Рождественский календарь Наруто. И вот опять

Баловавший еще в начале месяца снег окончательно покинул улицы. — Вот бы выпало хотя бы немножко, — прижимаясь лбом к стеклу, уговаривал погоду Наруто. Он был готов даже на мелкую снежную крупицу, забивающуюся в щели оконной рамы, лишь бы, заваривая чай на свежераставленной кухне, видеть белые дали, а не серый покосившийся горизонт. Кружка приятно грела ладони. Аромат навевал ностальгию, а звук бьющейся о раковину воды приносил уюта. — Завтра привезут диван и должны замерить место под шкаф, — тихо говорил Саске, и ему хотелось только кивать. На белые стены ложились рыжие тени от одинокого абажура над столом. Наруто подтянул ближе колени, ставя кружку прямо у ног — на подоконник. — У меня накопилось отгулов за этот год, — все также стоял у раковины Саске, — надо успеть отдохнуть перед последним рывком. Последним… Наруто казалось, что еще ноябрь: уже окрепший и вступивший в полное право. Но чтобы вторая половина декабря… — … встречу замерщика и утвержу эскиз… — Не хватает. — Что? Вода перестала биться о бортики раковины. Наруто не повернул головы, уставившись в темный раскрашенный бликами фонарей мир за окном. Покрой снегом хотя бы на палец, и картинка приобрела теплый и завершенный вид. Саске встал рядом, всё еще комкая вафельное полотенце и вытирая влажные руки. Он тоже смотрел в этом же направлении, но видел крышу недостроенной автостоянки и верхушки голых деревьев, уходящие вдаль, подсвеченные дорожки и магистраль со снующими из стороны в сторону автомобилями. Он видел декабрь, сухой, переваливший за экватор, и резкое дыхание чужеродной зимы. Отражались огоньки, развешанные над дверью, нелепые носки так и держащиеся на строительном скотче. И Наруто, с его по-утреннему вздернутой челкой и сползающим воротом домашней футболки с потрескавшимся девизом когда-то оконченного университета. И было в этом что-то уютное, греющее сильней, чем позабытый на подоконнике чай. Он положил руки Наруто на шею, и тот тут же поднял плечи. У Саске всегда были ледяные пальцы: особенности кровообращения, за что получил прозвище «глыба льда». Узумаки фыркнул, искоса взглянул, готовый уже сказать что-то, да только встретил теплый взгляд. Такой, от которого вновь стало уютно. И медленно поглаживающие у ворота пальцы больше не хотелось убрать. В это мгновение Саске оказался тем самым снегом, которого так недоставало.