду. Он говорил о ней, как о вещи. Как о псине или кошке, чья участь нераздельна с хозяйской. И... сжечь? На это ей никак не хотелось подписываться. Меж тем из длинной хижины, полной света, выбрела девица — одноглазая, та самая, которая ее связала — и чуть не рухнула наземь. Она была, по видимости, так пьяна, что не увидала забор, отделявший хоромы от улицы. Встревоженный, Василис тут же поднялся и помог ей добрести до привала, грязной дыры перед самой конюшней. Язычники принялись о чем-то шептаться и по тому, как поползли на лоб глаза дикаря, вряд ли они обсуждали что-то приятное. Наконец, Василис с удивлением посмотрел на нее, недоверчиво переглядываясь с одноглазой. — Поди сюда, — приказал он строго. — С тобой желает кое-кто поговорить. Эх, бежать бы сейчас. Этого ей хотелось больше всего на свете — рвануть отсюда, дать деру, пока они заняты друг другом. На мгновение в ней даже проснулась надежда, что она сможет перемахнуть через ограду и скрыться… куда? Куда ей скрыться, черт возьми, в этом Богом забытом месте? Она неохотно наклонилась и подошла к своим похитителям. — Тебя наш бог видеть хочет. — сказал Василис, кивая своей подруге. В глаза язычницы она никогда не смотрела с тех пор, как та вырезала себе один — и хорошо. Правая зеница ее расквашена в кровь, выколота сталью — так та себя извиняла за убийство твари. Ирина старалась даже не поворачиваться в ее сторону, но та заставила на себя посмотреть, встряхнув за плечо. Ужасно. И как они вообще живут? — Моя сестра говорит, ты должна идти. Он ждет. Что-то ей не очень хотелось встретиться с их богом. Она бы и сказала это вслух, да только едва открыла рот, получила затрещину. Василис крепко стиснул ее и ударил кулаком в живот, вышибив из Ирины воздух. Когда она скрючилась, он сгреб ее за волосы и потащил в длинный чертог. На один жуткий миг ей показалось, что этот дикарь убьет ее — никак по другому встретиться с Богом нельзя, но он лишь бросил ее через порог, к длинному столу, за которым восседал неприметного вида человек в соленом плаще. Грязные, перепитые варвары сидели по обе лавки от него, свечи коптили дымом, щипая глаза. Ирина закричала, и слезы покатились по ее щекам. — Не убивайте! — Голос ее треснул и ей было совсем неважно, что греческую речь здесь никто не поймет. — Мой отец заплатит за меня выкуп! Большой выкуп! Столько серебра, сколько вы никогда не видели! У меня богатая семья. Очень богатая! Только не убивайте… Не убивайте! — Nec mortem effugere aliud pro te, — Прошипело почти ласково. Сквозь пелену слез трудно было понять, кто это говорил. — Ты понимаешь латынь, гречанка? Отец нанял ей лучшего учителя, прямо из Тарента, да толку то. — Ои, — замотала та головой — возможно более резко, чем следовало. — Понятно. Латынь мне ближе. Но и ваш язык я тоже знать. Немного… — Будто бы по мановению чьей-то руки, свечной дым рассеялся, и Ирина увидела, что зал замер. Дикари, пьющие из чаш и рогов словно окаменели, вода, хлещущая из кубков, перестала течь, а пламя загустело, превратившись из красного в зеленое. Проморгавшись, она увидела, что это было все же не пламя... Два огромных глаза, за которыми померкло все, глядели на нее из под непроницаемой каменной маски. — Расскажи мне, как ты встретила Лихо? — О-о... Голос ее будто потонул в глотке. Она тщетно пыталась отвести взгляд, скрыть лицо. Лицо же допрашивающего едва ли можно было как-то описать — в нем, неприметном, полном безликой отстраненности, не выделялось ни одной детали, за которую уцепился бы взгляд... Ирина бросила попытки даже удержать его в памяти — то был лишь камень, недвижные губы и зеленый огонь в прорезях глаз, сводящий с ума, вкручивающийся в мозг. — Олень о трех головах, — напомнил каменнолицый. — Мне сказали ты его видела. — Да… — содрогнулась Ирина. — Как он тебя нашел? — Да никак! Набросился, вот и все. Грозная личина будто поменялась, но голос его остался прежним. — Ты просила о чем-то перед тем как встретить зверя? — Я молила Господа, не тебя… лишь бы оказаться подальше от того места, куда меня хотели заточить. Что в этом такого? — Все в этом. — Уши заложило от гомонящего эха в голове. — Чаяния, надежды, мысли… горе — ничто не остается неуслышанным для Лиха. — Лиха? — Тот зверь, которого ты вызвала, был им. Ирина покачала головой, стараясь воспринять это серьезно. Бесы, черти, Лихо… Неудивительно, что все здесь проклято — этот край покинут Богом. — Если мои извинения как-то помогут… — О, я не жду от тебя извинений, женщина, наоборот! — с внезапным задором отозвалась личина. Голос неведомого потеплел. — Я хочу поблагодарить тебя! Мне довелось гоняться за этим куском оленины четыре луны — все руки себе ободрал, пока охотился! Тут все знают, как я ненавижу этого засранца. Ирина, не зная что ответить, просто кивнула головой — чего ей оставалось? Встревать в разговор неразумно, да и выглядит этот человек не как тот, кто готов терпеть непонимание чужестранки. — Умная женщина: молчишь. — Безликий поднялся из-за стола и хлопнул себя в живот. — Думаешь, наверное, зачем я тебя позвал? Все просто: на Лихо может охотиться только Бог — по законам людей ни один смертный не вправе даже тронуть его. Но твоя подруга это сделала, и должна была отдать мне в дар свое сердце — как плату за неудобства… слишком большую плату, подумал я, учитывая, что она уже с собой сделала. Перед глазами Ирины снова встала красная, выколотая глазница, и ее передернуло. — Однако вира кровью должна быть уплачена. Закон есть закон. Чье-то сердце я должен забрать… В комнате похолодало. Ирина обратила внимание на то, как цветы, свисающие с перекладин, наливаются пунцом, как тянутся к земле их листья... Рука сама собой дернулась к груди. — Ои. Нет. Не надо. Пожалуйста! Сердце схватило, точно вокруг сомкнулись чьи-то клешни. На мгновение она перестала дышать — даже вздох дался ей с трудом. Когда же хватка ослабела, на рубаху брызнуло что-то красное. Ирина завопила: — Нет! Нет! Нет! Пожалуйста, я сделаю все, что просите, только не убивайте! Не убивайте меня! — Все говоришь? — Тяжесть с сердца как будто отлегла. — На все готова? Она закивала, глотая соленые слезы. Вот стыд… Но жизнь дороже гордости. — Не знаю… то ли тебя медом напомазали, гречанка, но Лиху ты нравишься. А я хочу ему смерти, так долго хочу… К несчастью, теперь он ускакал в Царства мертвых, далеко от моих глаз. Верни его, и считай долг уплаченным. — Я? Как? Каменнолицый схватил ее за волосы и поднял над полом. — Это уж твои проблемы, женщина. Ирина не помнила, как упала. Как лежала на сыром земляном полу, слушая глухие рога и заздравные чаши. Но когда очнулась, обнаружила, что стоит на коленях перед входом, а все вокруг идет своим чередом. Ни потусторонних личин, ни зеленого пламени. В голове ее звенело. Белая псина лизнула ее руку, отрыгнулась. — Фу! Попытавшись встать, Ирина чуть не грохнулась обратно. Тогда кто-то поднял ее сзади грубым рывком. Василис, подумала она, но обернувшись чуть не крикнула. — Вставай, черномазая! Расскажешь все, что услышала, пока чистишь мои сапоги. С удивлением, Ирина осознала, что понимает язык чужестранки. — Твои… сапоги? С трудом Ирина из рода Лакапин представляла себе, как будет орудовать щеткой. Мягкая кожа с перетянутыми ремнями никак не хотела поддаваться, но все ж пришлось сделать вид, что она работает. Усевшись на лавку, ее похитительница предоставила ей стоять коленями на земле. Сама же вопросительно подняла бровь — будто бы с издевкой — ту, что над выколотым глазом. — Ну? Тут она пересказала чужачке, все, что услышала сама. — Царства мертвых, значит. Туда тебя послали? Ирина кивнула, хоть и сама не знала, что это за место. На смерть ее что ли ведут? Как можно отправиться к мертвым, будучи живой? — Раз Велес того хочет, подчиняйся. Я, так и быть, отпускаю тебя до возвращения. Если сгинешь там, можешь считать себя умершей как свободная. — Не хочу умирать, — Рука Ирины инстинктивно потянулась к сердцу. — Да и не знаю я, где эти ваши царства. На лице одноглазой сперва промелькнуло удивление, но затем быстро сменилось на что-то близкое к пониманию. — Так значит, ты совсем не знаешь, где находится Загробный мир… Слепая гречанка. Жалко должно быть, не ведать, что ждет тебя по ту сторону? — не дождавшись ответа, она продолжила. — Хорошо, чумазая, мы с братом проведем тебя. Но сперва проси. — Что? Одноглазая подозвала Василиса и притопнула сапогом перед ее глазами. — Ты из рабовичей теперь. А я — твоя хозяйка. Проси, как раб просит. Глаза опусти. Ирина хотела было плюнуть ей в лицо, но боль в груди живо напомнила о повиновении. Она опустила голову. — Прошу, проведите меня в царства мертвых, чтобы я вернула Лихо. — Мне она нравится, — рассмеялся Василис. — На, ешь! Что-то жирное упало ей за воротник. Потянувшись, Ирина нащупала баранью кость, еще необглоданную, с мясом. И хоть вид ее был так себе, в животе призывно заурчало. — Нет. Великий пост не прошел. — Ешь, — уже без шуток приказал Василис. — Путь в Царства может одолеть лишь тот, кто презрел запреты твоего бога. — Жри уже, — закатила глаз девица, когда Ирина помедлила. — Или Велес сожрет твое сердце. Зажмурившись, она вгрызлась в мясо зубами. Сок и кровь брызнули в глотку, на языке расцвел солоноватый вкус. Противно не было. Наверное впервые с момента, когда Ирина здесь оказалась.