Грушевый рай

«Мои друзья – аморальные ублюдки, но я люблю их не за это». (с)

      ***       Ему нравится, что окна новой квартиры выходят на небольшой парк и волейбольную площадку. Свежо, красиво, зелено. Не нравится только то, что в этот «рай» он попадает по весне – с ней у него неприятные ассоциации, и цветущие вишни отнюдь не радуют. Больше нагоняют тоску – даже тогда, когда среди них оказываются и несколько груш. Особенно тогда.       Савамура распахивает створки окон, щурится на закатное солнце, чихает и морщится – городской смог вперемешку с пыльцой – он абсолютно непритязателен. Где-то среди немногочисленных коробок раздается трель мобильного телефона, к которому он все еще не может привыкнуть, и Дайчи чертыхается. Новый номер был пока только у матери и Суги – кто из них в очередной раз будет давить на него, он не хочет гадать. Лучше бы не мать.       – Устроился? – голос лучшего друга расслаблен и не встревожен – ясно, предыдущая порция претензий была, по всей видимости, последней. Вот за это Савамура его и любит – Коуши отходчивый. Даже когда не старается.       – Почти, – он зажимает трубку между щекой и плечом, начинает разбирать ближайшую коробку и снова болезненно морщится, потревожив отбитый бок локтем.       – Даже и не начинал, правда? – фыркает Сугавара, услышав в трубке звук отдираемого от картона скотча, звяканье посуды и недовольное ворчание. – Я приду.       – Вот уж с этим-то я справлюсь, – усмехается Савамура, а на том конце очень выразительно качают головой.       – Это был не вопрос. Вопрос вот: бенто, пицца или рамен?       – Что угодно, если с пивом,– вздыхает Дайчи, но не собирается сдаваться перед собственными пожитками. – Скину адрес в смс.       Сугавара снова безмолвно кивает, а Дайчи, не сдержавшись, кроет матом выскользнувшую из рук тарелку – счастья в этой новой квартире он пока точно не ждет.       Коуши приходит через час. Скептично взглянув на коробки, он располагает пакеты с пиццей и пивом на подоконнике.       – Сейчас, – Дайчи торопливо освобождает столешницу, а Сугавара за его спиной обреченно вздыхает.       – Разговор с матерью был не из легких?       – Как водится, – Савамура раздраженно дергает плечом и, не мудрствуя лукаво, оставшиеся вещи убирает на пол. – Она слишком переживала все это время.       – Как и мы, – тихо поддакивает Сугавара, а потом обнимает друга со спины. – С возвращением, Дайчи.       Тот хмыкает, ловко разворачивается в чужих руках и отвечает на объятие короткой медвежьей хваткой.       – А настроение как на похоронах.       Суга щелкает его по носу, улыбается в ответ, и они принимаются за поздний ужин.       Разговор продолжается неспешно. Теперь уже без обид, затаенных обвинений и переваренной тревоги, не отпускавших ни госпожу Савамуру, ни Коуши.       – Как твоя ординатура? – интересуется Дайчи.       – Все еще тяжело, но я все еще справляюсь, – легко говорит Сугавара – он всегда был таким – отчаянно неунывающим. – Что ты собираешься делать дальше?       Вот это очень хороший вопрос. Трудная задачка, коих Дайчи не решал со школьной поры. Он знал, что друг об этом спросит, но это не значит, что он уже успел что-нибудь решить. Он делает большой глоток из бутылки, собираясь с мыслями, но с ним это никогда не работало – иногда над его прагматизмом брала верх импульсивность. Вот и сейчас он не хочет уступать какой-либо из двух крайностей.       – Пока в планах немного отдохнуть и найти подработку. Если бы я сразу сказал матери, что хочу подписать новый контракт, она либо убила бы меня, либо загремела в больницу. Придется подготавливать постепенно.       – А ты хочешь новый контракт? – Сугавара сразу зрит в корень всех зол, и Дайчи внутренне сжимается.       – Больше да, чем нет. Но я открыт любым другим предложениям, – он успокаивает Коуши смешком и заверяет: – По крайней мере, следующие три-четыре месяца я точно проведу здесь.       – Хорошо, – кивает Сугавара. – Успел встретить кого-нибудь из наших?       – Пока только Асахи. Ты не говорил, что он все-таки решился открыть собственный магазин.       – Ты же знаешь, его достаточно трудно сдвинуть с места, и он до последнего сомневался, так что я и не загадывал. Если бы не Нишиноя с его коронным «раскатом» по голове нашему бывшему асу, ничего бы не было, – теперь Суга улыбается с грустью – погружение в ностальгию для них обоих болезненно-приятное. В большей или меньшей степени.       – А как остальные? – Дайчи спрашивает у бутылки, снова глотает холодное пиво, а Коуши только пожимает плечами.       – Кто где. Заведешь аккаунт в соцсетях или хотя бы мессенджер установишь – тебе сами все расскажут, – он укоряет за дело и знает, что прав, но Дайчи не намерен поднимать разговор о выборе профессий.       – Обязательно, – обещает он, но Сугавара не ведется – не первый год он знает Савамуру, не первый раз спорит с ним.       – Все в порядке, – со вздохом обрисовывает он, понимая, что друг еще какое-то время будет вести затворнический образ жизни.       Дайчи в ответ поднимает руку, чтобы чокнуться бутылками – пусть все так и останется. Почти восемь лет все было в порядке, так пусть это и не изменится.       Коуши приваливается к его плечу, ощущая, как алкоголь медленно согревает их тела и бродит по венам. Еще чуть-чуть, и Сугавара сможет без стеснения спросить о том, что его интересует. Еще немного, и Дайчи, может быть, даже ответит. Ну а пока он может только сетовать.       – Не хочу, чтобы ты снова уезжал. Твоя мать права – это чересчур опасно.       – Пять лет без серьезных травм – ты не веришь в мою удачливость? – Дайчи легко смеется, наблюдая за синими тенями, собирающимися в углах небольшой кухни – бра на стене их не разгоняет. Солнце садится за крыши домов.       – Верю в твое благоразумие. Поэтому и отпустил тогда. Но до сих пор считаю, что служба – это не твое, – Коуши возится под боком, лениво жует кусок пиццы и вместо пива тянется к стакану с водой – он слишком быстро расслабляется.       – А мне нравится, – упрямо заявляет Савамура. – Но я правда обещаю, что хорошо подумаю, прежде чем приму какое-либо решение.       – Но в любом случае, это не будет бегством? – Сугавара заглядывает в его лицо и спрашивает настолько строго, насколько может. – Дайчи… Тогда ты нас не слушал, да и сказать, чтобы не обидеть, было нечего. По телефону это тоже не обсудишь. Но хотя бы сейчас мы можем об этом поговорить?       – Можем, – Савамура кивает после недолгого молчания. Он соскучился по Сугаваре, он устал морально и физически, как не уставал уже очень давно, и может быть, обсуждение старой проблемы внесет наконец хоть какую-нибудь ясность в его спутанные мысли.       – Ты не жалеешь?.. – Коуши осекается, но его взгляд все еще остается твердым. – Мне до сих пор кажется, что это было спонтанным решением.       – Не жалею, – отвечает Дайчи. Он подтягивает колено к груди, а руку устраивает на спинке кухонного дивана за спиной друга. – Тогда было тяжело. Победы, поражения, учеба, гормональная буря и отец… Но все это, в итоге, привело меня в не самое плохое место. Знаешь, многие из нас легко устраиваются на службу в полицию или в охранные агентства.       – Снял с языка, – кивает Сугавара. – Но «гормоны» твои меня тоже интересуют. Те… нереализованные чувства все еще беспокоят тебя?       Коуши осторожничает и тактичен в своей обычной манере, но Дайчи знает, что все это продиктовано заботой о его неблагодарной персоне.       – Когда над ухом свистят пули, а старлей группы захлебывается кровью в укрытии позади, то как-то не до детских переживаний, – невесело усмехается он. – Извини…       Коуши кивает, сжав зубы, и Савамура все же признается:       – Но – да. Я все еще не могу выкинуть его из головы… Знаю, глупо, и мне этот «пингвиний синдром» уже поперек горла, а ничего с собой поделать не могу.       Суга прикасается к его руке и закрывает глаза.       – Забудь, я уже смирился и привык. Больше никаких спонтанных решений, – снова обещает Дайчи.       Сугавара молчит, принимая слова на веру – столько времени уже прошло, они изменились, но не изменяют себе. Это обнадеживает. В какой-то степени.       – А как твоя личная жизнь? – интересуется Савамура, уже зная, чей телефонный номер окажется в его списке следующим.       – Моя личная жизнь – это работа, – фыркает Суга. – Целиком и полностью. Без каких-либо исключений.       – И вот чего мне жаль, – укоряет Савамура несерьезно, но действительно испытывает досаду от того, что друг так и не обзавелся пресловутой «половинкой». Он бы этой «половинке» устроил экскурсию в госпиталь Суги – может, и не со зла, но точно – для профилактики.       – Не стоит, – Суга качает головой. – Зато если задержишься на два месяца, то сможешь понянчить Иваизуми-младшего.       – Да ладно? – Дайчи чуть не давится новым глотком, и Коуши забирает у него бутылку.       – Ты пропустил их свадьбу. Юи не простит, если и рождение ребенка пропустишь, – предсказывает Коуши. – Я специально молчал, гадая, хватит ли у тебя наглости.       – Вот уж… – Савамура отмахивается от новой попытки и ухмыляется. – Представляю, какую там панику развел Ойкава. Любимый друг скоро станет отцом… Надо будет поздравить всех троих.       – Ты и не подозреваешь, насколько близок к истине, – Коуши смеется, но тоже не подозревает, что Дайчи, на самом деле, и в половину не так рад, как хочет показаться. Не из-за ребенка, Бога ради. – Иваизуми и раньше был весьма ответственным и серьезным, а Ойкава ничуть не изменился – все еще пытается потеснить Бога.       – Даже так? – переспрашивает Савамура, и улыбка Суги быстро блекнет.       – Даже травма его от этого не остановит. Он работает в рекламном агентстве.       – Что-то его лицо мне не примелькалось, – Дайчи не поражен.       – Бери выше, – усмехается Суга. – Он – правая рука своего начальника. Легко пойдет по головам.       – Да уж… – только и может ответить Савамура – уж кто-кто, а Ойкава на достигнутом никогда не останавливается. Но он не может взять в толк, отчего же только перед одним человеком бывший соперник всегда пасовал. Неужели до сих пор боится? Или его «гормональный взрыв» давно прекратил полыхать без каких-либо последствий?       Коуши пожимает плечами, соглашаясь, и снова заинтересованно смотрит на Дайчи. Тот этот взгляд легко расшифровывает и снова мысленно содрогается.       – Ладно, не тяни. Как… он?              ***       Обычно Дайчи бегал по воскресеньям: учеба и тренировки выматывали так, что он научился засыпать в любой позе и в любое время, поэтому организм удивленно переспрашивал: «какой такой выходной?» и сразу же подкидывал ему навязчивое желание носиться по городу в умеренном темпе. А вот после знакомства с «Нэкомой» до Савамуры очень быстро дошло, что он не сможет спать вообще, если не изнурит себя до предсмертного состояния.       Он не сразу понимает, откуда агония, наступающая на пятки, и когда в нем проснулся мазохист, но чем больше бегает, тем сильнее уверенность, что он все делает правильно. Только «мокрых» снов ему не хватало до полного счастья. Нет уж, пусть лучше ветер в лицо, молочная кислота в мышцах и ласковое удушье, чем его поедом сожрет собственное сердце. Но на одной из таких пробежек он встречает Ойкаву и начинает сомневаться в правильности выбранной экзекуции.       Все происходит один к одному: он запинается на ровном месте, присаживается, чтобы завязать шнурок, а один из наушников выпадает, позволяя Дайчи услышать знакомый томно кривляющийся голос. Ойкава его не видит – Савамура присел за высокой цветочной клумбой, да и не смотрит – ненароком хлопнув дверью какого-то кафе, он легко шагает метрах в трех впереди и увлеченно болтает по телефону. С Иваизуми, конечно же – Дайчи слышит прозвище и уже собирается вернуть наушник на место, подняться на ноги и не оглядываться, но силой удерживает себя на пару секунд. И дело не в содержании разговора – Савамуру привлекают интонации – тембр, манера, нескрываемые эмоции. Он душит совесть на корню, прислушивается и осторожно идет следом – повернуть и продолжить пробежку он может и у пешеходного перехода.       Ойкава, как обычно, манерен, инфантилен и экспрессивен. Улыбается редким прохожим, лихо перепрыгивает лужу, оставшуюся после вчерашнего дождя, и почти невыносимо искренен. Дайчи не видит его лица – только, периодически, профиль – но и этого достаточно, чтобы понять: так говорят с дорогим человеком. Так Дайчи болтает с Сугой – когда в отличном настроении и плотно поел. Хоть в последнее время настрой и близок к плинтусу, а кусок в горло не лезет, но Савамура все равно узнает хорошо знакомые нотки. Это – дружба, привязанность, близость и доверие. И… что-то еще. Что-то, название чему Дайчи узнал совсем недавно. В тренировочном лагере.       Он хмурится, пытаясь осознать, но, как и обещал самому себе, у перехода поворачивает налево от Ойкавы и натягивает капюшон легкой ветровки на голову. Он честен сам с собой и не стремится раскрывать чужие секреты. И ему уж точно не интересно, что Ойкава делал в этом районе, отчего щебетал в трубку, как влюбленный пятиклассник, и почему остановился на переходе с блаженной улыбкой на лице. Ойкава – маргинальный ублюдок, он знает это. Но это не значит, что Дайчи не сможет найти в нем что-то похожее на себя и сможет проигнорировать это. Пусть они пока его не победили, но Савамура точно не будет шпионить – много чести.       Вторая такая незапланированная встреча происходит через несколько дней после реванша. Дайчи опять не везет – ноги приводят его в тупик за «Макдональдсом». В надвигающихся сумерках он замечает две фигуры и решает притормозить от греха подальше. А лучше вообще развернуться и свалить – мало ли у кого какие разборки. Но секундой позже мозг опознает серую ветровку Коуши, а потом и вихрастую макушку Ойкавы. Последний стоит к ним обоим спиной, плечи сжаты, выставленная вперед правая нога подрагивает, а интонации в голосе злые и задушенные. Савамура опять не разбирает слов в отрывистой беседе, но почему-то со стопроцентной уверенностью понимает, что это – не конфликт. Он вообще не может себе представить, чтобы Суга ругался или кричал на оппонента. Ойкава – тот может, но к Суге-то у него какие могут быть претензии?       Выждав для верности еще десяток секунд, Савамура как можно тише и незаметнее ретируется – обнаружь он себя, и мало не покажется – уж какие спектакли может закатывать Ойкава, он уже знает. А еще чует седалищным нервом, что сейчас любой свидетель будет лишним, поэтому и уходит. Разговор этот однозначно серьезный и не для чужих ушей, но Дайчи и не слушает – если что, Коуши сам расскажет ему все, что посчитает нужным. Но тот молчит. И через день, и через два. А еще через неделю Ойкава попадается им навстречу после субботней тренировки. Тут же пристает к Кагеяме, глумится над Цукишимой и в открытую потешается над Хинатой. Савамуре и Сугаваре он только деланно кивает, приторно улыбаясь. А потом они и вовсе начинают встречаться почти каждую неделю: в городе, по пути из школы, по вечерам в парке на беговой дорожке; но Суга по-прежнему молчит, не обращая на Ойкаву больше внимания, чем обычно, и Дайчи решает сам пораскинуть мозгами.       Нарисовавшаяся перед глазами картина сюрреалистична и абстрактна – но Савамура и себе бы никогда не поверил, что однажды сможет безоговорочно влюбиться. Поэтому и Ойкаву не спешит сбрасывать со счетов. Особенно тогда, когда Иваизуми знакомится с Мичимией, а сам Дайчи начинает общаться с «Дурокавой». Ну как «общаться» – перекинуться парой слов между тяжелыми выдохами и ритмичными широкими шагами. Ойкава фыркает, объясняя, что приезжает на выходные к родственникам, а Савамура не верит, что одиночество заставляет того общаться с соперниками на отвлеченные темы.       И все-таки они общаются. И бегают периодически вместе. И Ойкава все еще цепляется к Кагеяме, но Дайчи уже давно не обольщается. Связав воедино все эти неслучайные встречи, он все еще мало что понимает и одновременно понимает все. Остается только разобраться, чем вызван этот интерес именно к нему. Ойкава то ли страстью воспылал, то ли скучает по Иваизуми, то ли ревнует непонятно кого, и только после Нового года Савамура выясняет, из-за чего был весь сыр-бор.       – Савамура, давай переспим после экзаменов, – Ойкава говорит это с деланной ленцой, пряча серьезность в задумчивую усмешку.       Дайчи многого стоит удержать лицо и ответить с натянутой улыбкой.       – Боюсь, ты – герой не моего романа, Ойкава, – и тот понимает правильно – читает между строк, как всегда. – Как и я – не твоего.       Мысль пришла уже давно, и, наверное, нужно было высказаться раньше, но с Ойкавой всегда так: стоит использовать козыри с умом.       – Какая проницательность… – Ойкава кривится, как будто лимон ест, и торопливо прячет боль во взгляде, продолжая приставать. – Так кто же он, этот…       – Не лезь в это, Ойкава,– Дайчи прерывает его, вмиг становясь серьезным. – Бога ради, иначе даже Иваизуми тебя не спасет.       Ойкава складывает губы трубочкой, собираясь присвистнуть от удивления, и тут же спохватывается под абсолютно нечитаемым взглядом, не обещающим ничего хорошего. И он разочарованно скучнеет, торопливо принимая эстафету неловкости.       – Ива-чан занят вашей Мичимией, так что я действительно, пожалуй, воздержусь. Только не говори, что это она – твоя «героиня». Не хочется, знаешь ли, терять друга в самом расцвете лет.       – Нет, – просто откликается Савамура. – Но если он ее обидит, ему не поздоровится.       – Хороший слоган для надгробного камня, – соглашается Ойкава, опять проявляя чудеса солидарности с Дайчи.       Он наверняка не понимает, какую чушь порет. Как и не догадывается, что Савамуре все эти инсинуации до звезды. Он уже успел сделать любопытные выводы, и скабрезности Ойкавы – не что иное, как защитная реакция его психики. Но возможно, стоит попытать счастья и спросить напрямую.       – С чего вдруг вообще такие предложения? – Дайчи растягивает плечевой пояс, пока они отдыхают на промозглой тропинке парка.       – А тебе никогда не хотелось выпустить пар, Савамура? – Ойкава повторяет его движения с наигранной легкостью.       – На площадке, – Дайчи пожимает плечами, как само собой разумеющееся, а нахальный идиот не может не придраться.       – И кто из нас извращенец?       – Конечно же, ты, – Савамура фыркает и с места берет энергичный темп.       – В самое сердце, – Ойкава опять кривляется, хватаясь за грудь, а Дайчи жалеет, что в этом году снега слишком мало – он прикопал бы этого параноидального чудика в первом же сугробе.       – Извини, но Иваизуми прав – ты действительно «Дурокава», – бросает он в шутку, но Ойкава неожиданно резко вызверяется.       – Ты от меня недалеко ушел, раз посмел отказаться от такого предложения, – Ойкава сверкает глазами и тихо, ритмично заглатывает холодный воздух – не страшно от слова совсем.       – Сомнительное удовольствие. И я такой же романтик, как и ты, – парирует Дайчи, а Ойкава запинается, услышав его, и чуть не падает. Савамура хохочет в голос и ускоряется, а бедный Тоору нагоняет его только через полминуты – очевидно, столько ему понадобилось, чтобы прийти в себя от проницательности оппонента.       Зато после этого в телефоне Савамуры прочно поселяется новый номер, с которого с завидной регулярностью приходят новые извращенные умозаключения, ехидные опусы в чью-нибудь честь или просто глупые смайлики – не в тему и не по делу. Савамура представить себе не может, чем заслужил такое «счастье», но рад хотя бы тому, что жертвой выбрали не Кагеяму – тому и Хинаты хватает. А самому Дайчи придется смириться – Иваизуми смог, и он сможет. Дружбой это навряд ли назовешь, способом деморализовать противника – тоже. Скорее это – нечто среднее между попыткой самоутвердиться и неосознанным одиночеством, когда близкий друг, ну или кто-то больший, встречает девушку.       С той поры так и повелось – общение на грани фола с пациентом психиатрической клиники. Дайчи подозревал, что пациенты – они оба, а не кто-то один, и был рад, что их двое в этой «лодке». Вдвоем они, может быть, как-нибудь и выкарабкаются.              ***       – Он… он работает в крупном издательстве. Довольно успешный журналист. Насчет личной жизни ничего не слышал. Отношения поддерживает со всеми бывшими сокомандниками и с некоторыми соперниками, – Коуши рассказывает кратко, но Дайчи читает между строк – не был, не состоял, не привлекался. – Вырос еще на несколько сантиметров, а прическа осталась все та же…       – Этого достаточно, – Савамура пожимает плечами, когда друг умолкает – ему действительно хватит этой скупой информации о том, кто прожигает его сердце вот уже восемь лет.       – Мы периодически встречаемся покидать мяч. Недолго, кто сможет, но часто. На старой площадке под твоими окнами – ты как знал. Держу пари, Ойкава во вторую очередь потащит тебя именно туда, – продолжает Суга.       – А в первую?       – В бар, конечно же, – вот тут он снова лукавит, но продолжает «ностальгировать». – Многие часто удивлялись, что между вами возникли какие-то отношения.       – Брось, у него отношения – сплошной цирк, – и тут Дайчи больше подразумевает Коуши, а не себя.       – Какие есть, – тот кивает, но не дает сбить себя с толку. – Их ты тоже собираешься поддерживать?       – С Ойкавой? Да. С Куроо… – ему хочется быть откровенным до боли, но если бы Суга не понимал. – Не знаю. Не думаю. Столько лет уже прошло… Давай поговорим об этом, когда и если мы встретимся.       Коуши кивает в ответ и поднимается на ноги – помогает убрать со стола и, не слушая чужих возражений, начинает разбирать оставшиеся коробки.       А Дайчи лениво до смерти. Скупые слова не всколыхнули надежду, возможные встречи не вызывают тревогу, а обожаемая игра больше никогда не будет соревнованием – поддавки инвалидам-колясочникам.       Но в одном Суга прав – не проходит и суток, как мобильный разражается трелью звонка с неизвестного номера, а еще через пару – назначена встреча «последних из Могикан».       Савамура чихает в дверях небольшого полутемного бара, еще раз проклинает пыльцу и издалека замечает макушку с дизайнерским хаосом вместо прически.       – Савамура, мой дорогой и любимый друг, – Ойкава тянет гласные, рисуется, пожирает глазами и еле держит свои руки при себе.       – Ойкава, – Дайчи кивает и расплывается в ответном оскале. – Напомни мне, что я тебе такого сделал, что ты называешь меня своим другом?       – Почтил своим присутствием этот бренный мир? – паясничает тот, а когда Дайчи становится рядом, все-таки его обнимает.       – То есть, шанса у меня нет и не будет? – Савамура стряхивает чужую руку с плеча, но крепко пожимает ладонь.       Ойкава долго смотрит пронзительным взглядом, кивает бармену, а пальцы не спешит отпускать.       – Именно. Ты всегда был неудачником, – Тоору констатирует прописную истину, и Дайчи, пожалуй, даже с ним согласится.       – Две оглобли – виселица, – бросает он в ответ любимое выражение старлея и подхватывает бокал.       Пьют они долго, вкусно, часто не чокаясь. Ойкава много интересно говорит: о Хаджиме и Юи, еще больше о себе любимом, по однокашникам проходится вскользь. Галантно, между делом отшивает двух девиц, что подошли знакомиться, и Дайчи премного ему благодарен, но не тогда, когда взгляд давно уже не недруга неотрывно изучает его естество с задором двадцатисемилетнего шизофреничного натуралиста.       – Ойкава, хватит. Дыру протрешь, – Савамура усмехается, когда они пересаживаются за столик в углу, а взгляд становится острым. – Еще немного, и я подумаю, что ты по мне соскучился.       – Почти, – Тоору возвращает шпильку и наконец прикрывает глаза.       И вот тут Дайчи прошибает – Дурокава всегда был горазд притворяться, но в редкие минуты Савамуре позволяли увидеть это – ногу, высунутую из-под одеяла на откуп подкроватным монстрам.       – Не увиливай. Можно было бы подумать на Кагеяму или Сугу, но я-то такой чести не заслужил.       – Тобио-чан все еще носится с вашей «креветкой», а Сугавара… Как там было? «Друг твоего врага»? Что ему сделается? – отнекивается тот, но Дайчи это надоело еще в школе, и сейчас, годы спустя и пяток опрокинутых в себя бокалов, он точно не хочет искать в себе силы увиливать и сдерживаться, чтобы не обидеть.       – Ты знаешь, что я знаю, что ты врешь, – он качает головой и медленно проговаривает фразу, чтобы не запутаться. – И я уж точно не поверю, что ты ждал меня семь лет, чтобы…       – Чтобы что? – Ойкава щурится, когда Дайчи многозначительно умолкает. Модные очки на этом балбесе смотрятся преступно неправильно – вид умного ему совершенно не идет. Да и не соответствует ни разу.       – А это ты мне скажи, – Савамура укладывает подбородок на переплетенные пальцы. – Давай уже серьезнее, Ойкава. Я действительно расстроен, что за эти семь лет ты так и не научился извлекать из своего рта что-то более полезное, чем пустой треп.       – Это например? – Тоору придвигается к столу и раздувает ноздри – злится, пока еще не понимая, на что. Или это Дайчи чего-то не понимает?       – Хочешь, чтобы я это сказал? Хорошо. Когда ты признаешься Суге? – честно спрашивает Дайчи, подозревая, что оппонент сейчас же пойдет в отказ.       – Что? В чем? – Ойкава ошарашенно моргает. Так натурально, что по нему плакала бы кинематографическая Академия.       – В том самом, – едко замечает Савамура и неспешно отпивает из бокала. – Оставь эти свои фразеологические реверансы и просто скажи.       – О, Дайчи, когда ты командуешь, я весь горю! – фыркает тот и разражается смехом, стремясь свести все к шутке.       – По тебе заметно. Как и то, что у тебя свербит в одном месте,– чертыхается Савамура. – И похоже, не прекращало с того момента в школе, когда ты предложил мне переспать.       – Помню-помню, – заливается Ойкава. – Ты тогда еще так рьяно меня убеждал, что – рыцарь, и у тебя есть дама сердца.       – Ты перевираешь, – Савамура копирует его ехидную усмешку. – Там была не «дама», а «господин». А еще мы выяснили, что влюблены не в одного и того же человека. Поэтому я тебя и спрашиваю: какого хрена?       – А ты и правда думаешь, что я поверю, что это не Сугавара? – Тоору хищно шипит и почти ложится грудью на столешницу, разглядывая Дайчи исподлобья.       – Да побойся ж ты Бога! – рычит тот. – Ты поэтому преследовал меня все это время?! А просто спросить была не судьба?       – Я спрашивал!       – Не о том, – Дурокава – он и в Африке Дурокава. И через восемь лет, и не изменивший своим чувствам. – В конце концов, когда я уехал, что тебе мешало… ну, не знаю, «отбить» Сугу у «меня»?       – Ты сам и мешал! – а вот теперь шутки точно кончились – Ойкава заведен, смущен, полыхает и в ярости. Он откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, закрываясь от разговора и собеседника.       – Ты же уехал. А он ни о ком и думать не мог, кроме как о тебе.       – Как и я – о нем. О тебе. Об Асахи и Ное. Кагеяме и Хинате. Обо всех, о ком беспокоился по дружбе, – втолковывает Дайчи. – В другом смысле и о другом человеке… я старался не думать.       Он чувствует, что краснеет следом за Тоору, а тот все еще недоверчиво смотрит в ответ.       – Не убедил.       – И не собираюсь! – Савамура срывается, даже зная, что вот уж он-то не имеет никакого права обвинять Ойкаву в трусости. – Хочешь дальше мучиться – добро пожаловать в мой клуб. Я тебя даже научу стрелять в людей – замечательно, знаешь ли, отвлекает от тщедушных мыслей.       Он отворачивается в сторону зала, где танцуют несколько пар, а половина столиков пустует, но ровным счетом ничего перед собой не видит. Он не хочет видеть на лице Ойкавы ни жалости, ни ревности, ни обиды, ни ехидства – тот уже достал все его нервные клетки – растряс их, как банку с пчелами.       – Что, хреново тебе? – Тоору все еще злится, но за ней хорошо видна боль – очень похожая и теперь уже совсем не прикрытая.       – Даже хуже, чем тебе, – Дайчи медленно выдыхает и разжимает кулаки, не заметив, когда успел так напрячься. – Суга – абсолютный ангел по сравнению.       – Так кто же…       – Я тебе уже говорил: много будешь знать – крепче будешь пить, – Савамура снова ловит его взгляд, но теперь они оба немного расслабляются – Дайчи от нервов и алкоголя, Ойкава – с трудом, но, кажется, поверив.       – Так мы и так уже, – Ойкава вдруг нагло ухмыляется и поднимает бокал для тоста.       – Даже не надейся, – Савамура тут же распознает посыл и тут же кроет в ответ. – Я не стану для тебя донором печени, даже если будешь умирать.       – Всегда знал, что ты меня любишь, – Тоору быстро собирается с духом.       – Прям до смерти, – фыркает Дайчи. – Но позволь мне закончить этот разговор не твоими гнусными инсинуациями. Я тебе не вру. Больше того, пока я здесь, можешь даже рассчитывать на мою помощь.       – Угу, это с учетом того, что ты сам себе помочь не можешь, – ерничает Ойкава.       – Зато я отлично знаю Сугу, – Савамура пожимает плечами и абсолютно не собирается настаивать – сам, так сам.       – О, а вот теперь ты меня окончательно заинтриговал… – начинает Ойкава, но перехватывает предупреждающий жест из среднего пальца и умолкает.       – Ойкава, я бывал в плену – ты из меня и слова не вытянешь даже под пытками.       – Правда? – Тоору легко переключается со злости на волнение.       – Нет. Но проверять все равно не советую, – Дайчи отвечает с улыбкой, но полусерьезно. – Ты забываешь, с кем теперь говоришь.       – С кем же?       – Военная тайна, – усмехается Савамура на надутые губы. – И не будем о грустном. Я надеюсь, что ты меня услышал и понял. Кстати, Суга предупреждал, что после бара ты потащишь меня на совместную игру.       – А то! Это даже не обсуждается, – Ойкава достает телефон и быстро просматривает свое расписание. – Выбирай: следующие среда, пятница или воскресенье. Воскресенье – предпочтительнее – сможем больше людей собрать.       – И у меня снова – ни одного шанса, – несерьезно сетует Дайчи, но Ойкава уже не обращает на это внимания, сосредотачиваясь на игроках и играх.       Из бара они выбираются глубокой ночью. Савамура тщится усадить пьяного не-друга в такси, но тот настаивает на совместной прогулке. И плевать, что им в совершенно разные стороны – Ойкава его семь лет не видел и действительно успел затосковать по храброй «Птичке». Дайчи тщательно фильтрует этот словесный понос, а потом обнаруживает себя под дверью чужого дома – Дурокава в своем репертуаре – Дайчи только в постель его еще не провожал!       Обратный путь кажется еще длиннее, но Савамура топает по улицам города с упертостью носорога – надо проветрить голову. Надо приглушить воспоминания и успокоить зачастившее сердце. В конце концов, это все алкоголь, Ойкава и весна – всем троим непременно надо устроить инфаркт его душе, вывернув ее наизнанку.              ***       Той весной Дайчи капитально не везет – умирает отец, и вся его жизнь тут же рушится прахом. Кремационным пеплом, если точнее. Волейбол, друзья, соперники, учеба и быт тут же отходят на второй план. Ничего более не важно, кроме золы на руках Дайчи, покрытых сбитыми мозолями. Из него вынимают свет, звук и движение. Первые дни он как будто в прострации – никак не может согласовать изменившуюся реальность со своим мироощущением. Он не может есть, пить и говорить. Он не может дышать, и первое время действительно почти задыхается от этого горя, как от невыносимого жара, начавшегося, не по сезону рано, лета. Терять больно. Настолько, что Дайчи не знает, как с этим жить.       Вокруг него какие-то люди. Он слышит соболезнования, тихий плач матери, скорбное молчание соседей, но приходит в себя только когда чувствует плечо Суги рядом со своим. Только теперь он может впустить это осознание в свой мозг и понять, что ничто уже не будет как раньше. Никогда. Его жизнь и так должна была измениться – выпускной, соревнования, новое поступление и переезд, но он никогда бы не смог подумать, что судьба опередит саму себя. Тромб, инсульт, и вот Дайчи – в эту новую жизнь с размаху лицом.       Сугавара рядом с ним почти неотступно. Неделю после звонка из больницы и после похорон. Он стоит незримой тенью за спиной друга, и Дайчи понимает очень отчетливо, что теперь может рассчитывать только на себя. Нет, на мать и Коуши – тоже, но учиться жить заново ему придется самому. И он старается: закрывает боль на замок, помогает матери, забывается в учебе и тренировках, но Сугавара все чаще и дольше смотрит строго. Задерживает руку на его плече и не отрывает глаз – как будто предупредить о чем-то хочет.       Савамура не успевает понять, о чем – срыв случается спонтанно – после предпоследнего экзамена, в пыльной клубной комнате из-за лопнувшего тейпа на содранной мозоли. Дайчи бьет как будто под колени, и он падает на старые маты – снова задыхаясь от боли, горя и слез. От жара весны, что забрала дорогого человека. От постоянной зубрежки и соревнований, которые даются с потом и кровью, и каждый раз – как последний. От саднящих, прорастающих сквозь сердце чувств, что вспыхнули от одного только взгляда и медленно пожирали почти целый год. От всего этого – огромного прелого болота, в топь которого Дайчи дали смачного пинка.       С той поры многое становится неважным. Мелочи стираются из воспоминаний, выгорают под солнцем, а значимое обретает острую тень – заполняет собой освободившееся пространство. В этом срыве Дайчи как будто избавляется от бренной рутины, суеты и шелухи, остается только важное: боль, учеба, волейбол и… Куроо.       Пока он пребывал в шоке от самого себя, пока чурался, не верил, прокрастинировал, ревновал, сходил с ума от страсти и пытался удержать свое покачнувшееся мировоззрение на плаву, все еще можно было терпеть. Но с приходом весны терпеть становится невозможно. Дайчи просто не хватит на все это. Любить, скорбеть, злиться, задыхаться, играть, учиться и плакать. Трещина, что появилась в нем и росла весь последний год становится непреодолимой бездной. И ничто не сможет ее наполнить. После смерти отца – уже больше ничто, сколько бы Дайчи ни цеплялся за Сугу, волейбольный мяч и свои такие правильные-неправильные чувства к человеку, который никогда не увидит в нем никого, кроме знакомого соперника.       Решение приходит спонтанно. Оно, как тот срыв, внезапное и сплошь на адреналине. Но успокоившись, Савамура детально рассматривает его со всех сторон и находит чрезмерно прагматичным – он угодит каждой из своих набитых оскомин. Он задумывается о службе по контракту – вместо политехнического университета; без лишних расходов на обучение, питание и проживание, которые принесли бы проблемы матери; по стопам отца – отставного военного, проведшего треть своей жизни на боевом эсминце и мечтавшего увидеть сына в форме, но никогда не настаивавшего на выборе будущей профессии; и без зазнобы в сердце – то и так уже выедено червями до состояния дуршлага – с глаз долой, из сердца вон.       И сначала он заикается об этом решении матери – осторожно поднимает тему и старается быть убедительным, но та все равно смотрит повлажневшими глазами. Прикасается к его щеке, ерошит волосы на затылке, просит не торопиться, не губить ни себя, ни собственные перспективы, не делать этого только ради отца. Но Дайчи-то старается только ради собственной шкуры – если он не найдет порядок для хаоса в своей голове, он точно сойдет с ума. И вот тогда от его жизни не останется вообще ничего. Мать этого понять не может, и тогда Савамура рассказывает лучшему другу – ему нужно хоть одно подтверждение того, что эта идея небезнадежна. И Суга, милый, добрый, всепонимающий Суга, даже не думает отговаривать его от принятого решения. Он согласен с матерью Дайчи в том, что служба – это на порядок сложнее и опаснее, но согласен и с самим Дайчи – лучший способ отстроить руины заново – когда у тебя под ногами есть монолитный фундамент.       После этого все кажется достаточно просто – подать документы, пройти еще одни экзамены по стандартным дисциплинам и физической подготовке, медосвидетельствование, собрать минимум вещей и коротко попрощаться с родными и близкими. Свои личные гештальты он всегда открывал легко. Закрывать правда не всегда удавалось, но об этом потом.       Сейчас же Савамура погружается на новое неисследованное дно – военная структура так же полна бюрократических заморочек, преемственности и фаворитизма, как и любая другая государственная отрасль. Но Дайчи все равно считает, что последний запас своей удачливости он исчерпал именно когда подписал контракт – он проходит отбор в спецподразделение военной Академии. Там готовят не суперсолдат и не штабных грызунов, а группы быстрого реагирования, разведку и десант. И следующие два с половиной года проходят в новых изнуряющих тренировках, в муштре, на полигонах и плацах. В первых боевых задачах, практиках и экзаменах.       Все в тех же боли, поте и крови, но их хотя бы Дайчи выбрал сам. Как он и рассчитывал, его черепную коробку успешно набивают абсолютно новыми мыслями. Вытесняя старые и не оставляя времени для сублимации. Еще лучше. Не об этом ли он мог только мечтать?       Единственное, чего ему не хватает, это общения с матерью, Сугой и старыми друзьями. Во время учебы связываться получается всего несколько раз в месяц, после выхода «в поле» – и того реже, и Дайчи периодически остро скучает – все-таки семья. Привык он, все еще не может оставить свое прошлое. Прошлое, которое иногда категорически отказывается становиться всего лишь воспоминаниями. И не выходит у Савамуры – мать и отец, Карасуно и Нэкома, любовь и смерть, которые не оставят его в покое.       Дайчи больше не видит снов – уснуть бы вообще в громком гуле болтающейся в воздухе вертушки. Или не уснуть слишком глубоко где-нибудь под деревом в джунглях – опасность там везде и всюду. Но он часто вспоминает. Сугу и Асахи, Ною, их гениальную парочку и всех остальных. Суга все-таки поступает на медицинский – терапия или педиатрия – выбор не то чтобы самый сложный. Дайчи рад за него. У Коуши все получится – такой, как он, несгибаемая опора, способный сохранять хладнокровие в тяжелых ситуациях и до невозможности добросердечный человек станет отличным доктором. Однозначно. И Савамура даже понимает отчасти, почему выбор Ойкавы пал на Коуши – сколько у первого было самомнения, столько же было и комплексов, а Сугавара никогда не акцентировал на них особого внимания. Рядом с ним Тоору всегда чувствовал себя совершенным. Он верил в это с легкой подачи самого Суги – уверенность того в чужих силах всегда была непоколебима. Коуши смог поддержать Ойкаву даже лучше, чем Иваизуми, и, наверное, поэтому фиксация у Ойкавы именно на нем. Савамура все еще не знает, что произошло между ними за «Макдаком», но Суга упоминал Хаджиме несколько раз, и стоит только чуть внимательнее присмотреться, то уже можно что-то понимать. Крепкая детская дружба периодически могла и не справиться с пубертатным периодом подростков, могла дать трещину и трансформироваться. Дайчи не хочет строить слишком заумные теории – он предпочитает останавливаться на простом. Поэтому и не удивлен, когда Дурокава начинает сублимировать на Коуши. Одумается – само пройдет. Нет – можно попытаться построить какие-нибудь отношения.       Зато с самим Сугой сложно. Дайчи уверен, что тот мог бы подружиться и с Годзиллой, и с внеземной цивилизацией, и с заварочным чайником, но абсолютно не знает, кто бы смог заставить друга почувствовать еще более глубокую симпатию. Он действительно не может даже предположить, кому достанется такое чудо, как его друг, но истово надеется, что повезет человеку, которого бы одобрили сами Боги – он им об этом непрестанно молится. Не загадывает на каждую гипотетическую девушку, но и вообразить рядом с ним Ойкаву тоже фантазии не хватает. Это же Ойкава. Вот только Тоору принимает протянутую руку помощи, а таскаться начинает за Дайчи – черт ногу сломит в этой его психически больной голове. Дайчи бы со своей разобраться. Особенно тогда, когда Куроо занимает там слишком много места.       Первая встреча кажется далекой и полузабытой – остаются только самые яркие фрагменты: наглая ухмылка, хитрый взгляд и крепкие пальцы в его ладони. Дайчи ото всего этого разом коротит, как от оголенного провода. Прошибает потом, а внутренности ошпаривает кипятком. Никаких бабочек – внутри него жалящие смертоносные москиты, заражающие его невиданной разновидностью энцефалопатии. Лучше бы Савамура умер тогда, чем сейчас вот так мучиться.       А он мучается – и в тренировочном лагере, и дома, и в школе, и на соревнованиях. Как какая-то паршивая инфантильная особа, обожествляющая своего избранника. Вот только Дайчи хоть и не собирается падать в обморок, превозносить эти чувства или страдать вечно, но и отпустить все это больше не может. Хватило одного взгляда, чтобы этот яд проник в кровь, и теперь Савамура медленно, в муках умирает. И все еще сомневается, что хочет найти от этой болезни лекарство. Он – неисправимый мазохист, он знает это.       Ему не нужно учиться держать лицо, чтобы скрываться – оно всегда было не самым выразительным. Отец даже однажды хвалит его за это в шутку, но Дайчи воспринимает как плюс – на площадке нужно уметь держать себя в руках. Но это не значит, что он собирается закрываться и от собственных друзей. Хотя бы от Суги и Асахи. О, об одержимости Дайчи Асахи мог бы слагать легенды – так это было нетривиально, а Коуши вообще отнесся с восторгом – первая любовь – это так романтично. Но все восторги и романтика закончились почти сразу же, и ближе всего к истине оказался именно Адзумане – легенда про фееричного дурака, которым оказался Савамура, безответно влюбившись в эксцентричного соперника. Такого же капитана, как и он, такого же подростка, такого же парня. На этом проблемы только начинались, а потом быстро превратились в то самое злосчастное болото, в котором Дайчи тонет и по сей день. Он бы пошутил про лягушку, которая все еще ждет своего принца, но очень скоро ему стало не до шуток. Началась весна, и жизнь Савамуры окончательно превратилась в филиал Бедлама.              ***       – Вау, Савамура! Прям «валить и трахать», что называется, – взгляд Ойкавы, голос Ойкавы, даже поза, непостижимым образом – все указывает на его восхищение открывшимся видом.       А смотреть есть на что: крепкие мышцы, стройные ноги, обтянутые камуфляжем, белая майка – второй кожей и высокие кеды. Савамура отжимается как бог. А потом легко перетекает в вертикальное положение и одаривает собравшихся абсолютно искренней, довольной улыбкой.       – Не советую. Особенно – тебе, – фыркает он.       – Да, Савамура, мы тут уже все впечатлились, но, может, лучше разомнемся по старинке? – Куроо привычно ехидничает и с радостью вступает в соревнование по искренности и широте оскала.       – Как хочешь, – Дайчи чуть нервно поводит плечом и на миг прикрывает ресницы. Никаких «привет», никаких рукопожатий и проявленной радости от новой встречи – они чужие друг другу. Савамуре хочется выть, но вместо этого он присаживается перешнуровывать кеды.       – О-о-о… – Ойкава остается выявлять победителя улыбок, но выглядит даже не ошарашенным – пораженным как громом. Где-то в его мозгу только что зажглась лампочка на тысячу ватт. Нет, целый Фаросский маяк озарил его сознание. – Савамура, я знаю твой самый большой секрет…       Он задыхается на последнем слоге, и тут же реагирует Куроо.       – Оя, оя?       Черт его знает, как он это понял. Как смог разглядеть. Но благо, что в школьную пору он не был таким внимательным, иначе Дайчи давно бы досталось по первое число – это Ойкава бы смог промолчать? Зато он видит это теперь. И теперь уже может не сомневаться в том, что Савамура никогда не претендовал на Коуши. Но Куроо – вот такого он точно не мог ожидать.       Дайчи мысленно сетует на то, что Тоору теперь с него живого не слезет, но вызов этот принимает – в конце концов, и с Ойкавой можно однажды побыть честным.       – Ты же знаешь, что я могу убить тебя двумя пальцами, – Савамура продолжает шутку, но взгляд тяжелеет до массы свинца. И Ойкава знает, да, уже знает, когда черту переходить не стоит.       – Боюсь, тебе это доставит слишком много удовольствия, – улыбается он, укладывает руку на плечи Савамуры и уводит на площадку, напоследок кидая Куроо многообещающий взгляд.       Взгляд, который Дайчи тоже видит – Ойкава уже начал, и теперь главное – успеть прикусить ему язык, чтобы не сболтнул лишнего. Ну а пока тот молчит, можно и сыграть.       Собираются они быстро – только Суга задерживается из-за смены в больнице. Приезжает Ноя, который повисает на Дайчи следом за Ойкавой, жалея, что Асахи сегодня не на кого оставить магазин. Приходят Иваизуми с Мичимией – Дайчи все еще не привык называть ее другой фамилией, – и неразлучная парочка Ханамаки и Мацукавы. Предпоследними появляются Энношита и, на удивление, Кетани: все до безумия просто – в большой деревне под названием «Токио» так легко оказаться сослуживцами в крупном ресторане. Почти с одной стороны разделочного стола. Савамура чуть хмурится, вспоминая жесткого игрока Аоба, а Ойкава и вовсе повизгивает от счастья, приставая к «Песику». Хорошо, это ненадолго отвлечет мерзавца, и сам Дайчи отвлечется – на разговор с Ноей и Энношитой.       Зато на подачах эмоции захлестывают. И не только Савамуру – любимая игра – все еще любимая. И плевать, что они разбежались по разным углам, выбрали другие профессии, уехали в чужие страны или получили травмы. Азарт, схватка, свобода и адреналин – наркотик, с которого они все еще не могут слезть.       – Дурокава, не перенапрягайся, – Иваизуми просит «под руку», сбивая Тоору с настроя, и первое очко достается Савамуре «в сухую».       – Не волнуйся, Ива-чан, – Ойкава совершенно, вот нисколечко не разозлился. – На этот случай у нас здесь есть целый врач.       Он скалится Сугаваре, а следом за ним подключается Куроо.       – Нападайте, «Птички».       Савамуру передергивает от одного только голоса – немного хриплого, вибрирующего в груди и все с теми же неизменными интонациями – коварство и грация бенгальской кошки за ленцой и ехидцей.       Делятся, не мудрствуя – Карасуно и Аоба в большинстве, поэтому Кетани уходит к Дайчи, а Куроо становится рядом с Хаджиме. Юи располагается на скамейке с краю площадки, неспешно потягивает теплый чай из термоса и с улыбкой записывает счет и составы команд в блокнот – ностальгирующее хобби и память, что хочется до сих пор хранить. Она делает несколько фото на телефон, любуется особо удачными прыжками в лучах закатного солнца и выступает судьей в спорных моментах.       Они носятся до упаду, кричат до хрипоты и улыбаются так, как будто год не играли. А ведь Суга говорил, что они собираются достаточно часто. Что ж, теперь и Дайчи присоединится к поединкам вне школы и времени. Тело легко вспоминает доведенные когда-то до автоматизма рефлексы. Скорость реакции только увеличивается – специфические нагрузки Савамуры пригождаются и в волейболе. И если бы не оппонент за старой провисшей сеткой, Дайчи не терял бы концентрацию так легко. Куроо подрос, как и говорил Суга, раздался в плечах, но и Савамура все это время не на пляже под зонтиком отдыхал. Кетани одобрительно хмыкает, когда он уверенно принимает сильную подачу Ойкавы, а позже пробивает чужой блок – эту науку не вытравить. Дайчи уже через пять минут не может вспомнить, как он жил без всего этого: упругого мяча, движения воздуха по плечам, ободряющего взгляда Суги и непоколебимого задора Нишинойи.       Играют целый сет – не грызутся за победу, но Дайчи и не чувствует расстройства, когда отдает последнее очко Ойкаве. Того Суга уводит на скамейку и остается там же, чтобы было честно – без связующих, так без связующих. Он в полголоса выговаривает Тоору, обматывает его колено фиксирующим бинтом и, кажется, предлагает таблетку обезболивающего. Но Ойкава только морщится и не думает унывать – теперь со скамейки доносятся его ехидные компрометирующие или подбадривающие комментарии. Конкретно Дайчи старается не вслушиваться – ему хватает любимых междометий Куроо, которые заглушают весь «белый шум» напрочь. Если бы он слушал Ойкаву, сил бы у него точно не хватило – а так – неплохая проверка, насколько Савамура может держать себя в руках в стадии острого «недотраха».       Второй сет тоже приходится отдать – сражаться до последнего, но все-таки смириться с тем, что сегодня сопернику повезло больше. Дайчи не жалеет и даже не досадует, в отличие от того же Кетани – удовольствие от самой игры было гораздо больше. Но эйфорию Савамуры очень быстро развеивают гнусные улыбки Ойкавы и чуть более долгий и внимательный взгляд Куроо. Поэтому Дайчи пропускает, в какой именно момент решается продолжить встречу у него дома. Кетани и Энношита отказываются из-за ранней завтрашней смены и уходят в одну сторону. Хаджиме и Юи тоже отправляются домой – уже достаточно поздно, и девушке нужно соблюдать режим, но они обязательно встретятся еще – за обедом. Зато остальные совершенно не против разжиться по дороге роллами, онигири и пивом и продолжить встречу у Савамуры. Как же прекрасно, что тот так близко живет.       Ойкава всю дорогу виснет то на Коуши, то на Дайчи, деланно прихрамывая. Ханамаки и Мацукава не переставая подтрунивают над ним, а Куроо то и дело посмеивается, не подозревая, что отправляет Савамуру на небеса этим своим грудным смехом. Дайчи впивается ногтями в ладони и переключается на Нишинойю, расспрашивая об Асахи, Укае, Танаке и прочих общих знакомых. Кажется, он погорячился, думая, что старая любовь «заржавеет и придет в негодность», что ничего уже не екнет и не застучит в ушах явно не от физической нагрузки. Он ведь никогда не был наивным, так почему же сейчас думает, что встретившись с Тетсуро, первым желанием не будет завалить того на любую горизонтальную поверхность? Вертикальную, наклонную, вверх ногами – без разницы. Он – самонадеянный трус, и от приступов самобичевания так просто будет не избавиться.       Первым делом в его квартире Ойкава заваливается на диван, а Куроо уходит на кухню – дымить и давать ценные советы по сервировке одноразовой посуды. Дайчи только открывает окно и напрочь забывает о салфетках. Устраиваются за низким столом в гостиной – много пьют и говорят, забыв о телевизоре. Все еще подкалывают Тоору, и тот прячется за спиной Савамуры, корча обиженные рожи. Дайчи вроде и расслаблен в этой атмосфере непринужденности и смеха, но быстро вспоминает о том, что его секрет раскрыт. Сам «секрет» сейчас сидит напротив и ехидно комментирует последнее совещание ООН. Савамура подозревает, что ему стоит нанести «упреждающий удар» и на досуге поинтересоваться у Коуши, как тот относится к Ойкаве. Расспросить на этот раз подробнее, что тут творилось все то время, пока его не было. И узнать наконец, есть ли у него шансы влиться в эту их новую-старую жизнь.       Расходятся через пару часов, оставив в квартире Савамуры еще больший беспорядок, чем был. Суга торопит Ною на последнюю электричку, Такахиро и Иссей, дружно салютуя добродушному хозяину, вызывают такси, а Ойкава тащит Куроо немного «прогуляться». Знает Дайчи, что это значит, но Тоору мог бы и не стараться – он после сегодняшнего вечера и так не уснет, переволновавшись и перевозбудившись. Он теперь всю ночь будет заниматься уборкой и, может быть, даже стиркой – выкинуть это из головы – не то же самое, что выкинуть мусор на помойку. Легко и просто у Дайчи редко когда получалось.       И он прав: Ойкава предпочитает проводить разведку боем. Причем, сразу же. После стандартного нытья про работу, увещеваний в необходимости интервью с одной из их ведущих моделей и обещаний отгрызть голову за пособничество в ответ, Ойкава идет в бой – неожиданная догадка жжется в черепной коробке раскаленной иглой, – и это ли не шанс поверить Дайчи еще больше?       – Удивлен, что вы до сих пор общаетесь, – Куроо хмыкает, когда Тоору запинается больной ногой, но тот не теряется, ухватывая мысль за хвост.       – Ну надо же было проверить окружение избранницы моего друга, – Ойкава тянет елейным голосом. – Кто ж ее знал – вдруг у них с Савамурой что-то есть. А потом привык. Он не такой забавный, как Ива-чан, порой, даже скучный, но умеет удивлять.       – Ты про его службу? – Куроо делает последнюю затяжку и метко отправляет окурок в урну.       – И про нее тоже, – Тоору лукавит, но на слова о Мичимии не последовало никакой реакции, а это значит, что все тут не очень просто.       – Ах, да, еще секрет, – Тетсуро усмехается и приподнимает бровь, предлагая беззлобно посплетничать.       – Он самый, – Ойкава ухмыляется следом – знал бы этот кошак, чем ему может обернуться это его любопытство. – Было кое-что, что тревожило меня еще со школы…       – Мне трепетно задержать дыхание, ожидая божественного откровения или там всего лишь вселенский заговор? – Куроо не остается в долгу, но и Ойкава так просто не сдается – он семь гребанных лет мучился догадками.       – Не так быстро, Куроо-сан. Как насчет пари на то, кто быстрее выведет его на чистую воду? Я – заставив признаться во всеуслышание или ты – заставив признаться тебе.       Фраза даже для Куроо звучит двусмысленно, но если бы он только знал, насколько она «однобока». Тоору мысленно потирает руки в предвкушении – если он прав, то Савамура будет свидетелем на его свадьбе. А если нет… Если нет, то он закопает тело Дайчи под самой раскидистой грушей, что заглядывали в окно его новой квартиры.       – Думаю, играть мы теперь будем всегда вместе с ним, так что есть неплохие шансы, – подначивает он.       – Ставки?       – Желание, – о, он ни за что не будет мелочиться, когда выиграет, да и Куроо всегда был достаточно азартен.       – У тебя фора, Ойкава, – между делом замечает Тетсуро, прежде чем согласиться на глупую авантюру. Зачем этот блаженный из Аобы вообще его в это втягивает?       – Не вопрос, – Тоору пожимает плечами, все еще улыбаясь во все 32. – Секрет связан с его личной жизнью. Конкретно – с отношениями с противоположным полом.       Он намеренно дезинформирует оппонента, уравнивая шансы, и торопливо добавляет:       – И никаких проблем с этичностью – обидеть Савамуру невозможно. Как и разозлить. Я пытался изо всех сил, – он припоминает еще несколько забавных моментов со школьной скамьи, а Куроо бы усомнился в данном заявлении – много ли с дурака взять?       – Тогда больше неудивительно, почему он выбрал миротворческие войска, – отвечает Тетсуро и пожимает протянутую руку.       Расходятся как в море. Ойкава уже предвкушает гонку по чужим нервам, а Куроо пытается пробудить в себе интерес – Савамура – не звезда «желтой» прессы, ну зачем ему его секреты? Чертово любопытство и желание отделаться от Ойкавы «малой кровью» – порой, тот бывал слишком утомителен. Иваизуми и Савамуре стоило постричься в монахи – с таким запасом терпения постигли бы дзен в считанные дни.              ***       У Дайчи и Коуши совпадают предварительные тестирования в университет. Ойкава совершенно ненавязчиво интересуется датой, а на первой же станции пересадки в метро возникает перед ними как черт из табакерки. На второй – они сталкиваются с Куроо. Тот недолго разглядывает их разношерстную компанию, сетует на то, какой Токио, оказывается, маленький город, и отходит чуть в сторону, чтобы позвонить Кенме – он теперь будет битый час изображать из себя Моисея и на запланированную встречу наверняка опоздает. Зато наверняка успеет купить их любимые булочки – в знак согласия и примирения с нелегкой судьбой и самоотверженностью Тетсуро.       Ценят его порыв все, кроме Дайчи – на подобные инсинуации у того резко начинается тошнотворная изжога. Скользит по пищеводу едкой кислотой и заставляет кусать губы, чтобы рот наполнялся железистым привкусом крови, а не постыдной ревности. Дайчи пошел бы ко врачу проверять желудок, если бы не знал, что жжение в горле совсем не от того разбушевавшегося органа, от которого должно было быть. Не пищеварительная система, а нервная и кровеносная – сердце и мозг поют реквием неразделенной любви. Каждый – на свой лад, и Дайчи, вроде бы, и понимает, что ревновать к лучшему другу глупо, а с другой стороны – к кому, как не к нему? Привязанность может оказаться гораздо глубже. Не у всех же, как у него с Сугой – понимание, принятие, разделение. Если уж даже Ойкава не удержался и почти целый месяц сох по своему «Ива-чану». Кто-то ведь может и не понять, что влечение это от дружеско-родственных чувств, а не от разбушевавшихся гормонов.       Забота, почти ласка, тепло и преклонение скользят в каждой выдыхаемой букве, и вслед за изжогой Дайчи чувствует кипящее масло на щеках. Друг или больше – в любом случае это у них взаимно, а Савамура – никто, чтобы чувствовать дуновение из Ада на коже. В конце концов, встать между ними у него все равно бы не получилось, поэтому только и остается, что проглатывать обиду молча и радоваться, когда неугомонный Хината обращает внимание Кенмы на себя.       Вторым камнем преткновения становится Бокуто. Ас Фукуродани такой же напрочь отбитый, как и Тетсуро. Как Ойкава, Аоне, Хината и Цукишима. Савамура и побаивается их, и не завидовать не может – хреновы гении, которые растут как на дрожжах, и никогда не предугадать, что они могут выкинуть в следующую минуту. Но Дайчи и тянет к таким – прикоснуться, как к редкой зверушке в зоопарке или к диковинному экспонату в музее – второй такой будет подделкой. Оттого-то и завидно – связка этих «гениев» – двойная удача и двойное поражение. Посредственности между ними точно не место – Дайчи все еще себя уважает. А еще банально злится: столько тактильного контакта, столько разделенного смеха и шуток, столько взаимного сумасшествия, что окружающие не могут им не заражаться. Они и правда похожи, как серная кислота и действующий вулкан – одинаково смертоносны для любого здравомыслия. И Савамура не спорит, когда закадычные друзья зовут себя «братьями» – плавали – знаем, просто и этот человек все еще ближе к Тетсуро, чем Савамура. Гораздо и непреодолимо.       Третьим в списке стоит Цукишима, и Дайчи и в страшном сне не мог бы представить, что когда-нибудь возненавидит сокомандника. Как-то у этих «головорезов» получается пробиться за ментальные стены Кея и заинтересовать волейболом – и это уже камень в огород именно Дайчи. Не понял сразу, не смог помочь, не оказался рядом, когда плотина дала течь. Теперь это лавры Куроо и Бокуто, а Савамура, капитан, может только молча наблюдать, как талант блокировщика расцветает во всей красе. Но, опять-таки, он знает, что иногда такой толчок может дать только соперник – как у Асахи и Кагеямы с Хинатой не получится. Ненавидеть он должен только себя, но все равно подспудно злится, что дополнительная тренировка для Кея и Шое, а он не сможет увидеть, как его «птенчики» взрастут. Кто-то другой будет участвовать в этом процессе. Кто-то – Куроо. Его он теперь ненавидит тоже. И влюбляется, как в первый раз – он поставил на ноги неизлечимо больного. Просто потому что оказался абсолютно неравнодушным. Внимательным, а еще – грубым и обходительным одновременно. Таким, как надо, чтобы соперник становился все лучше и лучше с каждой игрой.       Савамуре теперь только сетовать и остается. Злиться и ревновать, надеяться и верить. Убеждать себя, что это чувство пройдет – выгорит, высохнет, истлеет. Все это гормоны и блажь. Все это напускное и самообман. Он просто принял это близко к сердцу, и вместо здорового соперничества занялся преклонением и паломничеством – сердце рвется за рослой фигурой, острыми коленями, крепкими плечами и вихрастой макушкой… Идиот он, и это не лечится.       Идиот – Ойкава, потому что занимается сублимацией. Все свои чувства к Иваизуми он достаточно быстро перекладывает на Сугу. Дайчи видит это – каждый ответный взгляд, каждую улыбку и фразу Тоору принимает с трепетом. С наигранным восторгом, доля искренности в котором иногда зашкаливает. Савамура не знает, как у того это получается. Как можно вот так – быстро и основательно занять брешь в собственном сердце. Переключить, как гребанный телевизор – с одного канала на другой. У Дайчи, например, так никогда не получится, но, похоже, для Ойкавы это был единственный выход. Не разрушать дружбу своими превознесенными чувствами, а найти им другое применение. Поменять минус на плюс и заставить себя поверить, что новый объект ничуть не хуже, а даже еще лучше предыдущего. Дайчи не знает, насколько это правильно, но в любом случае не собирается судить или вмешиваться. Каждый сходит с ума по-своему. Он просто уверен, что он так не сможет, и сочувствует Ойкаве – они оказываются по одну сторону в этой войне с собственными чувствами.       Может быть, еще и поэтому Тоору оказывается рядом с ним – чует собрата по несчастью и не хочет оставаться наедине со вскипающим мозгом. Не факт только, что он это осознает, поэтому у их «закадычного побратимства» привкус все той же ревности и подозрений неизвестно в чем. Ойкава ведь даже не понимает, что все это время, пока они мотаются по метро, университетам, магазинам, кино и кафе, он пытается оттеснить Савамуру со своего пути. Занять его место рядом с Коуши. Наглая рыба-прилипала, которая не может толком разобраться в собственных переживаниях и крайним делает абсолютно ни в чем не повинных людей. Слава Богу, что Куроо не обращает на это никакого внимания – Дайчи совершенно не хочется позориться в этом их «цирке уродцев». Слава Богу, что Суга этого не видит – Дайчи и Ойкаве перепало бы по первое число – он никому не позволит делать из себя разменную монету.       Вот так это все и тянется. Ойкава сублимирует, Дайчи съедает себя поедом. Почти целый год. То ли мазохисты, то ли виктимные трепетные лани. Хотя бы потому, что ни один не делает и шага прочь из этого болота. Самоистязание – ведь это так просто, а вот найти в себе силы и хоть что-то предпринять – кишка тонка. Дайчи и Тоору просто жалкие трусы, боящиеся хоть что-то изменить. Боящиеся быть отвергнутыми и непонятыми. Савамура там же, в кафе после тестов, это и осознает. Залипает на губах Куроо, обнимающих трубочку в стакане с коктейлем, и чувствует ледяные мурашки по всему телу. Он действительно в ужасе от того, что видит – две дрожащие рыбины, выброшенные на берег и умирающие от удушья, но даже не пытающиеся добраться до воды.       И жаль, что понимает он это слишком поздно – через месяц умирает отец, и страх пожирает Савамуру заживо. Он предпочитает дезертировать со своего личного фронта. Он предпочитает сбежать, а не бороться, но это, пожалуй, единственный раз, когда он позволяет себе проявить слабость.              ***       Первая встреча после долгих лет производит неизгладимое впечатление. Ночь после игры Дайчи проводит на простынях, словно в силке. Словно муха, попавшаяся в паутину. Снова. Дайчи снова загоняет себя в угол. Вот они, эти чувства – никуда не делись. И сколько бы Савамура ни пытался не думать, не вспоминать и не грезить наяву о несбыточном, а все равно очень быстро начинает влезать на стену. Как и в прошлый раз – хватило лишь взгляда – и сердце провалилось куда-то в бездну. В зловонную яму, наполненную перегнивающей страстью.       Он стискивает зубы, впивается взглядом в потолок и поздравляет себя с новоприобретением – бессонница теперь будет его вечной спутницей. Он поднимается на ноги со вздохом и до утра бродит по кухне. От стола к подоконнику, от плиты к холодильнику. Глотая теплую воду и жалея, что вместо нее не абсент. Снова забыть не получится. Его сердце оказывается беспросветно глупым, мягким, податливым и впечатлительным, снова начинает выплясывать головокружительные пируэты. Дайчи готов в обморок падать от агонии вестибулярного аппарата и блевать по углам – опять на любимые грабли да с разбегу. И он прекрасно знает, что будет дальше – только боль и мучение. И ни одного шанса хоть что-нибудь из них уменьшить.       Рассвет приносит с собой прохладу из окна, уже знакомый запах и прозрачную голубую дымку в небе. Дайчи растирает озябшие плечи, хлопает себя по щекам и заставляет собраться. Ему надо подытожить ситуацию и подумать, что делать дальше – из неочевидного. Хорошо, его одержимость никуда не делась – опять колосится на, казалось бы, уже выжженном поле. Как и в прошлый раз. Только тогда духу не хватило признаться из-за банальной трусости, теперь же не хватает из-за страха потерять вообще все. Любое общение, любой шанс снова встретиться, любую близость, которая только возможна между давно и не слишком знакомыми людьми. Дайчи нужна эта малость, чтобы выжить, и он не столько трусит, сколько грамотно оценивает риски: сглупить и все потерять или стерпеть и довольствоваться малым. Выбор очевиден. То, что нас не убивает, нам нахрен не нужно, поэтому Савамура предпочтет меньшее из этих зол. Просто потому, что у него нет ни одного шанса заинтересовать Куроо. Как не было в школьные годы, так нет и теперь. И дело даже не в чьей-либо ориентации – Савамура – нудная книга, которую легко забыть в вагоне метро. У них по-прежнему нет никаких точек соприкосновения – даже волейбола, как такового, больше нет – редкие игры по выходным не считаются. Даже тогда, когда Дайчи ловит себя на том, что второй встречи ждет как манны небесной. Ссыкло и флегматичный тюфяк. И вся следующая неделя наполнена судорогами, бессмысленными метаниями и икотой на нервной почве. На черта он вообще возвращался?       В этих терзаниях он даже ненадолго успевает забыть об Ойкаве и опасности, что несет собой его глумливое сознание, но Тоору быстро напоминает, какой секрет теперь хранит. Одним только взглядом на Савамуру. Которым раздевает и трахает, как и обещал в прошлый раз, но пока только ментально. Просто смотрит и ухмыляется. И Дайчи задушил бы его в объятиях ответной любви, если бы не знал, что того подобным не проймешь. Пора готовиться к обороне. И особенно тогда, когда Куроо приходит вместе с Кенмой, а Ойкава плюет на жеребьевку и категорично становится по одну сторону сетки с Савамурой.       На этот раз вместо Нои появляются Асахи и Танака. Адзумане настолько не изменился, что у Дайчи на глаза наворачиваются метафорические слезы. Танака по-прежнему громкоголосен и не умолкает даже тогда, когда на площадке появляется Аоне. Дайчи и Адзумане синхронно вздрагивают, но пожимают чужую руку вполне уверенно – если тот хотел увидеться с Хинатой, то и старые соперники не подкачают. Но Таканобу становится рядом с Адзумане как ни в чем ни бывало, и Куроо забирает себе Рюноске. Если он надеется, что в паре со своим дорогим другом Кенмой, Сугой и Танакой сможет легко обыграть более мощных оппонентов, то заблуждается. Они ни в чем друг другу не уступают. Аоне с Асахи представляют из себя весьма серьезную угрозу. Настолько, что Дайчи может не просто чувствовать себя нянькой великовозрастного младенца-Ойкавы, но только им и заняться – присмотреть, чтобы Дурокава держал свою главную склизкую конечность при себе.       Тоору отходит к краю площадки и собирается провести коронную подачу, а Савамура под тяжелым взглядом Суги идет следом.       – Хватит делать культ из своей травмы, Ойкава. Сегодня никаких прыжков на подачах, – Дайчи говорит вкрадчиво, но не шепчет, располагая ладонь на мяче рядом с рукой Тоору. Тот обжигает яростью, но быстро подавляет вспышку и тут же отвечает в излюбленной манере:       – Сколько заботы, Савамура-кун. Еще немного и я заплачу, – он даже притворно всхлипывает, и Савамура улыбается в ответ.       – Главное, чтоб не от боли.       – Не дождешься, – летит вместе с мячом, и они начинают.       Дайчи и тогда это завораживало, мучает и теперь – синхронность Куроо и Кенмы. Слаженность, взаимность, понимание. Дайчи знает, что и между ним с Сугой и Асахи есть точно такое же, но со стороны всегда виднее. Поэтому его и накрывает жаркими волнами от любого даже мимолетно встретившегося взгляда. Прикосновения, слова, жеста. Он тут же сходит с ума – и только сочувствующее выражение лица Коуши останавливает его от срыва. Только неизменные боевые кличи Танаки. Это Ойкава будет глумливо хихикать и подливать масла в огонь, а друзья не предадут. И Дайчи силой заставляет себя отворачиваться. Концентрироваться на общей картине и позициях и представлять, где в Токио можно по-тихому спрятать труп.       Аоне и Адзумане неожиданно сплачиваются – оба они на блоках почти непреодолимы, но и тут Дайчи не стремится расслабляться – сегодня, в пику, хочется непременно выиграть. И не только ему – Ойкава делает хитрые ходы, подначивает, распаляет и обманывает бывших связующих. Сугу и Кенму – в равной степени. Вот у кого стоит поучиться притворяться. Дайчи готов руку дать на отсечение, что об одержимости Тоору не знает даже Иваизуми. Только Савамура, похоже, вычислил. И теперь понятно, почему к 27 годам Ойкава настолько успешен – вся нереализованная энергия пошла в мирное русло. Но Дайчи не завидует – в принципе, он занимался тем же. Ну разве что, с угрозой для жизни и с адреналиновой наркоманией. Раз уж они и правда в одной лодке, то пора научиться грести в одну сторону.       Определенно. Пасы Тоору – легкие, быстрые, ровные – так, как Дайчи любит. Всего-то и надо – бить сильнее, не встречаться глазами сквозь сетку и покрепче стиснуть зубы, принимая похвалу. То ли еще будет. То ли еще останется неизменным.       На этот раз Ойкава держится оба сета. Суга периодически отвлекается на него, но это опять – проделки притворщика. Савамура не собирается даже задумываться, насколько Ойкаве может быть больно – он его уже один раз пожалел – больше не стоит. Даже хвалить его не стоит, когда они все-таки побеждают – гора его самомнения и так выше Эвереста. Но когда Тоору его слушал? Он липнет снова, напрашивается и отгоняет Рюноске одним только оскалом. А Дайчи заламывает Ойкаве руку, другой – пожимает ладонь Аоне, когда тот прощается, и прикипает к затылку Куроо, поправляющему лямки рюкзака на спине Кенмы.       – Кстати, Ойкава, – Тетсуро оборачивается через плечо и с наглой усмешкой напоследок заявляет. – Я догадался.       Он машет рукой, и они с Козуме уходят следом за Таканобу, а у Савамуры бездна разверзается под ногами.       – Ну я же говорил, Дайчи, – тянет Тоору, снова цепляясь за его плечи. – Ты прост, как дерево.       Тот пропускает реплику мимо ушей, представляя, что прямо сейчас стоит под дулом пистолета – выдохнуть за пару секунд, собраться и попрощаться с жизнью. Своей или противника.       – Ты скажи еще, что поспорил на это, – отвечает Савамура с интонацией, с которой смертники объявляют свое последнее желание, и Тоору запинается. Вот же…       Даже переспрашивать не стоит – на лице ублюдка не дрогнул ни один мускул, но рука все еще на плечах Дайчи, и хватит одного прикосновения, чтобы почувствовать подскочивший пульс.       – Наглая провокация, – фыркает тот, и Савамура до синяка сжимает его запястье.       – Ойкава, ты…       – Я? Я – гений, обаяшка, добряк и почти святой.       – Тебе лучше знать, как называть того, кто занимается психологическим насилием, – цедит Дайчи и нехорошо прищуривается. – А теперь беги, Ойкава. И лучше в ближайшее время не попадайся мне на глаза, если хочешь жить…       Говорит он только благодаря последним крохам выдержки. И только благодаря им Танака все еще воспринимает это как шутку, да и Асахи не сразу сообразит, а вот Коуши тревожится, и Тоору все-таки отстраняется. Кривит губы, что-то лепечет на прощание, но, как и было сказано, тоже исчезает с площадки. Чует, падла, что Савамура такое не потерпит, а все равно лезет на рожон.       А Дайчи разворачивается к оставшимся друзьям, делает непринужденный вид и старается забыть обо всем этом, как о страшном сне. Да, только в кошмаре Куроо мог бы догадаться, чьи мысли он непрестанно занимает последние несколько лет. В обычном сне это была бы просто та самая провокация, но Дайчи не привык обольщаться. Тоору когда-нибудь будет очень горько плакать, сожалея, что причинял людям боль. Еще немного и Дайчи сам об этом позаботится. А Тетсуро… О чем бы он ни догадывался, Савамура будет молчать до самой гробовой доски.              ***       Ностальгию по прошлому Савамура решает завершить воспоминанием о старых привычках. Скорее, нет, не воспоминанием – просто на службе эти привычки были не всегда уместны или для них банально не хватало времени. Теперь же Дайчи относительно свободен и может немного порефлексировать. Пусть пока он не очень нуждается в деньгах, но занять руки, и, что важнее, голову необходимо. Раз он пока все еще не определился с контрактом и не знает, что делать с нереализованными чувствами.       Дайчи читает. Все подряд: от раздаваемых у метро флаеров до самой последней газетной бумажки, попадающейся под руку. Тоже самое касается книг – от дешевых бульварных романов до справочника по электробезопасности, оставленного на стойке в какой-то конторе. Без какой-либо систематики. Он знает, что это – совершенно бессмысленное забивание мозга ненужной информацией, но это же помогает отвлечься от тяжелых мыслей. Например, о том, что это может быть не просто привычка, а ОКР. Впрочем, Дайчи пока еще рано жаловаться – в конце концов, тот справочник был небесполезным – Савамура теперь знает, какой силы ему нужен ток, чтобы Ойкава научился держать свой язык за зубами, а голову – подальше от «умных» идей.       Кстати, а в конторе той он оказывается от бюро занятости. Дайчи почти час корпел над анкетой, а в итоге получил список адресов и предприятий, где его персона могла бы пригодиться. Список он просматривает без энтузиазма, но для очистки совести – матери будет приятно, если он остепенится и задержится на одном месте. Как бы Дайчи ни был упрям, но пока ничего из этого списка не привлекает его настолько, чтобы забыть о службе.       Большую часть дня он проводит, мотаясь по собеседованиям, а в метро по дороге домой получает сообщение от Кетани. Савамура старается не удивляться и вспоминает последнюю игру – после «догадки» Куроо Ойкава действительно старается не лезть к Дайчи. Еще через неделю на новой встрече становится в другую команду и из-за сетки кривляется только для Кетани, справедливо побаиваясь гнева Савамуры. Кентаро на это реагирует с олимпийским спокойствием, только смотрит чуть дольше на Дайчи, а после, вместе со всеми, идет совершать набег на чужой дом. И теперь его взгляд еще более продолжительный и тяжелый. За общим столом Ойкава прячется за спину то Суги, то Мацукавы, а Кентаро изредка невзначай пихает Дайчи локтем.       Савамура не собирается выяснять, что здесь происходит. И уж точно не будет оправдывать чужие «закидоны». Но раз Кетани пишет ему в мессенджере, найдя аккаунт через общих знакомых, значит, действительно хочет поговорить о чем-то важном. И даже встретиться – Савамура прикидывает время, рассчитывая, что успеет перекусить и даже немного побегать прежде чем прийти к ресторану в начале девяти вечера. Так и получается. Кентаро оглядывает прохожих хмурым взглядом, стоя у входа, но Дайчи и не собирался заставлять себя ждать. Он сбрасывает с головы капюшон толстовки, вытирает взмокший затылок полотенцем и жалеет, что не купил бутылку воды побольше.       – Привет? – интонацией он подразумевает сразу несколько последующих вопросов, но Кетани лишь кивает в сторону.       – Не здесь. Мой дом через дорогу.       Они и правда переходят проезжую часть, минуют несколько многоэтажек, а в одной из них оказываются на узкой лестничной клетке перед типовой дверью. Кетани включает свет в коридоре, разувается, приглашает жестом, и Савамура следует примеру, все еще не собираясь гадать. Он делает несколько шагов, а потом оказывается прижат за плечи к стене. Кентаро все еще хмурится, рассматривая вскинутые в удивлении брови, но уже через пять секунд придвигается ближе и накрывает рот Дайчи своим…       Савамура с радостью грохнулся бы в обморок, как только его мозг осознал, что делают с телом, но он только задыхается вдохом, и Кетани тут же углубляет поцелуй. Трется о губы, размашисто двигает языком и легко стукается зубами о чужие зубы. Дайчи, естественно, не отвечает – еще через пять секунд до него доходит, что надо бы оттолкнуть наглеца, но за него это делает скрипнувшая дверь и знакомый голос.       – Кетани-кун, я принес… твой фартук… – в конце фразы Энношита уже еле шепчет, почти мгновенно становясь пунцовым, но как только Кентаро оборачивается, тут же скороговоркой восклицает: – Простите! Зайду позже!       Дверь снова скрипит, и Дайчи кажется, что с этим же звуком скрипят и его мозги, тщась понять, что здесь происходит. Кетани возвращает взгляд на визави, но отпускает его плечи и пока больше не лезет в чужой рот. И Савамура, откашлявшись, решается.       – На будущее – обычно в таких случаях сразу бьют в морду. Но у тебя есть немного времени, чтобы сначала объясниться.       Кетани фыркает, разворачивается и уходит в комнату, на ходу расстегивая рубашку. А Дайчи спешит следом – это не тот случай, что можно оставить без ответа!       – Кетани, какого черта? – к собственной радости Савамура не орет, даже успевает оценить первый загар на плечах и небольшое тату в виде звезды Давида под левой ключицей.       – Хотел проверить, – Кетани отвечает ровно и почти равнодушно, надевая домашнюю футболку и усаживаясь на диван, – есть ли разница в поцелуях с мужчиной и женщиной.       – О… Идиот… – стонет Дайчи. Кентаро просто совершенно непроходимый идиот! Ничуть не лучше Ойкавы!       Он падает в кресло напротив и хватается за голову. Что за глупости? Что за сюр? Это что, какая-то шутка?       – Ты хоть представляешь, что Чикара мог о нас подумать? Откуда он вообще здесь?       – Живет за соседней дверью? – Кентаро пожимает плечами как ни в чем не бывало и явно не собирается сам рассказывать причины своих поступков. Но Дайчи умеет спрашивать.       – С чего ты взял, что я не выбью тебе парочку зубов за такие выкрутасы? – теперь очередь Савамуры хмуриться и прожигать взглядом.       – Так ты с Ойкавой… – начинает Кентаро, и Дайчи тут же хватает мысль за хвост, и тут же перебивает.       – Причем тут Ойкава? Господи…       – Так он же виснет на тебе. Еще в школе не отказывал ни одной юбке, сосался с Иваизуми, потом к тебе прилип. Я думал, что ты, как и он, ну, из «этих»… – поясняет Кетани, и Савамуре хочется провалиться под землю – так вот что все подразумевали, удивляясь тому, что они все еще «общаются».       О, а еще Дайчи очень интересно: «сосался с Иваизуми» – так-так-так, это после какой встречи с Сугой Ойкава на такое решился? Или это было до? Или это было причиной? В любом случае – хорошо – Дайчи походя собирает компромат на своего заклятого «друга».       – Ничего у нас с ним не было и никогда не будет. Точно не в этой жизни, – а еще Дайчи чувствует досаду от недопонимания и начинает понемногу раздражаться на Кетани, продолжающего выглядеть абсолютно безучастным. – А даже если бы и было, не думаешь, что уж вот это-то – точно не повод лезть к кому-то из нас в рот?       – Так я же говорю: Ойкава меняет вас как перчатки…       – Я – нет, – и вот теперь Савамура определенно разозлен, и Кентаро чувствует это – опускает плечи и перестает морщить лоб. – Потому что разница, Кетани, не в поцелуях с мужчиной или женщиной, а в поцелуях с любимым или не любимым человеком.       Он говорит колко, с плохо скрываемой болью, поднимается на ноги, и Кентаро встает следом – уже действительно как будто чувствуя за собой какую-то вину.       – Пойду я. Пока ты не решил еще и разницу в сексе выяснить, – ехидничает Дайчи, из-за спины которого только бурчат в ответ.       – Ну это-то понятно…       – С Энношитой будешь сам объясняться, – кидает Савамура в дверях, но Кентаро смотрит в сторону, подергивает щекой и не прощается.       На лестничной клетке пусто, чему Дайчи безумно рад, и он стремится убраться из этого дурдома поскорее. Кетани, конечно, всегда был скор на руку и редко думал прежде, чем делать, но такой подставы Дайчи от него не ожидал. Разницу он выясняет! Ну так и шел бы выяснять ее к тому, из-за кого у него подобные желания появились! Савамура ни за что не поверит, что это был всего лишь праздный интерес! Его приплетать сюда вообще не стоило. Или у Кентаро тоже засада на личном фронте, или какие-то уж совсем глобальные проблемы с самоидентификацией. Дайчи, если честно, выяснять это не очень хочется – ему хватает и своих проблем. Экзистенционального кризиса длиной почти в восемь лет. И плюс во всей этой невероятно фантасмагоричной ситуации только один – через несколько дней после встречи с Кетани Савамура все-таки находит работу.              ***       Как он сам себе и обещал, он ненавязчиво спрашивает Сугу об Ойкаве. После инцидента с Кентаро Дайчи успокаивает свои растрепанные чувства как может и снова поражается – вот уж Дурокава, вот уж вечно – в любую дыру без мыла. Савамура и хотел бы думать, что все это – недоразумение в голове Кетани, а все равно кажется, что и другие их общие знакомые могли быть ненароком введены в заблуждение. В конце концов, хотя бы мнение Суги он должен знать.       – Ойкава? – Коуши заскакивает к нему на поздний ужин в середине недели и с удовольствием уплетает куриные наггетсы, даже не напомнив другу о вреде злоупотребления полуфабрикатами. – Первые три-четыре года мы почти не виделись – учеба, сам понимаешь. Иногда переписывались в общих чатах и соцсетях, а потом Ойкава предложил сыграть. На первой встрече был только он с Иваизуми и я с Ноей – было весело…       Он улыбается, тщательно жует и прикрывает глаза, вспоминая. Вот оно что – значит, Тоору все-таки не смог выкинуть его из головы. Дайчи хмыкает про себя, а Суга продолжает:       – С той поры и встречаемся. Когда – каждую неделю, когда – раз в месяц – кто как может прийти. Знаешь… – Коуши вдруг напрягается, но все же решает поделиться своей интерпретацией чужих мотивов. – Не думаю, что ему было одиноко – у него же до сих пор есть действующий фан-клуб. Похоже, ему не хватало именно волейбола и нас – соперников и сокомандников. Ойкава так и не смог смириться с его утратой. И ты же знаешь, каким он может быть приставучим – он вытаскивал всех, кого мог, а мне приходилось за ним присматривать, чтобы не усугублял травму…       Коуши даже посмеивается, все еще ностальгируя, но Дайчи хочет знать не только это.       – Ты – безотказный, а он этим пользуется, – констатирует тот, а Суга хитро прищуривается.       – Может быть. Но скажи, Дайчи, почему мы обсуждаем его? Это как-то связано с вашими странными разговорами на играх?       – Когда оно не было связано? – вздыхает он, откладывает палочки и подпирает лоб рукой, собираясь с мыслями. – Не знаю, как, но он вычислил… про Куроо. А тот, как ты сам слышал, тоже «догадался», вот я и…       – Об этом ли он догадался? – переспрашивает Суга. – Ойкава не похож на трепло. Нет, конечно, похож, но он бы не стал сдавать тебя. Все-таки вы близки…       – Не так, как хотелось бы, – отвечает Дайчи, но и Сугавара согласен, что Тоору в их жизни было, порой, даже подозрительно много.       – Он бы не стал, – уверенно кивает Коуши, и Савамура переводит на него внимательный взгляд – друг не обольщается насчет Дурокавы, но, неожиданно, верит ему. Интересное сочетание.       – Но с него станется устроить из этого спектакль, а меня сделать посмешищем, – без энтузиазма предрекает Дайчи, а Коуши только усмехается.       – Не так страшен черт. Неужто ты с Ойкавой не справишься?       – Справлюсь, не в первый раз. Просто я не доверяю ему так, как ты, как оказывается, – Савамура пробует еще раз, и друг в ответ только пожимает плечами.       – Ты доверяешь ему даже больше, чем мне, но в другой ипостаси, – Суга хитрит и снова смеется. – И у меня – так же. Не дрейфь, Дайчи, ты ему действительно нравишься.       Суга хлопает его по плечу, а Савамура только вздыхает.       – Будем надеяться.       До конца ужина они разговаривают на отвлеченные темы, и Дайчи даже успевает забыть и расслабиться, но Коуши, помогая мыть тарелки, все еще за него тревожится.       – Ты говорил… что решишь, что будешь делать, после того, как вы встретитесь, – осторожно напоминает он, не отрывая взгляда от мыльной воды и тарелок. – Ты решил, Дайчи?       – Нет, – отвечает тот, вытирая руки о полотенце. – Это снова не так просто, как кажется. Но я нашел работу, так что в ближайшие пару месяцев буду думать еще.       – И ты молчал об этом весь ужин,– Коуши хмурится, брызгает в него водой в наказание, переключаясь с одной темы на другую, и тут же усаживает Савамуру обратно за стол – рассказывать.       И тот рассказывает: собеседования, по большей части, были бесполезны – его нашел работодатель, которого не было в списке. Небольшое охранное агентство с хорошей репутацией, которое занималось непосредственно охраной, эскортом, установкой и обслуживанием сигнализационных систем. В числе клиентов были предприниматели средней руки, мелкие банкиры, несколько не самых именитых актеров и депутатов. Весь штат агентства – на 30 лиц, но Дайчи понравился директор – бывший мастер спорта по боксу, обладающий железной хваткой и которому боец быстрого реагирования определенно пригодится.       Дайчи успел познакомиться с коллегами, несколько раз встретил в аэропорту бизнесменов, успел окончательно прийти в форму в небольшом тренажерном зале – там же, в подвале офиса, а потом ему досталось дело поинтереснее. Одно рекламное агентство наняло их для охраны своей ведущей модели, которой угрожают и преследуют. Вот уж невидаль, но рекламщики хорошо платят, судя по довольному лицу шефа Дайчи, и тот пожимает плечами: посмотрим, что там за преследователи. Сам он думает, что это может быть всего лишь пиар, ну или мания самой модели, но стоит только заступить, как дело оказывается не так однозначно.       – Савамура-сан, свет очей моих! – как всегда кривляется Ойкава – к гадалке не ходи – это все его проделки.       – Не могу ответить взаимностью, Ойкава, – Дайчи отвечает на полтона ниже и осматривается – утром он привез госпожу Мию Ямаду в офис, а сейчас должен сопроводить домой.       – Да? – Ойкава удивляется абсолютно серьезно. – Я думал, ты пришел, чтобы…       Савамура прерывает его скептическим взглядом, а тот наконец догадывается, что строгий черный костюм и гарнитура в ухе – явно не обычный маскарад.       – Так ты – охранник Мии? – Ойкава почти вопит, и Дайчи может только шипеть в ответ.       – Как будто это не твоих рук дело.       – Да с чего бы? Этим ее менеджер занимался, – оправдывается Тоору. – Савамура, я тебя, конечно, люблю, но не до такой степени.       Дайчи только фыркает себе под нос – так он и поверил. Но правда или нет, а Ойкава даже будет к месту – надо же осмотреться в окружении модели и поискать того сталкера. И выяснить, почему Ямада задерживается.       Стоит только обмолвиться, и Ойкава утаскивает его на фотосессию, которая должна была закончиться час назад. А не закончилась потому что Ямада капризничает, костюмеры и визажисты сходят с ума, а фотограф и вовсе уже намерен отменить последнюю часть постановочной съемки – какая индийская принцесса без мехенди – пусть будет японская версия Жасмин. Дайчи хочет покрутить пальцем у виска, выяснив весь сыр-бор, стонет про себя, но просит первую попавшуюся девушку-помощницу принести ему не перманентный маркер, а потом присаживается напротив Ямады.       На простой рисунок уходит 15 минут, по истечении которых Ойкава по привычке и уже безбоязненно приобнимает Дайчи за плечи.       – Савамура, да ты прям мастер на все руки, – восхищается он, а Дайчи только фыркает.       – Ты и половины не знаешь. Так что убери-ка свои руки от меня, Ойкава-сан.       Ямада хихикает над их перепалкой, благодарит за помощь и торопится закончить съемку, а Савамуре выпадает случай таки осмотреться в непосредственном окружении модели – менеджер не соврал, и на имя его подопечной действительно приходят угрозы. Естественно, не обещания расправы, а вполне типичные «знаки внимания» фанатичного маньяка, но эксцентричную девушку можно понять – ее внешность – ее работа, и если с той что-то случится, плакал и денежный контракт, и она сама.       Подозрительных лиц Дайчи не замечает. Ойкава старается снова «навести мосты» и охотно рассказывает, с кем работает их модель чаще всего – тоже без сюрпризов. Савамура хмурится и скучнеет – только маньяков он еще не ловил, но работа, есть работа, и пока она ему особых проблем не доставляет – у него даже находится время на еще одну совместную игру.              ***       Кетани снова на него периодически поглядывает. Вроде бы и без подтекста, и Дайчи уже все ему предельно ясно объяснил, но, похоже, Кентаро опять есть что сказать. Но пока он молчит, и Савамура, махнув рукой, продолжает разминаться.       Они снова играют 4 на 4 – Куроо без Кенмы, Ойкава пришел с неразлучной парочкой Мацумаки, а последним появился Энношита. С небольшим белым пятном на щеке. Суга смеется, указывая на это, а тот краснеет, оттирает муку и – вот кто подозрительно смотрит на Дайчи. Немного напряженно, но чувство такта Чикары никогда не позволит ему задавать личные вопросы при свидетелях. В отличие от некоторых.       – Савамура, так что там с твоими талантами? Поделись с классом, – предлагает Ойкава после первой же подачи. Лениво, беззлобно, но с неподдельным интересом. – То, что ты умеешь убивать, проверять не будем. Но я удивлен, что ты умеешь делать временные татуировки. Что еще?       Он немного задыхается, принимая отбитый Кетани мяч, пасует Куроо и ждет ответа с любопытством первооткрывателя.       О-о-о, Дайчи мог бы многое ему рассказать. Например, как лежать неподвижно с полсуток, выслеживая наркокартель в объектив снайперской винтовки, как жарить свежевыловленных медуз, как не «улететь» с первой затяжки крепкого косяка, как отличить полицейского под маскировкой или как присмирить тигра, пришедшего из зарослей джунглей тобой пообедать. Он даже успевает представить, с чего бы стоит начать, но Коуши успевает первым, предполагая:       – Прорицание?       Энношита прикрывается кулаком, начав хихикать следом за Сугой, и Дайчи улыбается старой шутке – в Карасуно ходили слухи, что капитан умел предсказывать погоду. Ничего подобного, конечно же. Просто Дайчи был чувствителен к атмосферному давлению – логика и сверка со старым барометром отца.       – Ха? – Ойкава запинается, пропускает мяч, тут же огребает подзатыльник от Ханамаки, и Савамура удовлетворенно ему кивает.       – Сейчас дождь пойдет…       Тоору переглядывается с Куроо, пожимает плечами, а буквально через пару минут – и это всего лишь совпадение – они все уже прячутся под крышей уличной раздевалки на границе площадки.       – Савамура, чтоб тебя! – ноет Ойкава, жалея своей испорченной прически.       – Ойкава, это ты у нас всегда держишь нос выше горизонта, так что должен видеть, что творится в небе, – парирует Дайчи. Даже если прогноз ничего не обещал, но внезапные ливни в начале лета – не редкость.       – Мог бы и раньше предупредить,– продолжает сетовать Тоору, а потом вдруг осекается – легко переходит от нытья к забаве. – Поэтому возьмешь на себя ответственность и снова предоставишь нам свою жилплощадь в пользование.       Савамура хочет возразить, нет, даже возмутиться, но поглядывает на плотные сизые тучи и чертыхается.       – Как хотите. Дождь все равно не скоро кончится…       Он отдает Ойкаве ключи, а сам вместе с Коуши отправляется в супермаркет – пополнить запасы чая – Суге он сменную одежду найдет, а вот всем сразу мокнуть не стоит.       Они набирают закусок, и Дайчи целиком и полностью за, когда Сугавара предлагает купить мед, а на кассе их догоняет вернувшийся Куроо с парой бутылок виски.       – Ладно-ладно, не сахарный. А с этим точно не заболеем, – отвечает он на сомнительные взгляды Суги.       К их возвращению в квартире уже вакханалия – Савамура не будет удивлен, если в середине вечера к ним пожалуют соседи – восемь здоровых лбов на ограниченной территории – чревато. Он отдает им все свои полотенца – целых три – у Мацукавы и Ханамаки одно на двоих, а Ойкаве Дайчи выделяет сразу простынь – позер оглушительно расчихался, стоило только переступить порог. Зато идею Куроо поддерживает большинство – очень скоро о дожде и влажной ткани забыто, смех, разговоры и обсуждения текут рекой, а в телах поселяется приятная алкогольная расслабленность. И все было бы хорошо, если бы Ойкава снова не полез к ним со своими очень «умными» мыслями.       – А давайте сыграем в «Правду или действие».       И выглядит он ну просто совершенно невинной овечкой. Даже когда одаривает присутствующих абсолютно однозначным взглядом. Но с идеей соглашаются, и Дайчи тщится остановить это безумие – он и так уже сходит с ума – Куроо в его любимой футболке и с мокрыми прядями на макушке, продолжающими топорщиться против всех законов физики. Савамуру опять перемыкает от одного только вида, руки становятся ватными, а голова – пустой и звонкой – черт бы побрал этот дождь. И да, как и говорил Ойкава, его – тоже. Вместе со всеми его похабными мыслями.       Они раскручивают бутылку из-под воды на столе, чтобы выбирать водящего, и поначалу все это выглядит действительно нормально – они смеются, когда Ханамаки кукарекает, когда Суга признается, что поначалу боялся делать уколы, когда Куроо легко встает на руки и шагает к окну, хвастаясь одним из многих своих необычных умений – будь они прокляты – и даже тогда, когда Чикара рассказывает, что выбрал кулинарное искусство из-за предсказания гороскопа. Дайчи и сам успел рассказать парочку захватывающих историй о своей службе, но когда приходит очередь Ойкавы, а горлышко бутылки указывает на Савамуру, тот ни за что на свете не выберет «правду». Знает он, ох, прекрасно знает, что Дурокава хотел бы от него услышать…       – Хорошо, тогда «действие», – Тоору задумывается лишь на секунду, а потом выдает все тем же елейным голосом: – Поцелуй кого-нибудь из присутствующих. М-м, на свой выбор.       И лучится неподдельным счастьем, под смех собравшихся. О, Дайчи легко может сбить с него всю эту спесь – выбери он Сугу, и Тоору подавится этой своей инициативой, как костью. Дайчи даже почти на это решается – Суга не обидится – но под заинтригованными взглядами передумывает – Ойкава хотел представление? Он его получит!       По левую руку от Савамуры сидит Кетани. Они изредка соприкасаются разведенными коленями, но оба не стремятся отодвинуться. И поэтому, когда Дайчи к нему оборачивается, тот даже не хмурится – так же ждет с интересом в молчании, как и все. Но все-то ждут игривого поцелуя в щеку, или в локоть, или в то же колено, но Дайчи тянется к губам и «отвечает» на тот давний поцелуй. Недолго, без каких-либо чувств, но глубоко и с языком, разделяя привкус алкоголя и еще раз показывая Кетани «разницу».       Ошеломленная тишина длится несколько секунд, а потом наполняется свистом и улюлюканьем.       – Савамура, я буду шафером на вашей свадьбе, – Ойкава, конечно же, ждал не этого. Ойкава давал шанс хотя бы намекнуть о своих чувствах – выбери Дайчи правду, и Тоору обязательно бы спросил о первой любви. Но, в конце концов, ею могла бы оказаться и учительница младших классов, и лезть в рот к Кетани не было бы нужды.       – Еще чего, – ворчит Кентаро и наливает себе и Дайчи по заработанной порции виски. – Но, Савамура, я понял, о чем ты тогда говорил.       – Отлично, – кивает тот, они чокаются и дружно пьют – именно, все так и есть. Разница велика настолько, что ее можно только почувствовать, а не передать словами. И конкретно в этот момент Савамуре уже плевать, что о них подумают. Понимали бы – плакали.       Он раскручивает бутылку, и, по закону подлости, она указывает на Тоору. Дайчи улыбается, предвкушая «вернуть любезность», и Ойкава тут же возмущается.       – «Правда», «правда»! Я еще не настолько пьян, чтобы танцевать перед вами стриптиз, – отшучивается он, но, похоже, забывает, что в этой игре, что бы ни выбрал, а Савамура все равно не окажется в накладе.       – Сомнительное удовольствие, – повторяется Дайчи и предлагает. – Тогда расскажи нам о своей первой любви.       И Ойкава тут же прикусывает себе язык – они и правда «на одной волне» с этими своими неразделенными чувствами.       – Шутишь? У него их были тысячи, – смеются Иссей и Такахиро, и даже Кентаро утвердительно хмыкает.       – Ну почему же, первую я хорошо помню! – оскорбляется Тоору. – Но можете ржать и дальше – это была молоденькая продавщица в магазине рядом с моим домом. Она подрабатывала там во время школьных каникул, у нее были очаровательные веснушки, и она всегда давала мне бесплатную конфету, когда я приходил туда с матерью…       Вот теперь они уже все покатываются со смеху, а Ойкава продолжает голосить.       – Мне было пять лет, и она обещала купить мне на Рождество целый торт! Вы хоть понимаете, каково было мое разочарование? – сетует Тоору на жестокость своих так называемых «друзей».       – Это с тех пор ты по мальчикам? – подначивает Куроо, продолжая смеяться, а Ойкава справедливо оскорбляется.       – С тех пор я научился разбираться в людях, – парирует он и демонстративно подсаживается к Тетсуро ближе. – А что? Есть предложения?       А смотрит, гад, на Дайчи, которому очень хочется переломать чужие пальцы.       – Да, – усмехается Куроо. – Крути бутылку.       И вакханалия продолжается.       Дайчи плохо помнит остаток вечера – пусть даже они и выпили совсем немного. Ему просто жарко и муторно от скабрезностей Тоору, заинтересованных взглядов Тетсуро, присутствия Кентаро, который, кажется, снова начал подозревать его неизвестно в чем, и стыдливого румянца Чикары. Уж не с ним ли сравнивал его Кетани? Все может быть – они же живут на одной площадке и работают вместе. Надо спросить об этом Сугу, а еще рассказать ему, откуда «растут ноги» у этих поцелуев, и что Дайчи после этих посиделок еще целую неделю не решался стирать футболку, что надевал Куроо. Он словно опять подросток, и ловит призраки чужого запаха с ткани, теряясь в разбушевавшейся фантазии. Надо что-то срочно с этим делать.       А в остальном – ничего нового – все старое, уже пережитое однажды, а теперь и порядком надоевшее. Дайчи не знает, хорошо это или плохо, но что-то изменить – руки так и тянутся. Наверное, стоит начать с себя, и наконец разобраться со своей одержимостью уж каким-нибудь способом. Ведь все они уже отнюдь не подростки, и им больше не привыкать принимать сложные решения. Главное, чтобы правильные.              ***       Новая работа нравится Дайчи даже тогда, когда мнимый сталкер все-таки проявляет себя не только через пустые угрозы. Савамура с напарником работают через сутки, и в первую же неделю «бдения» за Ямадой фанат присылает новое «любовное» послание. Дайчи сетует на то, что почтовые ящики в доме модели установлены в «слепой» зоне видеокамер холла, а потом догадывается, что преследователь тоже мог это вычислить. Зайти в холл с кем-нибудь из жильцов, притворившись хоть техническим персоналом, хоть тем же почтальоном, и подбросить модели не только письма, но и что-нибудь другое. И его догадка подтверждается, когда они переустанавливают камеры, а письма начинают приходить через обычного разносчика. И их содержание меняется на более эмоциональное – еще более угрожающее и «припадочное».       И Дайчи снова сетует: маньяк же за ней следит и все о ней знает, а теперь они его спровоцировали и придется держать ухо востро. С одной стороны – и ладно, быстрее поймают, с другой – первой рискует все равно Ямада. Савамура подбирается, сосредотачивается и постоянно начеку, и может быть, поэтому первым замечает слежку: когда – в толпе торгового центра, когда – через окно машины. Ублюдок отлично прячется, но Дайчи умеет чувствовать чужой взгляд затылком и вычислять заинтересованное лицо.       У него хорошая реакция, поэтому, когда на парковке они обнаруживают букет цветов, зажатый дворником на капоте машины, он успевает перехватить руку модели и первым проверить букет.       – У меня, вообще-то, и обычные поклонники есть, а тот сумасшедший ни разу цветов не присылал. Только гнусности на бумаге, – отмахивается Ямада.       – Однако, это – он, – спорит Дайчи, доставая спрятанную между стеблей большую медицинскую иглу и показывая ее девушке.       Он, кстати, ничем не лучшее нее – хоть и бдел, а все равно попался, уколовшись – игла могла быть и не отравлена ядом – все могло быть и прозаичнее. На ней легко могла быть кровь с каким-нибудь вирусом – хоть гепатита, хоть СПИДа, хоть еще чего-то. И Дайчи точно не собирается рассказывать об этом девушке – укололся он, а она и так напугана. Зато камеры на парковке точно установлены как надо, так что у них появляется шанс. А сдать анализы и провериться он еще успеет.       Начальник дает добро на ношение травматического оружия, и теперь это – охота. Которую Савамура не бросит без добычи. И пока он ждет результатов из клиники, сам занимается слежкой – еще неделя, и подозреваемый у них в кармане. Неделя, десяток маниакальных записок, непрерывного преследования и окровавленного ножа в почтовом пакете. И Дайчи снова его провоцирует – галантно ухаживает за Ямадой и предлагает ей и шефу самый простой план – ловлю на живца. Так они его выманят, а там уже недалеко или до психбольницы, или до тюрьмы.       Они переодевают одну из немногочисленных девушек-охранниц, похожую по комплекции, в вещи Ямады и парик. Успешно разыгрывают сцену с первым поцелуем после первого же свидания и в ближайшем же темном переулке натыкаются на изувера с ножом. Дайчи из той потасовки выходит с постыдным фингалом под глазом – маньяк оказался по-маньячески ретив, поэтому, сдав его полиции со всеми уликами, он отправляется в больницу к Мичимии с «фонарем».       Ойкава просто со смеху покатывается, завидя его в рабочем костюме и в темных очках в помещении. Стоит очки снять, и он уже икает от восторга, чуть не катаясь по полу.       – Смейся, смейся, – ворчит Савамура. – Ты мне все равно за это платишь.       И не обращает внимания на улыбки Юи и Хаджиме, прося показать ему ребенка. Он надеется, что малыш ничего не возьмет от Тоору – тот будет самым ненадежным крестным из всех возможных.       Но даже вся эта суета и уже давно привычные «боевые будни» не отвлекают его от тяжелых мыслей все о том же. Сердце болит и заходится, а нервный тремор в руках по-прежнему не кстати, когда Дайчи принимает пас.       Отвлекают его только Кетани – периодически присоединяясь на вечерней пробежке – молчаливой, но не выматывающей недосказанностью, и Суга, потешающийся над Ойкавой, который все-таки умудрился заболеть под тем летним дождем. Хорошо, что Дайчи выбрал не его для поцелуя – он ненавидит болеть. Но если Кетани был молчалив и абсолютно солидарен во мнении об Ойкаве, то Коуши говорит почти с нежностью. О том, что испугался поначалу неожиданного звонка, потом ходил в аптеку и пару вечеров выхаживал Тоору, усиленно температурившего и в бреду признававшегося в любви Сугаваре. Это Коуши уверен, что Ойкава признавался бы любому, кто ухаживал за ним в болезни, даже Кетани, а Дайчи с досадой качает головой – Дурокава, похоже, отчаялся. Но Суга, кажется, и правда ничего не замечает и волнуется сейчас только о Савамуре.       – Дайчи, а что у тебя с Кетани? – он шлепает друга по руке, когда тот не перестает теребить пластырь на пальце.       – Лучше скажи, есть ли у него что-нибудь с Энношитой, – предлагает тот, и Суга пожимает плечами.       – Чего не знаю, того не знаю. Слухи пока только о вас.       – Мы всего лишь бегаем вместе, – отмахивается Дайчи, и Коуши резонно замечает.       – В школе ты бегал с Ойкавой…       – И ни тогда, ни сейчас это ничего не значит.       Но Дайчи все-таки рассказывает ему о Кентаро и опять удивляется, как его умудряются втягивать в чужие отношения. То Ойкава со своей ревностью, непонятно к кому, то Кетани – с неопределившейся ориентацией. А Суга снова смеется и предлагает терпеть – зато не скучно. И уж точно никаких мыслей о новом контракте.       Вот только Савамуре не до смеха – Ойкава теперь еще больше изгаляется, Кентаро, предатель, продолжает бегать, набрав в рот воды, не отрицая и не подтверждая чужие подозрения, а Куроо… Куроо присоединяется к Тоору в подначивании, но теперь загадочная ухмылка предназначена только Дайчи. Горячая, заинтригованная, добрая и искренняя. И Савамура из-за нее даже перестает обращать внимание на Кенму и ревновать – у него мозг вскипает и инфаркт на подходе – впору гроб заказывать и какую-нибудь приторно-сладкую надпись в эпитафии. Что-нибудь, типа: «Я бывал на небесах и при жизни – когда видел твою улыбку». Смешно и страшно, действительно.       Но в этом же угаре Савамура не сразу понимает, что эта «дезинформация» не играет ему на руку – меньше всего он хотел вводить кого-либо в заблуждение. И уж точно не от Куроо он должен принимать поздравления с приобретением «второй половинки». Зато когда понимает, сразу хочется взвыть – что бы он ни был намерен делать с этой своей влюбленностью, но он точно не будет искать замену предмету воздыхания. Он уж точно не будет переключаться, как Ойкава – со своего лучшего друга на чужого. Доходит до того, что Дайчи уже начинает раздражать этот ажиотаж вокруг его персоны, а взгляды Куроо – откровенно нервировать. Он даже пропускает игру, поменявшись сменами с напарником, но от мыслей-то своих никуда не денешься, и Дайчи снова оказывается на уже ставшим родным домом круге ада. Точно, мазохист.              ***       С каждым днем становится все тяжелее. Изогнутые в усмешке губы, длинные ноги и ловкие пальцы с ровными ногтями как будто выжжены под веками. Дайчи стоит моргнуть, и образ встает перед глазами донельзя реалистичным фантомом. Он не может спокойно спать – уже выучив наизусть все свои эротические кошмары с участием Куроо. Он не может спокойно пройти по улице – любой долговязый брюнет как будто издевается над его сердцем, заставляя то сбиваться с ритма. Он не может спокойно дышать, есть, пить, говорить и жить где-то, где нет Тетсуро. Только на играх, только на площадке – где с другой стороны сетки – желанная улыбка, хитрый прищур и извечное «оя-оя». Дайчи хочет возненавидеть его за свои страдания. Пытается не думать, отвлекаться, гнать от себя воспоминания, а Куроо словно издевается над ним: то хлопнет по плечу, когда расходятся, то подмигнет, когда Дайчи с Кентаро разыгрывают удачный пас, а то и вовсе похвалит в излюбленной манере. Так, что Савамуре удавиться хочется.       – О-хо-хо, «Птичка», ты сегодня в ударе.       «В ударе» Дайчи уже восемь лет как, и не знает, смогут ли его мозги когда-нибудь встать на место. Ведь ему хватает даже самой мизерной малости – и здравствуй, родное безумие.       Он действительно не знает, что с этим делать и как с этим бороться. Он не сможет его забыть. Он не сможет перестать о нем думать. Он никогда не сможет быть счастлив без него. О, теперь Савамура очень хорошо понимает того несчастного, преследовавшего Ямаду – еще немного, и Дайчи тоже начнет писать ему письма. С признаниями, конечно же, не с угрозами – его одержимость пока еще в рамках большинства приличий. Савамура действительно на это решается – выплеснуть хотя бы на бумагу все то, что не дает ему жить. Естественно – написать, но не отправить, а лучше и вовсе сжечь – Дайчи нужно только это: увидеть со стороны, осознать все еще раз и прийти к неутешительному выводу. Очень простому: чувства – не вода из-под крана, которые можно перекрыть одним движением – ему придется сделать для этого гораздо больше – побороть самого себя.       Он надеялся, что за эти восемь лет смог приструнить свою страсть, взять под контроль и научиться с ней жить. Но он ошибается – новые встречи вскрывают старые раны, заставляя метаться в агонии и умолять о спасении. И что бы Дайчи ни делал, ничего не помогает. Даже работа не успевает отвлечь должным образом – одного эпизода мало – он сосредоточен, но на периферии сознания – томные взгляды, сильные прыжки и плавные, грациозные движения. Впору молить о еще одном маньяке, чтобы на этот раз не фингал под глаз заработать, а сотрясение мозга с амнезией – только так у Савамуры получится выжить.       Выжить тогда, когда к Куроо присоединяется Ойкава, и теперь они оба глумятся над Дайчи. Конечно же, в шутку, не со зла и очень «умно и тонко», как они думают. А Савамура ощущает себя взятым в плен – его пытают, бьют ногами и суют иглы под ногти, заставляя в чем-то признаться. Кажется, он даже знает, в чем, но собирается молчать до последнего – до последней капли своей выдержки. Он лучше умрет, чем расскажет свой секрет. Лучше молчать вечно, чем быть высмеянным и отвергнутым. Хотя… Не трусость ли это снова? Дайчи знает – наверняка она. И знает, что справился бы с ней, но тогда это – билет в один конец – что будет дальше он себе не представляет. Не представляет, как можно жить без сердца. Вот поэтому он и выбрал службу – тогда превалировало только физическое выживание, а о «высоких материях» думать было некогда. Поэтому он снова задумывается о службе – не в охранном агентстве и в одном городе, а где-то там, далеко, откуда их иногда и вертолеты забрать не могли.       И чем больше Дайчи во всем этом увязает, тем лучше понимает тщетность всех своих попыток смириться. Чем больше он старается жить обычной, «приземленной» жизнью, тем лучше понимает – пора решаться. Он не сможет оставить мысли о Куроо – или молчать, или признаться. Погибнет он в любом случае, но можно выбрать способ: умирать долго и мучительно или быстро, но все так же оглушающе больно.       Но чем дольше он сомневается, тем становится хуже: скабрезности про Дайчи и Кетани не утихают ни через месяц, ни через полтора. К началу осени Куроо, Ханамаки и Мацукава уже всерьез выбирают ресторан для проведения свадебного торжества, а Савамура рычит и срывается – хватает Кентаро за руку и утаскивает посреди игры в соседний переулок. Ага, под свист Куроо и недоуменно-восторженный взгляд Тоору – что, неужели еще не дошло, что они с ним делают?!       – Сколько еще это будет продолжаться? – цедит Дайчи сквозь зубы. Он тяжело медленно вдыхает-выдыхает, успокаиваясь, а Кентаро смотрит с насмешкой. С насмешкой – и этот ублюдок, что первым полез к нему целоваться.       – Это ты меня сейчас сюда притащил. Это ты их провоцируешь. И это ты ничего до сих пор не отрицаешь, – фыркает Кетани, с интересом поглядывая на него. – Мне плевать на игры Ойкавы и эти слухи, но мне интересно, какую игру ведешь ты, Савамура.       – Никакую! – рявкает тот и хватается за голову – можно подумать, это так легко объяснить.       – Тогда чего дергаешься? – резонно спрашивает Кентаро. Уже абсолютно серьезно и привычно хмурясь. – Так, как будто я и правда тебе нравлюсь.       Дайчи встречается с ним взглядом, болезненно морщится и наконец выдыхает весь вспыхнувший гнев.       – Не ты.       – Тогда…       – Никогда, – и тут же он его обрывает. – Просто мне это надоело.       – Савамура, а ты, оказывается, неженка, – усмехается вдруг Кентаро, каким-то образом раскусив терзания Дайчи. – Ссышь признаться, тогда терпи.       Он сплевывает под ноги и разворачивается в сторону площадки, а Дайчи краснеет от новой волны злости.       – Я, по-твоему, железный? – обреченно спрашивает он, но пристраивается рядом и шагает в ногу. Кетани скашивает оценивающий взгляд и снова фыркает.       – «Птичка» оказалась ощипанным цыпленком…       – Я ж и в зубы дать могу, – хороша поддержка, ничего не скажешь! Дайчи в толк не возьмет, чего Кетани добивается, нарываясь на грубость.       – Да, ты говорил, – соглашается Кентаро. – А еще – про разницу. Но я вот выбрал, кого хочу целовать, а ты до сих пор маешься…       Ах, ну если в этом плане… Дайчи все еще злится, но теперь только на себя – на свои ни к черту расшатанные нервы и сбитые реакции. И на Куроо, и на Ойкаву, и на Кетани. Стоит только остановиться на миг, оглянуться и понять, и все смешные-не смешные шутки в его адрес Дайчи больше не задевают. Теперь он пропускает их мимо ушей, и Кентаро хлопает его по плечу в знак поддержки, когда они снова становятся на площадку. Савамура все еще борется с румянцем, договариваясь с совестью и принимая чужой совет, и ему нет больше никакого дела, в чью постель его подкладывают «злые языки».       О «языках» этих, кстати, лучше вообще не думать. Куроо – понятно, почему, Ойкава – по большей части, тоже. Тоору ведь опять липнет, опять смеется и подначивает, добиваясь чего-то такого, что известно только ему. Он выедает Дайчи мозги мерной ложкой похлеще заправского зомби. Еще немного, и будет в прямом смысле. И Савамура уверен: если зомби-апокалипсис когда-нибудь случится, в этом точно будет виноват Дурокава. Он ему даже об этом говорит и, кажется, неимоверно обижает, но с Тоору станется опять притвориться и продолжить игру с чужими нервами с новыми силами. И на фоне всей этой канители контрастнее всего выглядит обеспокоенный Коуши. Он здесь единственный самый искренний.       – Дайчи, ты же весь горишь… – он даже прикасается к его лбу, когда они снова остаются наедине в тесном пространстве полутемной кухни. Груши за окном медленно желтеют, а Савамура и правда чувствует это жжение, тление и увядание вместе с деревьями. – Сгораешь изнутри, не оставляя от себя даже пепла. Я не узнаю тебя… И уже готов посоветовать обратиться к психологу.       – Все настолько плохо? – Савамура знает, что задает риторический вопрос, и друг вздыхает.       – Но ведь ты не хочешь ему признаться…       – Я знаю, какой получу ответ.       – Дело не в ответе, – Суга хмурится, разворачивает его к себе лицом и берет за руки. – Дело в том, что ты сможешь донести свои чувства. Высказать их, признать их существование перед источником. Какой бы ни был ответ, тебе станет легче. Даже если ненамного, даже если мучения продолжатся, но ты будешь знать, что попытался.       – Ты и правда так думаешь? – Савамура все еще не верит, что «бритвой Оккама» будет быстрее и безболезненнее. Он сжимает чужие руки в своих и отвечает на взволнованный взгляд строгим и пристальным. – А если завтра к тебе подойдет Ойкава и признается, что восемь лет сходит по тебе с ума, ты и правда думаешь, что после этого он сможет с этим смириться? С этими чувствами. Сможет все так же беззаботно тебе улыбаться?       – Дайчи…       – Суга, ты предлагаешь мне застрелиться вместо того, чтобы медленно сгорать, – он невесело усмехается и отворачивается к окну. – Но знаешь… Возможно ты и прав. Не думаю, что какое-то из этих двух зол – меньшее, но так я действительно буду знать, что попытался что-то сделать. Только не вини меня потом, если я снова подпишу контракт.       Заканчивает он уже глухо и вполголоса, сглатывая ком в горле, а Коуши только утыкается в его плечо и вздыхает.       – Ох, Дайчи…       Ну а что «Дайчи»? Он же собирался на что-то решаться, так почему бы и нет? Раз уж его чертово глупое сердце отказывается чувствовать по-другому, возможно, стоит поддаться хоть раз на его уговоры. На предложение Суги и обвинения Кетани. Чтобы не выглядеть в собственных глазах трусом и неудачником – хватит и того, что он в чужих глазах именно такой.              ***       – Куроо-кун, не думаешь, что наше пари немного затянулось? – Ойкава встречает Тетсуро по пути на площадку. На улице снова пасмурно, и первым делом он собирается пристать к Савамуре с его «прорицаниями».       – Предлагаешь поднять ставки, соскочить или спровоцировать? – Куроо усмехается, перекатывая мяч в ладонях, и сбавляет шаг позволяя Тоору подстроиться.       – Ставки меня устраивают, соскочить – ни за что, а вот провокация… Сдается мне, что Дайчи уже на пределе, – тот лукавит, украдкой поглядывая в ответ, и Куроо соглашается.       – Твой «Песик» получает от этого удовольствия не меньше, чем мы. Предлагаешь додавить?       – Кетани? – Ойкава притворно изумляется, но не очень-то надеется провести Куроо – тот мог быть прозорливым не к месту, да и притворяться умел не хуже Тоору.       – Ну ты же не думал, что я поверю, что это он – его секрет, – Тетсуро фыркает и снова мысленно себя переспрашивает: зачем? Даже если наблюдать за чужими «телодвижениями» было более чем весело.       – Тогда – давить. Нещадно! – Ойкава смеется, а про себя обмирает – вот это Савамура вляпался…       Точнее, вляпался-то давно, но Тоору чувствует у себя в руках метафорический камень, который он только что привязал к шее этого «утопающего». Он готов биться об заклад, что Савамура никогда бы так не поступил с ним самим, и ему даже совестно отчасти, но уязвленная гордость требует расплаты. Он его восемь лет водил за нос, а теперь так просто будет счастливым? Нетушки. Ни за что. Не при помощи Ойкавы. Тоору ведь знает, что Савамура – кремень – переживет и не подавится, так что пусть еще немного потерпит.       Развлекаться с «Песиком» интересно. Волнующе даже поначалу – особенно, когда Дайчи и сам эту игру поддерживает, засосав того у всех на виду. Но вот его истерика на последней игре – это уже слишком. Что-то там такое происходит, о чем ни Тоору, ни Куроо не могут даже догадываться. А Ойкава ненавидит быть в неведении. И уж точно не после того, как Савамура истерит, а возвращается на площадку с румянцем на щеках и ухмыляющимся Кетани. Они там что, опять сосались? Тоору же не мог обмануться и понять Дайчи превратно? Он уже и так однажды это сделал, но вдруг «объект» воздыхания был… Нет, он уверен, что сделал правильные выводы, а значит, им осталось только расколоть этого «крепкого орешка».       – Подыграй мне, – незаметно просит Тоору после распределения по командам. Просит Савамуру. И это будет такая манипуляция, что Дайчи обязательно признается во всех своих грехах. Сегодня же.       Куроо подмигивает Ойкаве, принимая условия игры, и прикрывает затылок, когда Кетани идет подавать. На этот раз они поменялись игроками, и лицо Сугавары рядом с Тетсуро донельзя озабоченное. Спокоен только Савамура, а Энношита и неразлучная парочка Мацумаки ждут очередной феерии.       И она следует: Ойкава подает хитрый пас за спину, легко набирая очко, и интересуется:       – Савамура, ты же не будешь поддаваться своему любовнику, если я захочу разбить его в пух и прах? У меня сегодня настроение «пошалить»… – тянет он, демонстративно прокручивая запястья и поглядывая за сетку то на Кентаро, то на Сугу, то на Куроо.       – Которому из? – любопытствует Дайчи прохладно и встречается взглядом с полыхающим ненавистью Кетани. Ох, он его сейчас размажет… Спокойнее надо быть, это же Дурокава.       Но Кетани эти идиотские эвфемизмы уже надоели – он рвется в атаку как зверь, и Ойкава обязательно парировал бы достойно, если бы не травма. Он оступается, еле-еле дотягивается до мяча и позорно мажет. Куроо аплодирует Кентаро, а Дайчи строгим голосом приказывает. Без шуток и обиняков.       – Сядь на скамейку, Ойкава. И не дай Бог, я услышу от тебя еще хоть слово, – тот демонстративно обижается, но Савамура спешит добить. Так, чтобы и впредь неповадно было. – Победить мы можем и без твоего трепа.       Трое против четверых – сложновато будет – потому что Суга продолжает осуждать и остается на площадке. Вот только Дайчи уже заведен и действительно собирается заткнуть за пояс всех своих «любовничков» вместе с Мацукавой и Ханамаки. Поддается не Савамура, а скорее, Чикара и немного Коуши, потому что оба сета они все-таки проигрывают. Кетани кривится, конечно, пожимает плечами, а потом протягивает руку Дайчи. Тот принимает без слов, остается собранным и серьезным, а Кентаро только усмехается краем рта. И все это снова ни в какие ворота не лезет. Тоору так и тянет вопросить: «какого черта здесь происходит?» и он больше не может терпеть, вскакивая со скамейки как с горящих углей.       – Савамура, делись секретом! Как ты смог приручить моего «Песика»? – он уже собирается по привычке облапать Дайчи, но тот оборачивается и режет взглядом без ножа.       – Я все еще тебя слышу, Ойкава, – предупреждает он, и Тоору осекается – кажется, он совершил невозможное – вывел Савамуру из себя.       – Захлопнись, – кивает Кентаро, и Тоору спешит за поддержкой к Куроо, но тот удивлен не меньше – Дайчи и на него смотрит с угрозой.       – Куроо, зайдешь ко мне на пару слов? – Савамура приглашает негромко и только его, а Ойкава обижается – кажется, сегодня он проиграет.       В пику ему хочется навязаться следом, но к нему подходит Коуши с вопросом о ноге, и Тоору моментально переключает внимание на Сугавару. Так, что даже не замечает, как все они расходятся по парам в разные стороны. Ведь посмотреть есть на что – на лице Суги искренняя боль, и сожаления – до краев. Ойкава привычно отгоняет злость на то, что Коуши, как обычно, гиперзаботлив, а потом его неожиданно осеняет: возможно… Возможно, он был бы и не рад услышать чужой разговор. В конце концов, это Савамуру он теперь знает как облупленного, а вот насчет Тетсуро приходится сомневаться – а ну как вдруг.       Но тот идет следом за Дайчи, не пряча усмешку на губах, и уже предвкушает: что же Савамура скажет и как. В способностях Дайчи он уверен, и тот не разочаровывает. Стоит только пройти в чужую кухню, принять бутылку воды из холодильника, и Дайчи решается.       – Я хотел поговорить…       – Ты хотел признаться, – поправляет Куроо, и тот кивает.       Молчит, собираясь с мыслями, и Тетсуро решает протянуть ему руку помощи.       – А Кетани не будет против? – он продолжает строить из себя святое неведение, и Савамура предсказуемо хмурится.       – Он тут ни при чем.       – Разве? А я думал, что пари выиграл я, – Куроо кажется, что он перебарщивает, но эта игра надоела и ему. Это Ойкава мог наслаждаться до последнего, а Тетсуро предпочитает получать новости «горячими».       – Пари… – Савамура сцепляет зубы и отводит взгляд. – И в чем же оно заключалось?       – Кто раньше тебя расколет, – просто отвечает Тетсуро, но внутренне напрягается – сейчас «Суровая Птичка» сурова как никогда.       – Тогда вы оба проиграли, потому что убедил меня Суга, – Дайчи наконец смотрит в глаза и медленно проговаривает предложения. – Сказал, что лучше так, чем вечно мучиться…       – От чего же мучиться, Савамура? Ты так и не сказал, – Куроо фыркает, но продолжает держать зрительный контакт.       – Ты мне нравишься, – отвечает Дайчи. – Очень. Давно.       – И это давно не новость, – кивает Тетсуро – он и правда это подозревал. С первой встречи. Но, надо же, Савамура до сих пор «ностальгирует»?       – Значит, знал? – Дайчи не шевелится, да и внутри него все замирает, когда Тетсуро утвердительно качает головой. – И что на это скажешь?       – Мм… не заинтересован, – вот уж Куроо не думал, что Савамура будет и признаваться, и требовать ответа без капли смущения. – Прости, Савамура. Ты – хороший игрок и отличный парень, но я…       – Ясно, – Дайчи кивает, когда Тетсуро многозначительно молчит, и продолжает без перехода. – Тогда замяли. Буду рад, если не станешь относиться ко мне по-другому.       – Само собой, – отвечает Тетсуро, и вот теперь шутки кончились однозначно – Дайчи слишком спокоен. Да, они уже давно не подростки, но хотя бы какое-то чувство неловкости он должен сейчас испытывать. Куроо вот испытал бы на его месте. Он и сейчас уверенно выбивается из своей тарелки под чужим препарирующим взглядом.       Дайчи еще раз кивает – кажется, даже с благодарностью, и делает шаг в сторону от прохода – все, больше он его не держит.       – Увидимся, – неуклюже прощается Куроо, и Савамура повторяет эхом.       Вот уж… Он и правда не думал, что эти «пара слов» и почти три месяца «словесных плясок» на пару с Ойкавой закончатся так. Тетсуро выходит из подъезда, закуривает, и стоит только вспомнить об Ойкаве, как тот тут же появляется – в смс. Спрашивает, как прошло, и Куроо пишет ему, что победил. Тоору разражается обиженно-грустными смайликами, но требует подробностей, и тогда Куроо повторяет ему просьбу Дайчи. Ойкава молчит на это добрых полчаса – Тетсуро почти успевает добраться до дома, когда на выходе из метро приходит новое сообщение. Ну или старое – Кенма тоже периодически на это сетовал – «Ты – идиот!» – гласит смс, и Куроо фыркает про себя: вот только не Дурокаве оценивать его умственные способности. Тот на его месте поступил бы так же – влюбленный в него Савамура – Куроо и в школьные годы вздрагивал от одной только мысли. Это же блажь чистой воды. Гормоны, соперничество «на свалке» и адреналин. Тетсуро и самого иногда поднимало среди ночи после особенно ярких и интересных игр. Но это не значит, что он мечтал завалить кого-то из многочисленных оппонентов в постель. Ну, не каждого, по крайней мере. И уж точно не Савамуру. Даже если тот весьма… уверен в себе и собственной неотразимости, раз смеет признаваться спустя восемь лет.       Куроо уверен в том, что чувствует, думает и видит. Раз Савамура попросил, то он и правда не собирается менять свое мнение. Разве что задумывается: стоит ли упоминать «это самое» на последующих играх? Савамура вроде не обидчивый. Зато обидчивый Кетани. А еще вспыльчивый – и из солидарности с Ойкавой он решает не дергать этого бешенного пса за хвост. Но и на Дайчи не смотреть не может – все-таки это поражает. И он смотрит: одну игру, вторую, а в начале октября, в эпично грозовую ночь, Сугавара пишет в общем чате о том, что Савамура подписал новый контракт.              ***       Суга был прав насчет психолога: мир Дайчи не рушится, конечно же, но претерпевает существенные изменения. Он теряет надежду. И если раньше он мог мучить себя хотя бы фантазиями о несбыточном, то теперь это «несбыточное» точно никогда не станет реальностью. С одной стороны – вот она, определенность, о которой он мечтал, а с другой – больно до невозможности и гадко. Труп этой надежды разлагается и воняет, и Дайчи не чувствует ни облегчения, ни свободы – все его чувства все еще на месте. И даже более того – помножены надвое на отрицательный показатель. Все у Савамуры теперь со знаком «минус».       Минус сердце, минус сознание, минус жизнь. А в «плюсе» неизменно только Суга, который и правда святой – без его поддержки Савамура бы не справился. Да еще Кентаро где-то на «ноле» – вытаскивает на пробежку, по-прежнему молчит и ни единым жестом больше не показывает, что о чем-то в курсе или чего-то хочет конкретно от Дайчи. А вот Куроо и Ойкава – «отрицательные» во всех смыслах. Дайчи отрицает их существование в своей жизни – ему так проще. Проще смириться со своими руинами, сложить руки на груди и окончательно утонуть в собственном болоте.       Ойкава на играх больше не затрагивает болезненную тему, хотя и продолжает кривляться. Даже с новыми силами – предположил бы Савамура, но ему плевать. Все, хватит. Ведь Куроо ему вторит, приходит вместе с Кенмой, а боль Дайчи теперь просто боль – без прикрас, без сладкого послевкусия и извращенного наслаждения. Выворачивающая наизнанку, полная и постоянная – вот кто его никогда не бросит. Поэтому Суга прав – специалист помог бы это пережить, но зачем Дайчи доктора, когда он и так знает верное средство? Коуши только качает головой и вздыхает. Прямо говорит, что не хочет его отпускать, но он – не тот, кого Дайчи будет уговаривать – матери это тоже легко не объяснишь. Но он справляется. Утирает чужие слезы, обещает беречься, а из штаба уходит на грузовом боинге в самое пекло. И пусть только после этого еще кто-нибудь попробует назвать его трусом. У Дайчи самого не получится. Разве это – побег? Это – способ справиться с болью, и он знает, что уже к концу первого года службы сумеет заставить себя вспоминать обо всем произошедшем только по строгой необходимости.       Единственное, чего он не знает, так это того, что судьба и дальше не намерена быть к нему благосклонной. Но это чуть позже, а пока Савамура не знает, как там, на «гражданке» – связи с ним не будет первые два месяца. Он бы, конечно, мог предположить и угадал бы большую часть, но забывает, что его друзья и «недруги», порой, бывали абсолютно непредсказуемы. Взять хотя бы того же Ойкаву, закатившего форменную истерику там же, в общем чате, сразу после сообщения Суги. Он орал, сыпал проклятиями и сотнями восклицательных знаков, матерился и обзывал Дайчи такими словами, что Кетани удивленно присвистнул, а Куроо попросил сделать отдельную выборку «крылатых фраз» специально для него. Ойкава тут же заткнулся, но написал Коуши в приват – узнавал подробности: сроки, вид деятельности и способы связи. Суга рассказал все, что знал, и улыбался всю дорогу – Ойкава, как ребенок, как тот пятилетний пацан, не получивший обещанный торт на Рождество от понравившейся девушки. Он любит Дайчи своей странной извращенной любовью и не хочет с ним расставаться. Даже если и был косвенно в этом виноват. Виноват тут скорее Суга, но и он не спешит посыпать голову пеплом – Дайчи был умным, верным и надежным капитаном. Он не щадил своих соперников по площадке, но еще больше не щадил себя, поэтому Сугавара и не может на него злиться. Если Дайчи выбирает для себя самый сложный и тяжелый путь к спасению, то только потому, что знает, что сможет его пройти. Коуши это знает. Коуши в это верит. Большего ему все равно не остается. И эту бы веру Ойкаве – тогда бы не было этих истерик.       Вот только Ойкаве далеко плевать на все эти чужие «высокоморальные» принципы спасения собственной души. Для него Савамура – по-прежнему точно такой же трус, как и он. Даже признавшись этому чертовому Куроо, он все равно опять сбегает. Опять бросает Тоору в этой дырявой лодке неразделенных чувств и предлагает выплывать одному из бездны. А Тоору не может, не хочет быть один и утопающим – он все еще трус, и признаваться в этом не собирается. Зато чертов Савамура… Ойкава задыхается добрых пять минут, укладывая в голове это осознание – Дайчи сбежал – и это хуже предательства. И как только гнев сменяет боль, а затем к ним примешивается тоска, Тоору понимает, что Савамура, вдобавок, утащил с собой и «весла», оставив любимого «не-друга» посреди открытого моря в шторм. Ойкава мигом придумывает еще одну изобличительную речь, пестрящую нецензурной лексикой, а потом опускает руки – бесполезно. Что бы он сейчас ни сказал, ответ Савамуры он еще не скоро услышит. Настолько, что успеет до смерти заскучать и даже ненадолго погрузиться в депрессию – в беспросветное всепоглощающее отчаяние. Савамура ушел и забрал с собой любую надежду на счастье Тоору.       И естественно, переживать подобное потрясение Ойкава идет в бар – в тот самый, где однажды радовался чужому возвращению, а теперь – проклинает отъезд. И кто бы как его ни называл, а он обязательно напьется в одиночку, хороня свои чаяния – им не понять. И уж тем более не понять Куроо – чертовому триггеру этого эмоционального апокалипсиса в душах Дайчи и Тоору – что самым наглым образом предстает перед Ойкавой и предлагает свою компанию.       – Не думал, что ты будешь так убиваться. Это Кетани впору плакать, а твои истерики, Ойкава, давно потеряли в цене,– он усмехается в бокал, а Тоору поднимает голову со столешницы и с трудом фокусирует взгляд – не столько от алкоголя, сколько от гнева.       – Да что ты знаешь о моих истериках? – проговаривает он на удивление четко, и внутри него сейчас все начинает вставать на свои места. Становится кристально ясным. – Ты ведь не ревнуешь. Ни ко мне, ни к Кетани. Какое тебе до этого дело?       Тетсуро хмурится на отповедь, а потом фыркает.       – Ойкава, я поддержал наше с тобой пари даже после того, как догадался о его истинном предмете, – отвечает он. – И то, только потому, что был уверен: Савамура уже давным-давно оставил эту блажь. Ну или почти – раз он до сих пор якшается с тобой.       – Значит, тебе плевать? – Ойкава загорается, вспыхивает как факел и уверен, что если бы не алкоголь, он бы смог донести свою мысль до Куроо куда более доступно. В более грубой, жесткой и болезненной форме. Но можно и так – без прикрас и простыми словами. – Значит, для тебя это – блажь? Этой «блажи» восемь лет между прочим!       – Потише, Ойкава, – даже за громкой музыкой они привлекают внимание других посетителей. Да и Тоору выглядит так, как будто сейчас кинется на него.       – Да ты и так ни черта не слышишь! Он из-за этой чертовой «блажи» снова ушел в горячую точку! Из-за тебя! – Ойкава задыхается, проговаривая свою боль вслух и выплескивая гнев и на Савамуру, и на Куроо. – Если он не вернется, ты сможешь смотреть в глаза его матери? А Суге? А себе в зеркале? Ты, самовлюбленный…       – Ойкава, – Куроо обрывает его, пока дело не дошло до оскорблений. Пока он не вывел его из себя до такой степени, чтобы Тетсуро ему врезал. – Ты меня сейчас в чем обвиняешь? Я должен быть пасть в его объятия и жить с ним долго и счастливо?       От этих слов Тоору вздрагивает как от пощечины, морщится, умеряет пыл и отодвигается от стола. А и правда. А что бы сказал или сделал на его месте Сугавара? Что Куроо должен был ему ответить? Да что угодно! Но не так же… И это мигом возвращает Ойкаву в реальность – в прокуренный бар, за стол с бутылкой и одной большой проблемой напротив – насильно мил не будешь. И от этого так паршиво, что хочется рыдать.       – Ничего ты не должен, – он все еще злится, но уже с обреченностью, с новой волной боли и почти отчаянием. Как будто Савамура и правда не вернется… – Иди, живи своей «долгой и счастливой» жизнью, а меня и его оставь в покое.       – Опять истеришь? – отрешенно переспрашивает Тетсуро, смотрит в сторону и прячет кулаки в карманы брюк.       – Что хочу, то и делаю, – Ойкава вспоминает, что все еще пьян и может не стесняться в выражениях. – Проваливай и не мешай мне.       И тот следует совету – медленно поднимается во весь свой немаленький рост и уходит. А Тоору остается. Напиваться до беспамятства. Иначе ему собственные мысли и чувства не заглушить. Иначе не справиться с собственным сердцем. Савамура вот ушел на службу, а что делать Ойкаве? Правильно, только напиваться и остается.              ***       Утром Тоору, конечно же, жалеет об этом решении. Наверняка должно было быть другое. Иначе сейчас бы он не просыпался в чужой постели и не пялился в чужой потолок. Но его подводит голова, желудок и мочевой пузырь и ему ничего не остается, кроме как сожалеть о своих поспешных выводах. И еще больше сожалеть, когда на горизонте появляется хозяин квартиры.       – Проснулся? Извини, кофе и алкоголь дома не держу, а вот «колес» – сколько угодно, – Сугавара ставит на прикроватный столик стакан с водой, в которой растворяется таблетка аспирина.       Суга не улыбается, но и не хмурится. Скорее – плохо спал из-за неожиданного позднего визитера. И дернул же черт Ойкаву прийти именно к нему! Нет, наверняка в том состоянии, что он был – не прийти, а приехать на такси… Тоору заливается мучительной краской и хрипит севшим со сна голосом.       – Я сказал… зачем пришел? – Савамура не зря звал его треплом, Тоору себя знает – он мог наболтать чего угодно.       – Ты много о чем говорил. Очень, – Коуши усмехается без веселья, но позволяет Ойкаве идти на попятную. – Но раз не помнишь, то и я готов обо всем забыть. А если захочешь что-нибудь из того повторить, то я выслушаю тебя только на трезвую голову.       Ойкава кивает, обмирая от страха, и молится, чтобы в ночном пьяном бреду не разболтал о своих секретах. Он надеется на то, что если разболтал, то сейчас у Суги была бы на него совершенно другая реакция. А раз тот – не более недоволен, чем обычно, значит, надеяться можно – ведь Сугавара даже предлагает совместный завтрак. Но Тоору сейчас кусок не лезет в горло и призраки страха все еще прячутся по углам, а не исчезают совсем. Поэтому он торопливо пользуется чужой ванной и сбегает как будто у него пятки горят. Нет уж, он не собирается будить то «лихо», что пока еще спит. Савамура вот разбудил, теперь «отдыхает» где-то в скалах и песках – а куда бежать Тоору? Он не знает.       Не знает этого и Суга, провожая Ойкаву взглядом в окно. И хоть и обещал, а все равно вспоминает. Но не еле ворочающего языком пьяницу, а разговор с Дайчи – тот, после которого все пошло наперекосяк. Тот, где он приводил такие яркие примеры и сетовал на то, что ни одно зло – не меньшее. Коуши сейчас с ним как никогда согласен. И готов подписаться под каждым словом, но проблема от этого меньше не станет. Ойкава в него влюблен – кто бы мог подумать? Тоору ведь ни разу, ни разу… А ни разу ли? Дайчи же, похоже, об этом знал. Значит, как-то смог понять. Почему же и сам никогда даже не намекал? Не хотел обнадеживать Тоору? Не хотел, чтобы и тот разочаровывался? Они поэтому сошлись? Знать бы теперь, а спросить не у кого: Ойкава продолжает молчать, а Савамура все еще недоступен. Коуши может только думать об этом. Рассуждать, сопоставлять факты и делать выводы. Рано или поздно он должен будет принять решение точно так же, как это сделал Куроо.       Куроо, который пропускает следующие две игры. Пропускает Ойкава, отговариваясь авралом на работе. Но Суга-то приходит. И ждет, когда сможет определиться сам. Когда вернется Дайчи, а Тоору и Тетсуро придут в себя. Это не так-то просто, но Коуши уверен, что они смогут. В конце концов, он знает их не первый день и вполне может представить, на что горазда вся эта «не святая троица». Он надеется, что и сам не ошибется с выбором.       Свои сомнения Суга изливает в письмах к Дайчи. Отправляет по электронной почте, даже зная, что друг не скоро ответит. Но так он рано или поздно будет в курсе, что у них творится, а Коуши сможет еще раз взглянуть на все происходящее через этот своеобразный «дневник».       Он подходит к делу с толком и расстановкой: изучает литературу по тематике и статьи в интернете. Натыкается даже на форум, посвященный однополой неразделенной любви, и выносит оттуда несколько ценных мыслей. Он бы с удовольствием процитировал их Куроо, но все еще считает, что не должен вмешиваться в чужую личную жизнь – своя, как оказывается, тоже не так проста. Он бы с удовольствием заставил Дайчи выучить отдельные постулаты, если бы тот не был так категоричен. Но зато Сугавара наконец решает эту сложную головоломку, которой его огорошил Ойкава. Которой мучился Савамура с самых школьных лет. Все оказывается и просто, и сложно одновременно, но теперь Суга знает, что любой из выходов в такой ситуации будет как верным, так и неверным отчасти. Все зависит от конкретного случая. Все зависит от них самих. И если бы только он озадачился всем этим раньше…       Он знает, что бесполезно жалеть о чем-либо сейчас, но все равно пишет об этом Дайчи. О том, что нашел единственно-верный ответ для себя, а для Савамуры – решение, не сулящее опасностью жизни. Но тот молчит и через два месяца, и через три. К Новому году Коуши на пару с матерью Дайчи обрывает все телефоны, но от военных они добиваются только одного и того же повторяющегося ответа: спецзадание, ждите, с вами свяжутся по его завершении. Легко сказать! Суга надевает беззаботную улыбку на лицо, подбадривая госпожу Савамуру тем, что уверен в своем капитане на все сто, а сам внутри заходится нервной дрожью. Он не может не волноваться, не может не ждать, не может не представлять себе самое страшное, но и не верить не может.       И это же он говорит Ойкаве на закономерный вопрос:       – Как ты это терпишь?       Площадка уже несколько дней покрыта тонким слоем наста из-за ледяных дождей, и никто из них не собирается калечиться, справедливо рассудив, что в феврале станет теплее. Ойкава приходит к нему в гости с запоздалым рождественским подарком и осунувшимся от стресса лицом.       Коуши разворачивает белое пластиковое пресс-папье с надписью: «Маме-Суге от большой семьи!» и вручает свой – простой вязаный шарф – без улыбки.       – Никак, Тоору, просто верю в него, – Сугавара тихонько вздыхает, наполняя чашки горячим какао, а Ойкава после недолгой заминки только хмыкает.       – Нечего в него верить – его еще не канонизировали,– отвечает он и прячется за отросшей челкой. – Если так и дальше пойдет, я его прокляну.       – Будешь так говорить, и твое новогоднее предсказание не сбудется, – мягко журит Коуши и толкает Ойкаву в бок. Тот продолжает хмуриться и сопеть явно простуженным носом.       – Это он у нас «предсказатель», что ему стоило… – он замолкает на миг, чихает в кулак и машет рукой, смирившись, но все еще переживая.       Суга поднимается за платком и нераспечатанной упаковкой капель для носа, а когда возвращается, задает интересующий его уже давно вопрос:       – А как там Куроо? Вы общаетесь?       – Не так, как раньше. Но и этого достаточно, чтобы понять, что тот мучается… – тянет Ойкава со злым удовольствием. Он вспоминает их встречу в баре и как никогда рад, что его пьяные потуги к остроумию оказались действенны.       – Что ты под этим подразумеваешь? – Коуши просит рассказать подробнее, не разделяя чужой ажиотаж. Неужели они обсуждали это с Тетсуро?       – О, ну давай на чистоту, – Ойкава поднимает голову и острый взгляд от стола. – Савамура же именно поэтому ушел на службу. Потому что получил отказ.       – Ты и прав, и не прав одновременно, – строго отвечает Коуши, и сейчас он действительно имеет право злиться на Тоору. – Когда он ушел в первый раз, у него умер отец. Это был его способ справиться с болью. Сейчас же – он учится с ней жить. И ты не имел никакого права говорить об этом Куроо.       – Почему это? – Тоору вскидывается и справедливо негодует, но Коуши останавливает его жестом.       – Потому что это – не его ответственность. И ты никого не можешь заставить чувствовать что-либо в ответ, – разъясняет Суга. – Поэтому тебе и не стоило в это лезть.       – Значит, пусть? Пусть лезет под пули, пусть подыхает там… – Тоору в ярости поднимается на ноги, но Коуши быстро его обрывает.       – Да! Потому Дайчи никогда не выбирал путей, которыми бы не смог пройти. Потому что не взваливал на себя то, с чем не смог бы справиться…       – Ты уже говоришь о нем в прошедшем времени, – Ойкава констатирует как ни в чем не бывало.       – Сядь и успокойся, – цедит Суга, а когда Ойкава не шевелится, подходит и силой усаживает того обратно. – Я переживаю не меньше тебя. Но ты иногда преувеличиваешь, Тоору, и излишне драматизируешь…       Тот садится, но успокаиваться отказывается.       – Да? Вот так просто? А если бы ты был на его месте?       – Дайчи уже однажды задавал мне этот вопрос, – Коуши осторожно подбирает слова, опять вспоминая о тяжелом разговоре, и переиначивает, чтобы не сдать себя с потрохами. – И я отвечу тебе так же: у каждого из нас свой способ переживать жизненные трудности. Кто-то решает их кардинально, кто-то смиряется и терпит. Все зависит от количества нашей силы воли. Дайчи выбрал первое, мне ближе второе, но в итоге мы стремимся к одному и тому же – примирению с собственной душой и чувствами. Забыть совсем навряд ли когда-нибудь получится, но мы сможем взять это под контроль.       Ойкава молчит, осмысливая, и разговор на этом исчерпывает себя. Теперь уже нет смысла переливать из пустого в порожнее. Но Тоору, прощаясь в дверях, еще раз наступает на «любимую мозоль». Отрешенно, покаянно, снова с досадой.       – Знаешь, а ведь мы с этим придурком Куроо даже поспорили: кто раньше разоблачит Савамуру, – он кутается в подаренный шарф и отводит глаза, быстро потея в теплом помещении.       – Тогда вы оба проиграли, – Суга усмехается по-доброму, выясняя, насколько для них обоих это оказалось важным, и немного лукавит, рассказывая о решениях Дайчи. – Это я его доконал с признанием. На что спорили?       – На желание, – изумленно выдыхает Ойкава – ублюдку Куроо еще хватило наглости ему соврать! А Коуши продолжает посмеиваться.       – Тогда ему я придумаю что-нибудь поистине «зверское», а тебя… – он умолкает, прикидывая варианты, и быстро приходит к единственно верному. – Тебя попрошу признаться. В чем угодно, о чем ты болтал тогда, заявившись ко мне пьяным.       – Я же не помню, – у Ойкавы дрожат губы, но Суга знает, что тот труслив не всегда. Иногда у него хватало смелости на самые несуразные поступки. Например, поцеловать Иваизуми или бегать с Дайчи по мокрым дорожкам.       – Ты и так знаешь, что бы мог или хотел мне сказать, – Сугавара пожимает плечами и надеется, что Тоору выберет правильно. – Не прямо сейчас и в любое время, когда будешь готов.       Он говорит ему обо всем почти открытым текстом и, судя по румянцу на щеках Ойкавы, попадает стопроцентно. Он знает, что тому будет нужно время, чтобы собраться с духом, но терпеливо настаивает – Ойкава обязан поделиться этим с ним, а у Коуши уже готов ответ на это признание.              ***       К концу февраля они наконец узнают, где расположена часть Дайчи. Примерно – военные все еще продолжают носиться со своими секретами. А Суга теперь не может спокойно смотреть вечерние новости – им не должно так «повезти». И Дайчи – в первую очередь. Только в одном военные не лукавили – случись что, и родственников оповестят сразу же. И Коуши может только продолжать тревожиться и мысленно просить Савамуру быть осторожнее. Он обязан вернуться. Он обязан выжить. Он обязан прекратить трепать им всем нервы. Потому что все они пытаются бороться, а на возобновившихся играх, нет-нет, да мелькнет тревога. Во взгляде, в жесте, в будничной фразе. Раньше этого не было, а сейчас они вымотаны тем, что Дайчи ушел именно так – с развороченным сердцем, с потерянной целью в жизни, растрепанный и тоже на нервах.       И Сугавара и хотел бы порадоваться, когда с тем же вопросом к нему приходит Куроо, но не может. Потому что Ойкава был прав: Куроо мучается. Тоору не должен был ни в чем его обвинять, но посеял в Тетсуро сомнения. Естественно, это наверняка не изменит его ответ на чувства Дайчи, но заставит его оглянуться и понять. Понять, что Дайчи принимал в своей жизни куда более серьезные решения. Его ведь до сих пор никто ни к чему не обязывает – всего лишь нужно пережить и смириться. А когда Савамура вернется, возможно, еще раз поговорить. Но и на это Суга не загадывает – Дайчи придет совершенно другим. Но прямо сейчас он должен ответить хотя бы на одно письмо, хотя бы на один звонок и сообщение, чтобы Коуши знал, как тот справляется.       Сам он по-прежнему пишет в пустоту. О Куроо и его вопросах. О подрагивающих пальцах и напряженном взгляде – журналисту крупного еженедельника как не быть в курсе, что происходит в мире? Это Суге надо спрашивать: а не было ли чего-то такого, что могло бы нанести им неизлечимую травму, но Тетсуро лишь качает головой. Коуши страшно представлять, что у того творится в душе – он знал, что за всей этой напускной бравадой скрывается отзывчивое сердце. Как у Ойкавы, который раним, как тот пятилетний ребенок, и переживает гораздо больше, чем показывает – чуть ли не больше, чем сам Суга. И чем дольше у них нет новостей, тем сильнее.       Доходит до того, что в начале весны Ойкава снова появляется на пороге квартиры Коуши. Снова пьяным, и Сугавара тут же хмурится на покачивающееся тело, подпирающее его косяк.       – Бокал виски для храбрости, – отвечает Тоору на законное возмущение, но и правда, на этот раз хоть на ногах держится.       – Целый, залпом и снова на голодный желудок, – Сугавара даже не сомневается и ведет за собой на кухню – отпаивать чаем и продолжать сердиться.       – Ага, – безрадостно кивает Ойкава, но послушно усаживается за стол.       Молчит довольно долго, греет руки о кружку, а потом неглубоко вздыхает.       – Знаю, сейчас не самое подходящее время… – начинает он и тут же чертыхается себе под нос – подходящее вообще, наверное, невозможно выбрать. Но он больше не может молчать. – Я пришел исполнить то твое желание…       Он не краснеет, но в кружку вцепляется так, что Коуши боится, как бы она не лопнула в его руках. Только ожога и порезов ему не хватало к старым душевным травмам. Поэтому он решительно забирает у Ойкавы чай, а сам присаживается рядом, вторгаясь в личное пространство.       – Знаю, – уверенно кивает он. – Но ты обещал быть трезвым, поэтому молчи.       Тоору только глаза закатывает и, кажется, собирается возразить, но Коуши настаивает.       – Молчи, говорить буду я, – к черту эти «желания» – Ойкава должен был прийти к нему гораздо, гораздо раньше. – Потому что знаю все, что ты хотел бы и мог бы сказать.       Он прислоняется к чужому плечу, чувствуя, как Тоору застывает и действительно боится даже шелохнуться. Но и для Суги это – хоть и обдуманное, взвешенное, но отнюдь не самое простое решение.       – Давай попробуем, Ойкава, – говорит он через пару томительных минут, и Тоору тут же вскидывается.       – Попробуем что? – он хмурится, заглядывая в лицо Суги, и тот впервые видит его настолько серьезным и собранным.       – Все то, о чем ты болтаешь по пьяни, – Коуши не удерживается, вспоминая чужой бессвязный лепет, а Ойкава закономерно вызверяется.       – Если ты из-за Савамуры… Мне не нужны подачки! – рычит он и вот теперь заливается злым румянцем.       – Вот поэтому я и говорил тебе молчать, – Коуши тоже хмурится. – Вечно ляпаешь своим языком…       И вот тут Ойкава, перенервничав, срывается окончательно: разворачивает к себе лицом, резко наклоняется и целует, затыкая чужое возмущение своими губами. Ласкает быстро, коротко, но страстно – у Сугавары сердце заходится.       – Своим языком я могу не только «ляпать», – он отстраняется через десяток секунд, облизывает губы и все еще зол и раздосадован. Обижен совсем не на то, на что должен бы. – Если ты это подразумевал под своим «попробуем».       – Не так быстро, – Суга говорил совершенно не об этом! – Дайчи здесь совершенно ни при чем, но если продолжишь и дальше… пользоваться своим языком не по назначению, то сможешь применить его не раньше, чем Дайчи вернется.       Тоору хлопает глазами на гневную отповедь, не верит в то, что слышит и, вообще, подозревает, что все еще пьян и ему это мерещится. Вся его бравада мигом испаряется, и он вдруг вспоминает, где находится, зачем пришел и о чем говорит. И с кем.       – Уяснил? – все еще строго переспрашивает Коуши, а когда Тоору оголтело кивает, со вздохом начинает объяснять. – Это не жалость, не сочувствие и не нежелание обидеть. Ойкава… я говорю о том, что готов попробовать встречаться с тобой. А ты, как всегда, форсируешь и наглеешь.       Тот все еще пытается переварить, но когда Сугавара устало откидывается на спинку дивана, Тоору сам прижимается плечом и еще через несколько минут все-таки интересуется:       – Правда?       – Правда, – Коуши вздыхает, отпуская напряжение, и даже позволяет себе печально улыбнуться. – Как ты и сказал, время, может быть, и не самое подходящее, но это не значит…       Он умолкает, а Ойкава разворачивается и стискивает его в медвежьей хватке. Утыкается лбом в плечо и сорвано дышит, как будто не позволял себе глубоко вдохнуть весь этот идиотский разговор.       – Прости и… спасибо? – наконец выдает он, и теперь Сугавара улыбается открыто.       – Извинения приму, а вот благодарить навряд ли стоит.       Тоору молчаливо соглашается, а потом, когда Суга вспоминает об остывших бутербродах в микроволновке и поднимается на ноги, тянет того обратно. Спиной к чужой груди, в цепкие руки и хриплым выдохом в чужой затылок.       – Еще, – просит он, перехватывая руками и продолжая сжимать.       – Ты слишком жадный, – фыркает Коуши, но остается.       Еще на несколько минут и еще раз проверяя свои ощущения. Пока ничего необычного – с Дайчи он тоже обнимался. Но Суга не соврал Ойкаве ни в слове и действительно готов увидеть в том больше, чем друга. Ему страшно представлять, что будет, если не получится, но это – те самые риски, на которые они оба идут с открытыми глазами. В конце концов, Ойкава – да не справится? Вот уж кого Суга никогда не списывал со счетов. Того даже физическая травма не смогла заставить бросить волейбол, а психологическая – не заставит потерять хоть часть своего природного обаяния. Коуши уверен в этом на все сто.       А еще знает, о чем напишет Дайчи в следующем письме. Вспоминая их тот давний разговор, он теперь может описать Савамуре ту улыбку, которой улыбается Ойкава после того, как наконец признался в своих чувствах.              ***       Суга все еще пишет, а Дайчи добирается до этих сообщений только в середине весны. В военном госпитале чужого государства и после того, как судьба окончательно перестала быть к нему благосклонной и превратилась в жестокую суку. За одним спецзаданием следует второе, третье и еще десяток – без передыха – как будто у Савамуры на лице написано, что ему терять нечего, и его можно смело записывать в отряд смертников. Ничего подобного даже и рядом не стояло! Но ему грех жаловаться – все ненужные мысли уносит первым же дуновением жаркого бриза, наполненного песком и солью. Первое и последнее – дальше у Дайчи только камни, выгоревшая на солнце трава и все тот же вездесущий песок. Хоть капля влаги в воздухе становится несбыточным желанием всего отряда, а о наступающей зиме, с ее холодом и снегом, благоразумно не вспоминают – не стоит себя понапрасну обнадеживать. Не стоит даже думать о чем-то отвлеченном – перед глазами должна быть только цель, а в долгосрочной перспективе – желание выжить. Вот и все, что теперь должно заботить Дайчи и еще несколько десятков таких же «сорвиголов», как и он.       А еще он должен переживать о том, что с ним нет связи. Мать наверняка переволнуется, Суга будет делать вид, что все в порядке, а Ойкава только раздраженно фыркнет, проклиная его последними словами за побег. Но Савамура уверен, что в конце концов они его поймут. Его и это его желание хоть как-то выжить с тяжелыми душевными травмами. Когда в тебя стреляют, жить хочется еще больше. И еще больше, когда они попадают в окружение, теряют сослуживцев или сдаются в плен…       У Дайчи нет ни сил, ни желания молиться, когда у него нож под горлом – он готов зубами выгрызать себе свободу и право на еще один шанс. И шанс ему этот предоставляют – начало весны он проводит в тесной подвальной камере в плену у местной оппозиции. Притворяющийся несмышленым «туристом-авантюристом», продолжающий молчать под любыми пытками и не перестающий радоваться жизни. Пусть его все еще считают вражеским наемником, пусть избивают и морят голодом, пусть вырезают на нем символы войны и ломают ноги – он все еще жив, и это самое главное. Грешным делом – лучше уж так, чем жить, пожираемым заживо собственным сердцем…       В редкие минуты возвращающегося сознания он даже успевает порадоваться без счастья и хмыкнуть без веселья – лучше так, чем быть один на один с предметом страсти и знать, что тебе никогда не ответят взаимностью. Там же еще и Ойкава будет – глумящийся, липнущий и сетующий на то, что Дайчи – кругом неудачник. Савамура, конечно же, утрирует и нечасто был такого плохого мнения о Тоору, но прекрасно знает, на что тот горазд. Лучше так, чем попусту себя жалеть, на пару с Дурокавой.       А однажды он просыпается в движущемся грузовике. Со вспышками боли перед глазами и лицом командира – вот чего он желал и чего добился – он все еще не собирается сдаваться. Следующее пробуждение уже в госпитале – в мирном городке, с гудящей головой и разбредающимися от наркоза мыслями. Доктора говорят, что сделали все возможное для его ног, но Дайчи снова не обнадеживается: вывих на правой заживет достаточно быстро, а вот от серьезного перелома с осложнениями на левой он не так-то легко оправится. Скорее всего из больницы его сразу же вышлют домой. Савамура вздыхает про себя и сосредотачивается – пора подумать о том, что делать дальше. Пора снова себя спросить: а теперь-то он сможет выдержать? После месяца на голодном пайке, в крови, грязи и боли – кажется, он сможет и не такое. Побывав в неметафорическом Аду – муки душевные больше не так страшны. Даже если он и рад остаться здесь – в песке и камне с автоматом в руках, но его судьба снова выпускает из сарая самую большую свинью, и Дайчи смиряется.       Смиряется. Читает письма Суги, перепроверяя собственные реакции, и наконец-то может ответить другу. Написать, что выстоял, пережил, выстрадал все, что только можно. Что скоро вернется – искалеченный, но нашедший в боли то спасение, которого никогда бы не обрел, оставшись в Токио – наедине с собственными чувствами. Суга плачет вместе с ним, набирая ответ. Сочувствует, ругает, но не может не радоваться скорой встрече. Обещает приехать за ним в аэропорт, лично доставить матери и ни на шаг не отходить от него, когда Савамура попадет на прием к хирургам и травматологам в его больнице. Суга выспрашивает все подробности о травмах и клянется с живого него не слезть, пока Дайчи не поправится. Савамура и плачет, и смеется – вот тут-то Сугавара будет как никогда категоричен.       А еще Коуши просит больше ни с кем из общих знакомых не связываться – раз уж Дайчи все равно скоро возвращается, то стоит устроить сюрприз. Ага, Ойкаве. Савамура скептически хмыкает про себя – хвастать ему нечем, и он бы с удовольствием вернулся не в Токио, а на другой конец страны – он еще полгода будет проходить реабилитацию, а это – довольно жалкое зрелище. Но он не спорит – он обязан и перед матерью, и перед Сугой. Да и инвалидом он не останется, и подписать новый контракт всегда успеет. Было бы желание. Но желание-то у Дайчи всегда при себе. С недавних пор всего лишь одно-единственное.              ***       Терпкий аромат просачивается в приоткрытые окна, и Дайчи снова вдыхает эту смесь цветов и смога. Как будто и месяца не прошло с тех пор, как он здесь поселился – опять весна, опять вишневые и грушевые деревья, опять площадка под окнами и детский смех в вечернем мареве.       Савамура и рад бы выкинуть прошлый год из памяти и начать все заново, но не получится. Не с уже надоевшим костылем под мышкой и не с выгоревшей в песках душой.       Он философски вздыхает над кружкой чая и отгоняет бесполезные метания – так тоже неплохо. Не в нескольких футах под землей – большего и не надо. Да и времени на прокрастинацию нет – стоит всеми силами взяться за здоровье.       Суга, как обещал, встретил в аэропорту, несколько дней пробыл вместе с ним в Мияги, а потом вернулся на работу и к Ойкаве. Про Тоору он рассказывает во всех подробностях: о том, как принимал решение, о том, как понемногу сходились и продолжают узнавать друг друга, о нелепых разговорах и нелепых свиданиях, в которых Ойкава – полный ноль. Суга смеется и выглядит по-настоящему счастливым. Все еще немного озабоченным, но без непоправимой тоски в глазах. Савамура греется в этой его радости, как в весеннем солнце, и тоже не собирается снова погружаться в депрессию. Даже когда Коуши вскользь говорит о Куроо. Вскользь – и только о том, что тот ему должен. Дайчи вскидывает брови, но Сугавара непреклонен – он все еще намерен устроить праздничную сюрприз-вечеринку на ближайшей игре. Савамура же почти досадует – Ойкава кинется на него с кулаками, и будет не вечеринка, а побоище. Коуши стоит на своем, и Дайчи смиряется – вот с Асахи, Ноей и Кетани он встретится с куда большим удовольствием.       У матери он проводит неделю: после всех заслуженных подзатыльников, слез и тяжелых разговоров она наотрез отказывается понимать и принимать другое решение – больше никакой службы. И Дайчи не собирается спорить прямо сейчас, но через неделю перебирается в Токио – ближе к клинике и врачам, и под бдительное «крыло» Суги. Даже в ту же самую квартиру – Коуши сам созванивался с арендодателем – ему, живущему в паре кварталов от облюбованной площадки, будет проще всего присматривать за Савамурой. И тот опять не спорит. Ни по поводу места жительства, ни по поводу врачей и курса реабилитации – сеансы физиотерапии ежедневны, а Коуши бывает у него каждые два дня.       Дайчи выдыхает, позволяет себе немного порефлексировать и снова собирается с духом. Что ж, все действительно не так уж плохо: самую страшную боль он уже пережил, снова существовать научился, а как сможет справляться дальше, покажет новая встреча с Куроо. Суга и Ойкава планируют игру на ближайшую субботу, но и вечер пятницы у Дайчи оказывается «насыщенным».       В лучах закатного солнца Савамура хромает на осторожный стук в дверь, а на пороге обнаруживает Тетсуро. Вскидывает брови в удивлении, задерживает дыхание, но внутри больше ничего не обмирает и не рушится. Не дрожит, не наполняется эйфорией и не болит. Дайчи успевает поздравить себя с первым успешным «излечением» от одной из хворей, а Куроо, застывший поначалу с открытым ртом, вдруг вздрагивает и еле выдыхает:       – Савамура….       Следом за выдохом летит кулак в зубы, и Дайчи неловко переступает со здоровой ноги на больную. Предсказуемо морщится и хватается за стену, но Тетсуро успевает шагнуть вперед и удерживает его за предплечье. Хмурится, сцепляет зубы, а от его пальцев наверняка останутся синяки, и теперь рычит громко и угрожающе.       – Савамура! Я тебя убью!       – И тебе здравствуй, – Дайчи отлипает от стены, находит равновесие и снова морщится, вытирая кровь с разбитой губы. – Проходи, присаживайся, и с чего бы вдруг?       Куроо тяжело дышит, но идет по пятам, когда Дайчи направляется на кухню. Признаться, он ожидал чего-то подобного: гнева, крика и, наверняка, кулака – после тех скупых слов Коуши в письмах. Если Ойкава ему так все преподнес, то у Куроо есть все права ненавидеть. Даже если у Дайчи и мысли никогда подобной не было – давить на жалость своим мнимым «героизмом». Он бы, наоборот, посчитал себя романтиком, а вот для Тетсуро это выглядит точно так же, как и для Ойкавы – побегом, самоуничижением и симуляцией. И Дайчи не знает, стоит ли разубеждать в этом их обоих – ему теперь уже почти все равно. Он это уже почти пережил.       – С того, что только так в твою дурную голову больше не придет подобный идиотизм со службой! – Куроо продолжает гневаться, стискивает кулаки, и Савамура оставляет между ними стол – чтобы было за что хвататься, если снова кинется.       – «Идиотизм», значит… Ха, – Дайчи фыркает, откидывается на спинку стула и облизывает разбитую губу. Снова проверяет себя – смотрит в лицо Куроо без страха и без единой паскудной мысли. – С моей стороны это выглядит по-другому.       – И как же? – Тетсуро делает еще шаг вперед, но складывает руки на груди – защищаясь и одновременно сдерживаясь.       – Я со своей жизнью волен делать, что хочу. А если ты посчитал себя причиной, то ошибся. Все это я сделал только ради себя, – Савамура отвечает строго и без капли сомнения – все так и есть.       – Значит, ради себя, говоришь,– повторяет за ним Куроо недобрым голосом, приближается и поднимает Дайчи за грудки. – И на то, что я тебе отказал, тебе абсолютно плевать.       Он не спрашивает, но снова злобно шипит в чужое лицо. А потом склоняется к губам Дайчи и впивается резким болезненным поцелуем-укусом. Дайчи вздрагивает и от неожиданности, и от боли, и от моментальной горячей вспышки в груди и на щеках.       – Себе-то хоть не ври… – Тетсуро отстраняет его, смотрит с вызовом и опускает руки.       И вот на это Савамуре нечем парировать. Даже если он смирился, перегорел, выстрадал все, что можно, это не значит, что он забыл. Что он не хочет, не может, не думает даже тогда, когда уже давным-давно ни на что не надеется. И он молчит, а Куроо медленно уходит, бросив на пороге кухни едкое:       – Если ты хотел, чтобы я тебя возненавидел, ты этого добился. Я тебя ненавижу, Савамура.       – Я тебя – сильнее, – тихо отвечает Дайчи мертвым голосом, а Тетсуро больше не оглядывается.       От хлопка двери он вздрагивает и осторожно усаживается обратно за стол. Вытягивает больную ногу, чувствуя раскаленные иглы в операционных швах, сжимает зубы и концентрируется на уже привычных мучениях, а не на новых. Не на чужой ненависти – он ее никогда не хотел, но успев возненавидеть сам, не спешит корить Куроо за это. Если бы не глупое-глупое сердце Дайчи, если бы не великолепный-харизматичный-обалденный Тетсуро, если бы не их характеры, сила воли или величина упрямства ничего бы этого не было. Точнее, все было бы наоборот – без гнева, боли и ненависти. Без развороченной грудной клетки, без вывернутого наизнанку сознания, без сломанных ног и поцелуев без капли жалости.       Все было бы в полном порядке, если бы одержимость Дайчи не пожирала их обоих заживо.       Савамура вздыхает, недолго массирует затылок, а потом достает бутылку виски. Плещет на дно и отказывается от вечерней порции таблеток. А потом набирает Сугу.       – В этом была идея? – просто спрашивает он вместо приветствия.       – Дайчи… Как прошло? – но Коуши уже по голосу слышит, что плохо.       – В том, чтобы довести его до ручки и дать на мне сорваться? Знаешь, абсолютно не помогло, – продолжает тот.       – Дайчи, только не пей, – предупреждает Суга.       – Уже, – усмехается Савамура и салютует бокалом в пустоту – он больше и не собирался.       – Я приду, – Сугавара тут же поднимается на ноги, чем-то шуршит в трубку, но Савамура его останавливает.       – Куда на ночь глядя? Завтра же увидимся, Коуши, – он медленно выдыхает и закрывает глаза. – Завтра мы оба будем в порядке.       – Дайчи… – Суге тоже только вздыхать и остается.       – Только Ойкаву покрепче держи – мне уже сегодня перепало по зубам, – фыркает Савамура, и друг тут же злится.       – Они считают, что в своем праве, а ты не сделал ничего, чтобы их в этом разубедить.       – Наоборот – я сделал слишком много, поэтому теперь огребаю, – смеется Дайчи, выпуская стресс. – Но знаешь… отчасти даже стало легче.       – Уверен? – сомневается Суга. – После того, что вы оба сделали, вы это заслужили.       – Да, знали бы, где упадем… – бесполезно сейчас сожалеть. Дайчи вообще ни о чем жалеть не собирается. И безумно рад, что Коуши никогда не заразится его «дурным примером» – тот был самым здравомыслящим человеком на планете.       – Определенно, – соглашается Суга и предупреждает. – Но мы все равно с тобой об этом потом поговорим.       – И даже, наверное, не раз, – вторит ему Савамура, подозревая, что так и будет. Не факт только, что от этого будет какой-то прок.– До завтра?       – Спокойной ночи, – отвечает Коуши с сомнением, и Дайчи тут же жалеет о звонке – ну какая теперь «спокойная ночь»? Мало того, что сам не выспится, так и Сугу снова заставил волноваться…       Вот только не мог он иначе. Они оба должны знать, к чему готовиться завтра. Какой реакции ждать и как себя вести. Потому что Савамура уверен, что Куроо обязательно, назло и ему, и Суге, и Ойкаве, появится на площадке, а Тоору действительно может полезть с кулаками.       Ойкава и лезет. Но с объятиями. Вскрикнув и зло, и обиженно, и почти со слезами: «Савамура!», кидается обниматься, а не бить морду, и Дайчи смеется вместе с Энношитой, Ноей, Танакой и Мацумаки, похлопывая Дурокаву по спине – вот уж неженка. Тоору отстраняется, заглядывает в глаза, и Дайчи отвечает на все его «восторги» кивком и теплой улыбкой. Крепко сжимает плечо, а Ойкава, проникнувшись и как будто получивший благословение свыше, тут же возвращается к Сугаваре.       – Ты обещал! – снова восклицает Тоору, а следом за объятиями дарит Коуши крепкий поцелуй в губы.       А Дайчи уже на ногах не может стоять от смеха. Серьезно? Дурокава ждал его разрешения? Не поверит он ни за что! Все это – только причуды самого Тоору. Его решения и инициатива. Только он властен над своей судьбой и только он может сделать себя счастливым. Савамура и завидует белой завистью, и тут же одергивает себя – Ойкаве просто повезло. Но теперь уже ничто не сможет его остановить. Даже Куроо и Кетани, что на пару недовольно кривятся.       – Ойкава, меня сейчас стошнит, – бросает Кентаро, а тот оглядывается на них и тянет елейным голосом.       – Завидуйте молча, – тут же отхватывает шутливую затрещину от смущенного Суги, но ничуть не обижается. Наоборот – светится от счастья еще больше.       Дайчи даже щурится на него и солнце, а потом уверенно пожимает ладонь подошедшего Кетани. Все теперь будет в порядке. Все теперь будет так, как и должно было быть. Кто-то теряет, а кто-то находит. Кто-то любит, кто-то ненавидит. Кто-то живет и умирает одновременно. У каждого из них свой путь.       И все возвращается на свои места: они играют, смеются, фолят, падают и поднимаются. Дайчи судит со скамейки, отводит взгляд уже не через силу, не думает ни о чем отвлеченном и совершенно не возражает, когда «праздничная вечеринка» по случаю его возвращения опять перебирается в его квартиру. На этот раз – без глупых игр с компрометирующими вопросами или действиями. Но, конечно же, с требованиями рассказать, почему Дайчи молчал так долго.       Он и рассказывает: что может, что хочет и что от него хотят услышать. Без оправданий, но опять без намека на жалость – у военной службы свои «прелести». Его в один голос называют «адреналиновым наркоманом», и Дайчи с усмешкой соглашается – каждому по потребностям. Он, в свою очередь, не прочь послушать, как живут «здоровые люди». Но у большинства за это время ничего не изменилось. А может быть, кто-то и не хочет говорить об этом во всеуслышание. Например, Кетани, что остается, когда все уходят. Остается под подозрительным взглядом Ойкавы и демонстративно пренебрежительным – Куроо – и только снова фыркает себе под нос. А на кухне принимает поданую бутылку пива, и после большого глотка спрашивает уже без экивоков.       – Как оно? И теперь, Савамура, давай без этих дебильных улыбочек, на которые поведется только такой идиот, как Ойкава, – Кентаро смотрит строго, но не волнуется о нем, как тот же Тоору – просто хочет знать правду. Ту, что без прикрас.       – А все так и есть, – но Дайчи и не собирался лгать или увиливать – все так и было. И улыбается он этой неожиданной заботе Кетани, а не притворяясь – действительно неожиданно, но весьма приятно. – Все это я уже успел переварить, и помощь психолога даже не понадобилась.       Кентаро поднимает бровь, и Савамура поясняет:       – Мы проходим тестирования, как до, так и по возвращении.       – Я не это имел в виду, – тот качает головой и снова пьет.       – Ты и не конкретизировал, – Дайчи пожимает плечами, готовит себе кофе, но когда Кентаро в ответ тяжело молчит, решает больше не тянуть за хвост – знает он, о чем спрашивает Кетани, только не знает, что сказать, чтобы тот поверил. – Но со мной действительно все в порядке. Во всех аспектах. Полгода реабилитации, и травма заживет без следа. И я, как ты знаешь, больше не трушу.       Он присаживается за стол, устав стоять, видит, что Кетани собирается спорить, и тут же его останавливает:       – И ни от чего, и ни от кого больше не собираюсь бежать, как мне уже попеняли. Можешь, как и все, принять это за эскапизм, но для меня это – только работа.       – И ты планируешь на нее вернуться? – Кетани спрашивает без интереса, и Савамура отвечает спокойно.       – Может быть. Еще не решил.       – А что по этому поводу думает «кошак»? – а вот теперь Кентаро не скрывает любопытства, а Дайчи снова приторно, но искренне улыбается.       – А его это не касается никаким боком.       – Ну-ну, – фыркает Кетани и отвечает на оскал. – Тогда я остаюсь с ночевкой.       – Да Бога ради, – Савамура смеется и без единой задней мысли идет доставать гостевой футон.       А Кентаро демонстративно запирает входную дверь, комментируя свои действия с новой ухмылкой:       – Это, чтобы «тот, кого не касается» не примчался устраивать разборки.       Савамура возводит «очи горе» и отказывается верить в то, что так и будет. Они уже все выяснили. Они уже больше ничего никому не должны. Единственное, что волнует Дайчи, так это:       – А что скажет Энношита?       – Энношита поймет, – Кентаро уже вовсю сопит в выданную подушку, сонно ворча. – Наши квартиры затопило из-за лопнувшей трубы, и пока идет ремонт, он вернулся к родителям, а я «столуюсь» по друганам. Так что, Савамура, завтра приду с вещами…       На этих словах Кентаро окончательно вырубается, но Дайчи и не думал его прогонять – сказал бы сразу, никто ведь и не отказывается. Никто ведь и не возражает против компании. Даже если Кетани опять соберется что-нибудь проверять.              ***       Савамура возвращается, и все как будто становится на свои места. Как будто Куроо наконец побывал у стоматолога, и расшатанный зуб больше не болит. Как будто слабые подземные толчки прекратились вовсе, и город перестало лихорадить паникой. Как будто выкипающую кастрюлю наконец сняли с плиты, и больше ничто не угрожает ни испорченным ужином, ни пожаром. Как будто ничего этого не было: ни зуба, ни землетрясения, ни кастрюли, ни признания, ни побега от него же… Черта с два! Было. И Куроо не знает, как Савамура смог это пережить, потому что сам Тетсуро – не может. С той самой встречи с пьяным Ойкавой в баре. С его злых обвинений непонятно в чем и глухой боли, с которой они были сказаны.       Дурокава все-таки добивается своего – Тетсуро оглядывается назад, походя анализирует и больше не может воспринимать это так, как просил Дайчи: «замяли и забыли». Забыть об этом невозможно. Не обращать внимания – тем более. Куроо оглядывается и понимает, что, да, это никакая не «блажь», а самая настоящая любовь – с первого взгляда и безответная – в лучших традициях бульварных романов. Куроо хочется схватиться за голову и побиться ею же о стену, но он вспоминает дальше – Ойкава обвиняет его в том, что именно из-за него Дайчи подписывает контракт – получив отказ и героически решив расстаться с жизнью без любви. А не много ли Ойкава на себя берет? Это было решением Савамуры – Куроо вообще ни о чем не спрашивали! Так что, не пошел бы он? Не пошли бы они все с этой своей «Птичкой»?! Которая представляется, накручивает, занимается самобичеванием и действительно делает Тетсуро виноватым во всем! Чертов эгоистичный паникер!       И вот на этом мысли Куроо останавливаются: ему действительно не за что себя винить. Теперь можно только мандражировать и злиться – мечтать о том, что и в каких выражениях он скажет этому придурку Савамуре, когда тот выйдет на связь. Но тот молчит – месяц, другой, третий. Молчат Суга и, что уже неудивительно, Ойкава. И Тетсуро начинает медленно сходить с ума. Выкипать, как та самая кастрюля. И чем дольше «абонент» недоступен, тем отчетливее Куроо кажется, что первым делом он решится на убийство, а не на разговор.       К новогодним праздникам он уже готов сорваться даже на Кенму, но тот выслушивает все гневные излияния молча, а потом повторяет прописную истину: Куроо – идиот. И особенно тогда, когда пытается переключиться и завести отношения с новой секретаршей своего главреда. Ничего у него не получится. Не тогда, когда в голове теперь один только Дайчи. Это же он повторяет и через месяц бесплотных попыток и скучных свиданий, и с ним же соглашается Акааши – этот «клин» не вышибить его жалким подобием. Кейджи даже позволяет себе смотреть с сочувствием, и только вернувшийся с выездных игр Бокуто не изменяет ни себе, ни другу. Хлопает по плечу, просит своего «бро» «не париться» и тут же прилипает к демонстративно отвернувшемуся Акааши. Куроо намеревается так и поступить, игнорируя как чужую ветреность, так и чужое сожаление. Вот они-то на его месте вряд ли когда-нибудь будут, так что Тетсуро старается изо всех сил.       Даже тогда, когда у него предсказуемо ничего не получается. Под сердцем свербит, сознание чешется, бессонница и кошмары свивают из его нервов комок, размером с волейбольный мяч, а в руках поселяется нервный тремор. И вот это все еще и при участии юродствующего Ойкавы, который завуалированно, намеками, глумится теперь каждую игру, и Сугавара когда останавливает его, когда – нет. И Тетсуро может только продолжать злиться, огрызаться в ответ, платить той же монетой и ждать. Ждать, ждать, ждать, когда же Савамура вернется. Когда посмеет хотя бы раз ответить на звонок или сообщение. Ждать и продолжать сходить с ума от ненависти и неизвестности.       И Савамура возвращается. Коуши зачем-то переносит запланированную игру с субботы на пятницу, и пишет об этом Куроо, но как только тот оказывается на площадке, поднимает взгляд на окна, в которых уже уйму месяцев не горит свет, все сразу же становится понятно. Пружина внутри Куроо напрягается до предела и уже готова выстрелить – Сугавара выиграл пари и в своем праве просить снисхождения, но только никто не говорил, что Дайчи его получит. Куроо скажет ему абсолютно все, что хотел. А все, что наболело, подтвердит еще и ударом по наглому рту. Который сначала смеет в чем-либо признаваться, потом просить не принимать «близко к сердцу», а потом врать о том, что боль была не настолько сильна. Не была бы, Савамура и дальше охранял бы моделей, а не уезжал бы в тур с путевкой на тот свет.       Тетсуро противно до тошноты от этого лицемерия, вранья и бравады. Тетсуро ненавидит Дайчи до красных пятен перед глазами за румянец на щеках и жаркий выдох в губы – кого и в чем он снова пытается уверить?! Тетсуро до боли обидно от того, что на нем снова чужая вина и ответственность. И еще хуже ему от абсолютно беззаботной улыбки Савамуры на следующий день – Куроо не собирался сдаваться и никогда этого не сделает, а Дайчи смеет смеяться над Ойкавой как ни в чем ни бывало, приглашает в гости и рассказывает о службе, переделках и травме без капли сожалений. А потом еще демонстративно остается с «бешенным Псом» наедине…       Куроо плюет от досады, отстает от группы и возвращается на площадку. Курит полчаса, час, полтора, наблюдая, как гаснет свет в чужих окнах, а из подъезда так никто и не выходит. На втором часу у него заканчиваются сигареты и выдержка – он выбрасывает смятую пачку в урну и уходит домой. Это значит, так Савамура «смиряется»? Ну-ну. Посмотрим, что у него выйдет. Куроо тоже может играть в эту игру.       Может, вот только у него снова ничего не получается. И через неделю, и через две Ойкава отвратительно счастлив, обжимаясь с Сугаварой у всех на виду. Опять без капли смущения и с повторной просьбой не завидовать ему слишком громко и не портить ни свою, ни чужую карму проклятиями. А Кетани приносит с собой несколько бутылок воды на всех по случаю жаркой погоды, а свою – обязательно делит с Дайчи. Ойкава снова пускается в восторги и подначивания, а Савамура выглядит, как наевшийся до отвала кот. Как будто Кетани не только кормит его блюдами из своего ресторана, но и трахает ночами напролет – сытым во всех смыслах. Поэтому-то Тетсуро надолго и не хватает – спустя еще пару игр и предварительно убедившись, что Кентаро ушел с Энношитой, он догоняет хромающую фигуру у подъезда и напрашивается на «пару слов». Савамура быстро прячет и удивление, и интерес, кивает и сосредотачивается. Чует уже, что и на этот раз разговор будет не из легких. Но это только благодаря ему Тетсуро может теперь только плеваться ядом, а что такое беззаботная радость не помнит уже почти целый год. И Дайчи должен за это ответить.       Должен ответить за истрепанные нервы, за этот чертов эмоциональный шантаж и манипуляции с чувствами. За бессонницу и нервный тремор по утрам. За истерики с Кенмой, за проблемы с эрекцией и за знакомство с ревностью. За перевернутую с ног на голову жизнь, предынфарктное состояние и дыру в душе, которую может занять теперь только он сам…       Куроо идет следом за Савамурой на кухню, и когда тот предлагает холодный чай, роясь в холодильнике и отставив в сторону трость, справедливо боится, что снова даст волю кулакам. Поэтому подходит ближе и обнимает со спины, сжимая и руки, и зубы. Дайчи медленно выпрямляется, а потом замирает, с трудом выдыхая.       – Куроо… – но зовет без страха, без надежды, без ненависти – ну кого он все еще пытается обмануть? Какого черта Куроо – все еще виновен во всех грехах?       – Черт с тобой, Савамура, давай попробуем, – выдыхает Тетсуро в чужой затылок – Дайчи пахнет солнцем, немного городской пылью и первой скошенной травой на газонах.       – Это одолжение? – плечи под его руками каменеют, а голос в грудной клетке вибрирует и ломается.       – Нет, но ты меня вынудил, – отвечает Тетсуро, потираясь о чужие короткие волоски над шеей.       – Вынудил изменить свое мнение? – Савамура все еще переспрашивает, не веря, и Тетсуро снова чертыхается.       – Не заставляй меня объяснять очевидное, Савамура, – он отпускает его из хватки, чешет свербящий нос и, не сдержавшись, чихает.       – Будь здоров, – на автомате говорит Дайчи, и вот теперь его голос садится – утихает, тускнеет, теряет выражение, пока мозг пытается осознать услышанное.       – И ты не кашляй, – фыркает Тетсуро и уже собирается и дальше распекать этого чертового манипулятора, как его прерывают самым наглым образом – телефонным звонком. С самой идиотской мелодией в качестве рингтона, которую когда-либо слышал Куроо.       Савамура даже не смотрит на экран, принимая вызов, молча слушает чужой восторженный треп, а потом краснеет как помидор. И от злости, и от смущения, потому что в трубке – Ойкава, который как обычно на своей «волне» и смеет советовать не забывать о смазке и презервативах. И Куроо не собирается слушать этот треп точно так же, как и Савамура – перехватывает чужое запястье, давит на «отбой», но руку с телефоном продолжает держать перед лицом Дайчи.       – Кстати, об этом… – и вот теперь тот позволяет себе вспышку страха в глазах, а румянец ползет даже на шею. Куроо не позволяет себе умилиться, потому что это – ни разу не красиво, и терпеливо настаивает: – Не дай Бог тебе, Савамура, еще хоть раз не ответить на мой звонок – все твои травмы будут царапинами в сравнении.       – Даже так? – Дайчи незаметно сглатывает и все еще пытается храбриться, но Куроо пришел сюда с ультиматумом и возражений слушать не станет.       – Только если ты все еще хочешь жить и умеешь справляться с чужими паническими атаками, – подтверждает Тетсуро, и Савамура заглядывает в его глаза, смотрит долго, но все же кивает, соглашаясь с первым требованием. А вот второе будет с оговоркой.       – А вот насчет презервативов и смазки, – Дайчи закрывается наглухо, но и Куроо не намерен поднимать эту тему больше одного раза. – Я надеюсь, вы с Кетани не успели извести их все?       Теперь и выдержка Савамуры заканчивается – он толкает Тетсуро в плечо, срывается и сам начинает рычать.       – Сколько можно приплетать сюда Кентаро?! Сколько можно продолжать этот спектакль?! Он просто жил у меня, пока в его квартире делали ремонт, и ничего более! Между нами вообще никогда ничего не было и не будет!       – Рад за вас, – обрывает его Куроо. – Даже не представляешь, насколько.       – Куроо, хватит! – Дайчи готов его ударить – у него и так голова идет кругом ото всех этих неожиданных инсинуаций. – Или прямо скажи, зачем тебе моя личная жизнь понадобилась, или я напомню тебе, что все еще тебя ненавижу.       – Ты уже это сделал, – тихо отвечает Куроо, успокаиваясь, и снова шагает непозволительно близко. А потом добивает его же словами: – Но все дело в том, что ты заставил ненавидеть тебя еще сильнее…       Он снова утыкается в чужое плечо, склоняя голову и считая секунды – когда же до Савамуры дойдет. Когда он снова вызверится или сдастся уже, принимая чужой ультиматум. Хватает его на 20 секунд – потом он медленно поднимает руки и притягивает Куроо ближе.       – Если это такая шутка… – стонет он в чужую футболку, нервно переступает с ноги на ногу, и Тетсуро фыркает.       – Какие уж тут шутки, – он отодвигает Савамуру от себя, а потом усаживает на удачно подвернувшийся стол – в самый раз для поцелуев. – Я намерен извести твои запасы в первую же неделю…       Он объявляет свое последнее условие, и согласие Дайчи уже выстанывает в его рот. Жадно, жарко, наконец дорвавшись до так долго и отчаянно желаемого. И Тетсуро тонет в этой страсти – стоило ли упираться и отказываться? Стоило ли им обоим возводить все это в степень? А все потому, что – два идиота, под стать Ойкаве – не смогли принять ни признание, ни отказ. Но – два счастливых идиота, когда через кровь, боль, слезы, бессонницу, кошмары и сломанные ноги наконец-то могут это сделать. Не мытьем, так катанием.              ***       Такой мягкий, такой теплый, такой нежный… Ойкава просто в восторге оттого, насколько Коуши совершенен в его руках. Насколько правилен и идеален. Ни в чем не уступает ему. Тоору не устает хвалить себя за сделанный когда-то выбор – пусть спонтанный, неосознанный, под давлением, но безошибочный. Ойкава не зря всех их видел насквозь – «курица-наседка» в этой «стае» была самой верной партией для него. Не кто-то, кого бы Тоору пришлось тащить до своего уровня, о ком пришлось бы волноваться и заботиться – Сугавара был непоколебим в любых жизненных перипетиях. Более того, у него всегда был неисчерпаемый запас сил и энергии справляться с этими перипетиями. Абсолютно бездонный запас. И вот это подкупило Ойкаву в первую очередь. Во вторую – конечно же, то, что он никогда не будет сравнивать себя с Коуши. А значит – никакой зависти и комплексов. Это же все равно, что завидовать солнцу – оно сверкает ярче самого Тоору, и он с этим ничего не сможет сделать. Да и не захочет, чтобы не остаться слепым.       И вот тогда выбор стал однозначным. Тогда, во вторую случайную встречу, когда Суга оказывается не в то время и не в том месте. Ойкава же только-только пережил свой первый и последний пьяный поцелуй с лучшим другом. В запале, в растрепанных чувствах, не в силах описать словами, насколько Хаджиме ему дорог. Был и будет. Не в силах рассказать о том, что терпения у Ива-чана столько же, сколько выдержки у Сугавары и сияния у солнца. И Тоору благодарен ему за это вечное терпение, крепкое плечо и дружеский подзатыльник в самое сложное для него время. И в самое обычное – незыблемый столп, что всегда будет подпирать постоянно раскачивающийся мир Ойкавы. Вот только кроме своего плеча, друг никогда бы не смог дать ему ни остальное тело, ни сердце, ни душу, а Тоору не привык довольствоваться малым – только все и сразу. И поэтому больно – забрав так много, он не имеет права просить о еще большем, обо всем остальном. Мир Ойкавы никогда не сможет разрушиться на таком монолитном «фундаменте», но он навсегда останется неполноценным, «недостроенным». И именно в этот момент появляется Сугавара…       Рядом с ним он чувствует не только надежный пол под ногами, но и стены и потолок. Коуши привносит жизнь в его мир, делает его красочным и ярким – как будто накрывает огромным крылом, и больше никакие невзгоды не смогут огорчить Ойкаву и причинить ему боль. Поправка: кроме одной. «Невзгода» эта носит имя Савамуры Дайчи, и сколько бы они с Коуши ни прикидывались лучшими друзьями, а вот Тоору прекрасно знает, что можно испытывать к другу еще и помимо прочего. И это злит – только-только он смог прийти в себя, это настораживает – подозрения копятся как снежный ком, и это заставляет прилипнуть к Савамуре и проверить – он готов вступить в кровопролитную схватку, не желая делиться. Но пока он бегает и проверяет, неожиданно для самого себя, успевает к Дайчи проникнуться. Хотя бы потому, что Савамура слишком похож на Хаджиме – количеством силы воли. Сколько бы Тоору ни юродствовал, глумился и подстрекал, тот остается незыблемым, под контролем и равнодушным к чужим манипуляциям. И это нисколько не проливает свет на его истинное отношение к Суге. Как и того – к нему. Действительно – крепкая семья, а Ойкава не может не сомневаться: есть ли у этих «родителей» еще и плотские отношения? И если по Суге определить невозможно, то Дайчи дает слабину и приоткрывается – в его сознании брешь, вот только кто ее проделал, Тоору так и не успевает выяснить.       Мытарства со школой заканчиваются, начинаются с университетом. Ойкаве прямо сейчас немного не до неразделенных чувств. Даже если они и в приоритете. А потом еще больше не до них – травма отнимает волейбол и соревнования, а Савамура оказывается не в каком-нибудь политехе, а у черта на рогах, где железная дисциплина, муштра уставов, военная подготовка и перспектива объездить весь мир, пользуясь услугами только одного «туроператора». Который, кстати, билеты на тот свет тоже продавал. И вот теперь Ойкава считает свой интерес не просто неуместным, а почти кощунственным. Все равно, что выбирать, кого любишь больше: маму или папу. Тоору могли считать кем угодно – лично он считал, что совершенен – но он никогда не позволил бы себе подобной черствости и бестактности. Сугавара же думать ни о ком не сможет, переживая, как там его «правая рука», и не отрубили ли ее. А Тоору не сможет ничего сделать, страшась, что весь его «дом» вот-вот рухнет. Единственное, на чем он настоял – это на играх, когда смог поправиться и не утерпев любопытствующего зуда – насколько велики трещины в его стенах.       И он играл. Проверял, присматривался, прокрастинировал и рефлексировал. Иногда задумывался об эскапизме, но забыть не получалось ни на минуту. И даже не хотелось, если быть уж совсем откровенным. И вот поэтому, когда Савамура вернулся, солнце Тоору снова выглянуло из-за туч. И даже пригрело – оказывается «брешь» Дайчи была не по вине Суги. Ойкава поначалу не верит, проверяет, перепроверяет, а потом выясняет на раз. Надо же, Куроо… Ему справедливо кажется, что это – кусок больше, чем Савамура сможет проглотить. Откусить и прожевать – Дайчи, даже при всем его великолепии, посредственен. При всей своей силе – обычен. Неудивительно, что Куроо – ни сном, ни духом. А потом до Ойкавы опять неожиданно доходит – не обычен, а сверхнеобычен – Савамура же возвел это в такую степень, что справляться с ее масштабами пришлось аж в гарнизонах, на территории военных действий и с автоматом в зубах. Никогда бы Ойкава не подумал, что сердце Дайчи настолько большое.       И уж точно никогда бы не подумал, что со всем этим багажом из силы воли, «рыцарства» и отваги, Савамура бросит его один на один с собственными чувствами. Пол под его ногами уходит в «горячую точку», начиная гореть, а Ойкава не верит, что Куроо не смог оценить. Ничего – ни этого сердца, ни этого чувства. И ему снова и больно, и противно, а во внутреннем мире – сквозняки по щелям, размером с палец. И он под ними зябнет, простужается и лихорадит в бреду. Поэтому и не сразу понимает, где совершил ошибку…       Но милый, добрый, всепонимающий и всепрощающий Суга снова оказывается незыблемым. Правильным и совершенным. И Ойкава готов ждать сколько угодно, хоть до Второго пришествия, когда, а не если, его мир снова станет полноценным. Ярким и красочным. Поэтому он злорадствует над Куроо, пеняя на простые истины, а Сугу холит и лелеет – теперь уже сколько угодно и до самого конца. Открывая новые грани, узнавая в мелочах и притираясь всем телом. И уж точно не может не оценить задумку с Тетсуро – будет жестко, больно и до крови. Но теперь – искренне и до самого последнего вздоха. Точно так же, как и у него с Коуши.       – Тоору… хватит, – Суга устало стонет сквозь улыбку на губах, а Ойкава и не думал мучить его дольше оговоренного. Разве что только одним последним поцелуем. Ну или не последним.       – Ты уже пенял на мою жадность – знал, на что шел, – Ойкава ластится носом к носу и совершенно не хочет менять положение тела – распластавшись по Сугаваре – самое удобное из мыслимых.       – А еще я знаю, что ты можешь быть терпеливым, – спорит Суга, и Тоору все-таки укладывается под боком.       – Идеальным, обаятельным, харизматичным, – продолжает он, и Коуши подхватывает.       – Раздражающим, жестоким, наглым, – и тут Ойкава не спорит – Суга шел на все с открытыми глазами и без розовых очков. И он кивает, а в ответ получает усмешку.       – А еще иногда тебя слишком много – ты правда думаешь, что без твоего звонка они бы не справились?       – Предпочитаю проверять опытным путем, а не строить предположения, – Ойкава заглядывает в чужие глаза без сомнений и зарабатывает легкий поцелуй в щеку.       – Еще и категоричный… – Суга устраивается поудобнее и засыпает в чужих руках, но и тут Тоору соглашается.       Он именно такой, какой есть. И именно таким Сугавара его принял. Ойкава не был бы самим собой, если бы всегда не хотел большего, но иногда ему кажется, что и уже имеющееся он может не объять. Как не сможет познать широту чужой души и глубину сердца. Но у него для этого теперь впереди долгая и счастливая жизнь, поэтому он ни за что не собирается останавливаться на одной только попытке.              ***       Дайчи задыхается. В чертовом смоге, ароматах груши и вишни, запахе Куроо. Его вкусе, цвете и звуке. Прямо там – усаженный на стол. А когда со стола они довольно быстро перебираются на кровать, то и вовсе теряет последнее желание шевелить легкими. Куроо раздевает и раздевается, и Савамура мигом вспоминает все свои подростковые и не очень, мокрые сны с участием Тетсуро – и рядом никогда не стояло. Потому что сейчас – лучше, больше, полно, ярче, вкуснее. Именно так, как всегда мечталось и грезилось, но было исполнимо с нулевой вероятностью. Не в этой жизни и не с ним.       Поэтому Дайчи так сложно поверить, принять, осознать. Вот только приходится – когда ты – зацелованный, вылизанный и стиснутый в чужих руках – сомнения испаряются, как шансы выжить в плену у террористов. И особенно тогда, когда Куроо раскатывает резинку по члену и смотрит, нависнув, весьма категорично.       – Савамура… – кажется, и он от открывшегося вида теряется, но находит в себе силы закончить интересующий прямо сейчас вопрос: – Есть ли еще что-то, о чем я должен знать?       А вот Дайчи уже с трудом заставляет свои мозги отзываться и реагировать на слишком сложные, неуместные и ненужные конфронтации.       – Поверь… То, как солдаты снимают напряжение, ты знать не хочешь… – и дернуло же Тетсуро спросить об этом вот так. Они же оба сейчас взорвутся. Сгорят и останутся пеплом.       – Вот еще и поэтому ты туда больше не вернешься… – Куроо рычит и со всей дури прихватывает плечо Дайчи зубами. И тот стонет и от боли, и от ярких вспышек эйфории и наслаждения. А пока привыкает к размеру внутри себя, терпеливо обещает:       – Учту твои пожелания…       – Чертов манипулятор, – выдыхает Тетсуро ему на ухо, и Савамура улыбается, лаская чужой затылок крепкими пальцами.       – Никто обратного и не говорил, – он подается навстречу, и Куроо принимает.       И отдает сторицей. И задыхается вместе с ним, и стонет, и снова воспламеняется. И Дайчи, может быть, и посетовал бы на то, что от теоретического «попробуем» они сразу перешли к практике, но не собирается жаловаться. Его устраивает абсолютно все. Но то, что Куроо сегодня к нему пришел, конечно же, больше.       Дареному коню в зубы не смотрят, но Савамура-то уже закален всеми водами и любым огнем. Он знает, что легко и просто не будет. Что, возможно, будет еще больше боли, много ругани, претензий и обид. Вот только он теперь со всем этим справится. И жалеть опять ни о чем не будет. Он будет отдавать и принимать. Больше, чем когда-либо мог и имел. И хотя бы раз, но сможет побыть счастливым.       Он не собирается давать Куроо никаких обещаний, не собирается манипулировать им и к чему-либо принуждать. Он отдает ему всего себя, до самой последней похабной мысли и самого мелкого шва на заживающей ноге – этого должно быть достаточно. Но даже если Тетсуро не сможет принять, от него он возьмет ровно столько же – каждую колкость, слетевшую с языка, каждую прядь невообразимой прически, каждую улыбку и стон. Каждое обвинение и признание. Этого ему хватит до конца всей его несуразной жизни.       Пусть она лишь в редкие моменты казалась ему раем – по большей части, чистилищем, где он снова и снова погрязал в своих грехах – но от этого он не станет ценить ее меньше. И уж точно не тогда, когда Куроо – рядом, со всеми своими бесами. Дайчи однажды влюбился раз и навсегда, но никогда не считал, что поступил неправильно. Все его чувства, надежды, мучения и чаяния стоили того. И теперь он постарается, чтобы и Куроо не о чем было жалеть. Савамура уверен, что это в его силах. Ведь сил у него теперь – немерено.              Конец