Просто будь рядом

      Соглашаться на предложение Артёма было ужасной идеей. Теперь он это понял. Не прошло, как говорится, и двух месяцев. С одним нюансом: они действительно прошли. И это были самые долгие два месяца в жизни Павла. Прямо-таки настоящее испытание на силу воли, которое он наверняка провалил бы, если бы не многолетняя закалка оной на службе. Столько времени жить с любимым человеком под одной крышей — проклятие в той же степени, что и благословение. Хотя было приятно вот так каждую ночь желать Артёму спокойных снов, а просыпаясь по утрам, видеть его взъерошенным, все еще немного сонным, с торчащими во все стороны черными прядями волос и иногда с забавно отпечатавшимся на колючей щеке следом подушки. Домашним, уютным, милым, кто бы там из неуверенности в себе ни порол чушь про то, что подобные характеристики не применимы к мужчинам. Таким, каким его до этого видела, наверное, только Анна. В подобные моменты Паше было особенно легко обмануться природой их отношений. Если бы не одно чертово «но»: просыпался он неизменно на этом гребаном диване, а не на второй половине кровати, как того капризно требовало его больше обычного изнывающее от такого Артёма сердце.       Каждое «доброе утро», срывающееся с его губ в начале дня, казалось ему незавершенным, недостаточно искренним. Слова хотелось подкрепить поцелуем — не в губы, так в щеку —, или хотя бы объятием, но все, что Павел смел себе позволить, ограничивалось улыбками. Одно приятно: Артём всегда улыбался ему в ответ. Может, не так широко, но от этого не менее тепло. И первое время этого даже было достаточно, правда. Рейнджер стал как-то поживее, потихоньку начал возобновлять общение с друзьями, чаще улыбаться и даже вспомнил, что умеет смеяться — это уже само по себе являлось для Павла наградой. Давало надежду, что желание Артёма со всем покончить если не отступило окончательно, то хотя бы поутихло, открыв его взору перспективы более заманчивые, чем смерть. А это уже что-то. В конце концов, очень долгое время надежда была всем, что у них оставалось. Оба, сами того не подозревая, надеялись, что тот, другой, все еще жив, не имея возможности как-либо это проверить. Эта спасительная мысль придавала сил, какой-то смысл тому, что ты до сих пор топчешь землю. Особенно Павлу, чьим смыслом долгое время было служение родине, что в итоге его предала. Но он нашел себе новый. В Артёме, который уже успел ему продемонстрировать, что происходит, когда этот самый смысл решает тебя покинуть. Так что теперь Морозов старался не воспринимать надежду как должное, будто бы в качестве слабого утешения. А также следить за тем, чтобы сам Артём больше не отказывался от нее так просто.       В остальном жизнь шла своим чередом, хотя ее размеренность все еще казалась Павлу чем-то жутко непривычным. Но скорее в приятном ключе. Если не брать в счет неопределенность на любовном фронте, впервые за очень долгое время Паша чувствовал покой. Какое-то ощущение принадлежности даже. Не то мнимое, что было на Красной Линии, где ты просто винтик в системе, которой на тебя наплевать, только бы работал и не задавал лишних вопросов. А прямо самое настоящее осознание нужности кому-то. Спартанцы практически стали ему новой семьей, что он не мог вообразить себе в самых смелых фантазиях еще в не столь далеком начале лета. Даже в ворчании наконец подуспокоившегося Алексея было что-то родное. Потому жаловаться, в общем, было не на что. Новые дома вырастали как грибы из-под земли после дождя, так что к наступлению холодов строительные работы почти гарантированно можно будет считать официально законченными; Крест все так же неустанно возился с отчего-то неисправным самогонным аппаратом, несмотря на то, что остальные ребята уже давно похоронили его детище, не без восхищения упорством механика подтрунивая над бессмысленностью этой возни, пока Павел с самым беспечным видом отсиживался в сторонке (неизменно рядом с Артёмом), не отпуская на этот счет никаких комментариев и тем самым вызывая у Чёрного некоторые подозрения, что тот не спешил озвучивать вслух; Саша как всегда выкуривал по шесть сигарет в день, а скучающий без дела Князь в своей неповторимой манере действовал Идиоту на нервы, привнося в непривычно размеренную жизнь спартанцев толику необходимого хаоса. Катастрофа всегда начиналась со слов «я тут подумал…», которые с некоторых пор Идиот сразу начал пресекать категоричным «нет», но вместо того, чтобы отбросить идею, Князь лишь возмущался: «я же еще ничего не сказал!».       «Зная тебя, Игорь», — отвечал ему не впечатленный Идиот, строго складывая руки на груди, — «это будет что-то опасное и потенциально травмирующее».       «Не в этот раз!» — с самодовольной ухмылкой заявлял Князь, Идиот все-таки сдавался перед его умоляющим взглядом, давая «добро» на очередную его «ужасно-веселую-Идиот-честное-слово» безумную идею, и после этого кто-нибудь обязательно оказывался в лазарете. Без каких-то серьезных увечий, к счастью, зато с веселыми воспоминаниями на годы вперед. Только по этой причине Идиот до сих пор раз за разом клевал на его удочку. Как-то даже сам Павел не удержался и ввязался в очередную авантюру Игоря. А потом весь вечер с широкой ухмылкой и без тени сожалений о своем решении выслушивал от Артёма нотации, пока тот, ворча о том, куда он вообще додумался лезть со своим незажившим ребром, самолично вызвался обработать свежие царапины на его лице с таким видом, будто рейнджер сам долгое время не был тем, кто первее всех набивался к Князю в напарники для осуществления очередной его затеи.       Артём был не первым, кто взял на себя заботу о ранах своего временного сожителя, поэтому Павел уже не испытывал прежней неловкости — лишь благодарность и неизменно разливающееся в груди тепло, что ощущалось раз в сто сильней пощипывания обработанных спиртом царапин. Никто из них уже не помнил, на какой день совместного проживания это произошло в первый раз. Просто в какой-то из вечеров Артём, уже намазав полученной от Кати травянистой жижей края раны, пытался совладать с бинтом одной рукой, упрямо отказываясь беспокоить Катю по таким, как он думал, пустякам. И Паша, некоторое время понаблюдав за этим печальным зрелищем, со вздохом вылез из-под одеяла, прошел к нему в спальню, сел рядом с замершим от удивления Артёмом на кровать так непроизвольно близко, что их бедра соприкасались друг с другом, и без лишних слов забрал у него из рук многострадальный бинт. Он просто хотел помочь, честное слово. Как тогда, в лагере бандитов. Артём ведь словил эту пулю за него, так что он всего лишь возвращал рейнджеру один из многочисленных долгов.       Где-то в таком духе Павел оправдывался перед подозрительно притихшим другом. Ни на секунду не поднимая взгляда от полоски ткани в руках. Мысленно. Как дурак, которым он себя отчетливо в этот момент почувствовал. Не учел ведь, что теперь все было несколько иначе. Они больше не находились в подвале, оборудованной одним моральным уродом в пыточную, над ними не сгущалась аура смертельной опасности, и не было необходимости отсчитывать каждую драгоценную секунду, что имелись у них в распоряжении для передышки. В таких обстоятельствах ты даже задней мыслью вряд ли задумаешься, что стоишь как-то слишком уж близко к предмету своего воздыхания. Или что ты слишком уж нежничаешь с ним, оказывая первую помощь. Ты просто делаешь и все, а когда с делом покончено, уже не до мыслей — надо хватать автомат и бежать на выручку товарищам. В спокойствии и безопасности дома, их дома, это ощущалось совсем по-другому.       Кажется, его руки тогда дрожали. Путались в простых завязках, словно вместо незамысловатого узелка для фиксации бинта от него требовалось сделать морской. В движении это, к счастью, не было заметно даже его собственным глазам, но руки-то тоже принадлежали ему, и вот их дрожь он буквально чувствовал. Так же, как мягкость и тепло Артёмовой кожи под пальцами. Как его громкое в полной тишине комнаты дыхание, неровное, должно быть, от боли, щекочущее его скулу в той опасной близости, в которой они оказались по его, Павла, собственной глупости. И вызванное этим копошение целого роя насекомых в его животе, в своей настойчивости проигрывающих разве что чему-то покрупнее и располагающемуся выше, что билось о стенки грудной клетки с намерением проломить ее изнутри и выбраться на свободу. Но самое главное: он чувствовал то, что в течение всей перевязки Артём смотрел на него, не отрываясь. Чертова красноармейская чуйка.       От чужого взгляда становилось жарко, как будто ему не хватало летней духоты, едва ослабевающей даже под вечер. Хотелось что-то сделать или хотя бы сказать, чтобы чем-то разбавить становящуюся некомфортной густоту атмосферы. Идея как всегда отшутиться пришла к Паше с последним завязанным узелком. Вышло не совсем так, как планировалось. Неловко. Так всегда получалось, стоило ему занервничать.       — Теперь я понимаю, зачем ты пригласил меня к себе: тебе просто нужен был личный медбрат, — фраза, изначально озвученная, дабы скрасить двусмысленность ситуации, сделала как будто бы только хуже. В самих словах ничего такого не было, конечно, если не считать некоторой нечестности, ведь инициатива изначально принадлежала ему, но то, как Павел произнес это — хрипло, с придыханием, со взглядом Артёму прямо в глаза — покоробило его самого. Это было куда больше похоже на флирт, чем на дружескую подколку. И полумрак комнаты, что в данных обстоятельствах казался чуть ли не интимным, усугублял ситуацию в несколько раз.       Паша надеялся на ответную шутку. На то, что Артём спасет ситуацию, соблюдая их негласную традицию соревноваться друг с другом в остроумии, и отпустит какую-нибудь колкость. Но вместо этого, к нарастающей тревоге Павла, и трепету его и без того работающего в тот миг на пределе сердца, Артём просто улыбнулся. Казалось бы, зрелище уже не столь редкое. Да дьявол, как говорится, в деталях. В нежности взгляда, от которого на миг перехватило дыхание, в кротком, как будто бы смущенном изгибе губ, в сорвавшихся с них беззвучных словах благодарности. Их хотелось запоздало поймать губами — достаточно просто чуть-чуть поддаться вперед. Он даже почти сделал это тогда, за бешеным стуком собственного сердца в ушах не слыша матерных воплей разума, но тотчас врезался в отразившееся в изумрудах теперь вовсю смотрящих на него глаз удивление, как в невидимую стену. А после быстро сделал вид, что это он так просто поднимался с кровати — время уже наверняка заполночь, надо возвращаться к себе, тем более завтра рано вставать, и еще тысяча и одно мысленное оправдание. Причем, так спешил, что чуть по пути не опрокинул гитару со стула, и совершенно забыл от волнения пожелать другу добрых снов. На что был похож его побег в глазах Артёма Паша так и не узнал. Ведь об этом инциденте в дальнейшем они тоже ни разу не говорили.

***

      Разумеется, перемены в поведении полковника не могли пройти незамеченными. И остальных ребят они очень радовали, пусть лишь малая их часть догадывалась о возможных причинах. Если уж на то пошло, в них не был уверен даже Павел. Робкая мысль, что в том была всецело его заслуга, звучала слишком хорошо, чтобы оказаться правдой. С одной стороны, спорить с очевидным, конечно, бессмысленно, ведь Артём, если верить словам как-то удивившегося этому вслух Степана, и впрямь оживился именно с его приездом. С другой, с чего бы Артёму настолько радоваться возвращению в его жизнь предателя? Это не имело никакого смысла. Особенно для остальных спартанцев. Ведь о том, что они с Артёмом знакомы еще с Москвы, до сих пор знали лишь Князь и Алексей. Последний не спешил афишировать свое знание на всю округу, вопреки изначальным опасениям Морозова, что по долгу службы привык видеть в людях только худшее. Но и особых иллюзий насчет его внезапного великодушия к неприятелю Паша не питал: понимал, что Алексей делал это исключительно ради Артёма. Такой расклад его вполне устраивал.       Проблема крылась в другом. И имя этой проблеме было Сергей. Пашу не отпускало тревожное ощущение, что тот если не знал точно, то явно о чем-то догадывался. Слишком уж внимательным становился его взгляд, будучи направленным на них с Артёмом, слишком подозрительными — улыбки в эти моменты. Не столько даже улыбки, сколько едва заметно приподнятые в задумчивости краешки губ, никому конкретно не адресованные. Никто их больше, казалось, не замечал. Кроме Павла. И под вниманием их снайпера и по совместительству правой руки полковника он чувствовал себя подопытной крысой, на которых проверяли эффективность вируса подконтрольные Корбуту ученые перед тем, как закрепить результат эксперимента на жителях Октябрьской — еще один страшный грех ему на душу, пусть он и не участвовал в истреблении ее населения напрямую. Еще один неисчерпаемый источник кошмаров и ненависти к себе. Еще один повод в тысячный раз задаться вопросом, почему Артём решил его пощадить, чтобы в тот же по счету раз не найти ответа. Эта загадка не давала ему покоя. А спрашивать напрямую было как-то боязно.       Смешно, если задуматься: побывать за свою жизнь в бесчисленном количестве передряг, не раз оказаться на волосок от смерти, но чуть ли не до дрожи в коленках бояться просто поговорить обо всем начистоту с близким человеком. Он мог бы списать свою нерешительность на то, что в методы разведчиков не входит агрессивный прямой подход, но правда такова, что он даже не пытался придумать другой способ добиться ответов. Все ждал, когда Артём сам поднимет эту тему. Тот же собирался, разве нет? Да только день сменялся днем, за неделей проходила неделя, они болтали, казалось бы, обо всем на свете так легко и непринужденно, словно были знакомы всю жизнь, а обстоятельства их знакомства были самыми что ни на есть заурядными, но темы Красной площади Артём за все это время не задевал даже по касательной. Недосказанность витала в воздухе, и никто не стремился поймать ее за хвост, чтобы избавиться от назойливого мельтешения перед глазами. Легкое неудобство вдруг оказалось предпочтительнее правды. Оберегал ли тем самым Артём чувства Павла, решив в итоге не возвращаться к тяжелому разговору вообще, или ему было что скрывать? Но что такого можно скрывать в их ситуации? Намерения отплатить более суровой местью? В этом Паша сильно сомневался. Не таким Артём был человеком.       В первую очередь он был добрым — редкое человеческое качество в нынешние дни, если его вообще все еще можно было приписывать к людям. Понимающим, отзывчивым, отходчивым до невозможности, раз он не только смог отказаться от мести предателю, но и принять того назад вместе с его поджатым хвостом, старыми дурными привычками и недомолвками. Павел, в общем-то, и раньше знал все это, задолго до приезда сюда, но прожив с Артёмом бок о бок, убедился в этом окончательно.       Однако даже хорошим людям иногда снятся кошмары. В этом нет ничего странного. Павел больше удивился бы, если бы их у Артёма не было. Ведь последние двадцать лет выходцы московского метрополитена буквально жили в кошмаре: дышали отравленным воздухом, питались тем, чем раньше бы побрезговали, не глядя выбрасывая в мусорное ведро, и хоронили детей и родителей раз в десять чаще, чем на свет появлялись новые люди. Даже тут, у Байкала, в безопасности высокого забора, в непосредственной близости к практически бесконечному источнику еды и воды, никто, даже дети, которых сам возраст обязал быть беззаботными и счастливыми, ни на минуту не забывал, в каком мире они теперь живут. В нем они давно не хозяева — мир нашел себе новых: сильнее, быстрее, в конце концов, куда более признательнее к нему, но при этом все еще не опаснее человека. Тех, что в отличие от него, не несут в себе стремления разрушить все, что с таким старанием и любовью возводила мать-природа. Люди растоптали ее любовь, разбомбили ракетами, окропили кровью сородичей, не глядя на возраст, безразличные к мольбам матерей и стариков, глухие к призывам к миру. И даже когда все, казалось бы, кончилось, они продолжили, будто по инерции, воевать друг с другом на трупе этой любви. Павел от них ничем не отличался, но и не строил иллюзий о чистоте собственной души, не грезил о райских вратах. Он лгал, предавал, убивал — неважно, что по приказу, ради так называемого «высшего блага», которое все не стремилось наступить, сколько бы жертв ни лежало на уже ломящемся от их веса алтаре. Мотивы — просто слово, которым удобно оправдывать свои злодеяния. Грехи — всего лишь ежедневный список дел.       Что странно: при всем при этом самому Павлу кошмары теперь снились реже, как будто Артём отгонял их одним своим присутствием. А вдруг вовсе забирал их себе? Не может ведь такому хорошему человеку практически из ночи в ночь сниться что-то настолько ужасное, чтобы тот так кричал во сне. Да как проверишь? Как исправишь, окажись это правдой? Все, что Паша мог сделать в подобной ситуации, подскакивая на диване посреди ночи от крика своего беспокойного соседа (что случалось нередко с его чутким сном) — это успокоить его своей болтовней. Пускай хотелось гораздо большего. Мягко стереть ладонью дорожки горячих слез с любимого лица. Уложив обратно на кровать, обнять за дрожащие плечи и шептать куда-то в район взмокшего виска, пока тот не уснет в его руках, всякие глупости вроде той, что он всегда будет рядом, что больше никто не умрет, и когда-нибудь все обязательно станет как прежде. Эту маленькую ложь Артём бы ему, наверное, простил. Насчет всего остального Морозов уже не был так уверен.       Поэтому в такие ночи он просто приходил к тому в комнату, присаживался рядом с кроватью, прямо на полу, словно преданный пес, и рассказывал обо всем, что только в голову придет. Для полноты картины не хватало разве что устроить подбородок на матрасе, не надеясь, впрочем, что сейчас тебя погладят по макушке. До сих пор не прогнали — и на том спасибо. Первое время Артём еще настаивал, чтобы он переместился на кровать или хотя бы стул, но, из раза в раз получая твердый отказ, в итоге все же перестал, не скрывая, однако, своего негодования. Предложение рейнджера было безусловно заманчивым, но Паше как-то не хотелось случайно уснуть с ним рядом, тем более на кровати. Своих привычек во сне он, конечно, не знал, так как не делил до утра кровать ни с одной из своих пассий, но в своей любви к этому человеку не сомневался ни на секунду. Риск проснуться на следующий день и обнаружить, что ты обвил бедного парня всеми конечностями, был слишком велик, чтобы его принимать. Даже такой ранней пташке, как он.       Обычно сон быстро настигал убаюканного его голосом Артёма. В иной раз они могли болтать до самого утра, даже если на следующий день предстояло много работы. Никто, вроде бы, не возражал, к тому же так кошмары теряли всякий шанс вновь впиться в измученный разум рейнджера. Хотя бы до следующей ночи…       Истории чаще всего принадлежали Павлу, как человеку, известному своим подвешенным языком, и просто инициатору этих, как он порой шутил, ночных рандеву. А самым популярным предметом его рассказов было метро. Его прошлое, настоящее, будущее, разумеется, уже предполагаемое. Именно в одно из этих «рандеву» Артёму открылись такие подробности, которые ни за что в жизни бы не прозвучали в переговорах спартанцев с радистами красных.       — Ничего не меняется, Артём, — с этих слов Павел начал свой рассказ, и почему-то именно эта его фраза отпечаталась в памяти Артёма о той ночи сильнее всего. Может, из-за того, что впервые со дня их воссоединения он наконец-то смог разглядеть усталость, что пряталась за извечными ухмылками его друга. Пусть даже одна из них играла на его губах и тогда. От этого вида усталости, знакомого Артёму не понаслышке, не избавиться простым сном. Павел сидел, закинув руку на согнутую в колене ногу, и задумчиво смотрел вперед себя, вспоминая. Свет луны из окна придавал чертам его лица печальный вид, хотя голос его звучал как всегда бодро, когда он начал свой неспешный рассказ:       — Да, Леонид занял место отца и стал лидером партии, но лишь потому, что это оказалось на руку Политбюро. Хотя это решение не было единогласным, так как часть его опасалась, что народ может поднять бунт, не желая видеть на посту сына отравителя их любимого генсека. Ну там, «яблоко от яблони» и все в таком духе, — судя по нахмуренным бровям и пренебрежительному маху ладонью, Павел в эту формулировку нисколько не верил. — По крайней мере, так они сами аргументировали свою позицию. И все же большинство было за эту кандидатуру по одной весьма банальной причине: пусть Лёня и вырос из возраста, когда обработать тебя легче легкого, он все еще слишком молод для такой серьезной должности, а значит им легко управлять. Ему, конечно, дали видимость контроля и даже кое-какую власть, но, по сути, он просто очередная марионетка, какой был старший Москвин для Корбута. Скрип кровати и едва слышное шуршание одеяла говорило о том, что в этот раз Артём твердо решил отказаться от идеи со сном и лег на бок, подложив под щеку ладонь в ожидании подробностей. Павел был только рад завладеть его полным вниманием, продолжив.       — Хотя знаешь, все обернулось достаточно неплохо. У парня есть голова на плечах, да и народу он пришелся по душе, так как в управлении он явно брал пример со своего дяди, а не отца. Они всегда были как-то более близки, на мой взгляд. А вот ко мне он довольно долгое время относился с подозрением, за что винить его, конечно, глупо.       — Я удивлен, что он вообще согласился с тобой работать. Он же вроде терпеть не мог Корбута с его людьми, — заметил Артём, специально не став выделять среди этих людей самого Павла, хотя отлично помнил, что и его Леонид упомянул в отнюдь не лестном ключе, когда помог ему сбежать с линии. Кажется, он тогда и сам собирался ее покинуть. Интересно, почему все-таки передумал. И по своей ли воле…       — И тут мы снова возвращаемся к вопросу его независимости, — с шутливой торжественностью произнес Паша, будто зачитывал ему лекцию по истории или обществознанию, — ситуация нарисовалась преинтереснейшая. С одной стороны был Леонид, который меня, мягко скажем, недолюбливал за преданность Корбуту. С другой было Политбюро… которое тоже недолюбливало меня за преданность Корбуту!       Артём невольно прикрыл глаза, с улыбкой вслушиваясь в хриплый смех друга.       — Спрашивается… — отсмеявшись, тот выдержал театральную паузу и весело, с очевидным намеком посмотрел на немного застанного внезапным вниманием врасплох и оттого растерявшегося Артёма, видимо, предлагая тому угадать. Тот подыграл, сделав вид, что серьезно задумывается, хотя вопрос действительно был очевиднее некуда.       — Почему ты до сих пор жив?       — В яблочко! — ухмылка Паши стала шире, он кивнул. — В первую очередь меня спасли мои собственные ребята. А точнее их преданность. Если бы не весь этот скандал вокруг Москвина, избавиться от меня было бы проще простого. Отправили бы, скажем, на задание на поверхности или на какую-нибудь дальнюю станцию, следом послали бы убийцу, или тот уже ждал бы меня в условленном месте — и дело с концом.       Артём не мог не нахмуриться от того, как обыденно звучали его размышления о чем-то настолько отвратительном. Его ухмылка и та оставалась на месте, словно все это время речь шла о каком-нибудь веселом случае из жизни. Да уж, у красных и впрямь какой-то свой, особый образ мышления. И отношение к смерти как будто бы куда проще, чем у других.       — Но в свете последних событий подобная грубая работа даже для последнего дурака выглядела бы как очевидная попытка замести следы. Так скажем, смыть с себя позор, избавившись от последнего пятна на репутации Красной Линии, которым я стал после того, как Корбут и Лесницкий были убиты, а Москвина посадили, — в его словах отчетливо звучало веселое недоумение. Должно быть, тяжело было в один миг превратиться из героя государства в его главную проблему. — Положение на линии тогда было шаткое, нового генсека еще только предстояло выбрать, и бунт, который точно устроили бы мои люди, узнав, что я убит, мог повлечь за собой беспорядки, что распространилось бы на всю ветку. Перед руководством встали две возможности этого избежать: либо подкупить кого-то из моих людей, чтобы те по-тихому избавились от меня на совместном задании, а потом во время разбирательств подтвердили в один голос, что это был несчастный случай, либо просто оставить меня в живых, обеспечив надо мной усиленный надзор для вящего спокойствия, — его ухмылка приняла оттенок самодовольства. — Ну, ты сам видишь, какой из этих двух планов с треском провалился.       Артём на это скептически изогнул бровь, не скрывая своего неверия в дальнейшем вопросе:       — Все вот так просто? Политбюро вдруг взяло и испугалось кучки собственных солдат?       — Знаешь, я б тоже не поверил, — весело фыркнул Павел, явно ничуть не оскорбившись. — Ну, справедливости ради кое-кто в самом Политбюро также был на моей стороне. Хотя и не совсем по тем причинам, о которых я изначально думал, — это уточнение заинтересовало аж приподнявшегося на локтях Артёма, но он решил оставить вопрос на потом, чтобы не перебивать. — Вдобавок к этому — о чем, конечно, не говорили вслух, но у меня были свои источники информации — у меня внезапно нашелся покровитель из Полиса, — в этот момент он смерил Артёма многозначительным взглядом, однако как-то акцентировать внимание на этом событии не стал — слишком уж тесно оно было связано с произошедшим на Красной площади.       А сам Артём вспомнил, как тяжело ему было уговорить Мельника выполнить его просьбу отправить весточку в Полис, чтобы кто-нибудь поручился за одного майора с Красной Линии. Самое смешное, что он тогда даже не знал, выбрался ли вообще Паша с площади. И все равно спросил. На всякий случай. После этого он еще год из кожи вон лез на каждом задании, чтобы расплатиться. Его печальное «я потерял уже слишком много друзей, товарищ полковник, не хочу лишиться еще и его» большого эффекта, разумеется, не возымело, так как его попросту нивелировал тот факт, что Мельник был прекрасно осведомлен об истории их странной дружбы. Тот и раньше не питал особой любви к коммунистам, а уж после потери по их вине обеих стоп симпатии, ясное дело, у него не прибавилось. Невероятная в своей наглости просьба рейнджера и одобрена-то была исключительно потому, что благодаря стараниям Артёма и помощи малыша-мутанта Д6 вместе с остатками Ордена не оказались стерты с лица метро. И тем не менее каждый раз, когда Артёму случалось в чем-то не оправдать ожиданий полковника, тот припоминал ему эту просьбу. Как будто подобная мелочь была способна вызвать у него сожаления по ее поводу. Когда даже новый шрам на плече, заработанный, казалось бы, по вине Паши он собирался носить исключительно с гордостью, как доказательство спасения человека, которого Святослав Константинович так истово презирал.       — Впрочем, не все было гладко. Вскоре оказалось, что все те члены Политбюро, что были против моего устранения, на самом деле являлись сторонниками режима Корбута и видели во мне, как в его доверенном лице, союзника. Проще говоря: они рассчитывали убить неугодного председателя моими руками, а меня потом за это казнить. Одним выстрелом двух зайцев! — Пашино негодование, казалось, можно было руками потрогать. Артём прекрасно понимал эти эмоции, так как сам испытал в тот момент то же самое. Интересно все же, за кого его друг тогда злился больше: себя или все-таки младшего Москвина, не по своей воле угодившего в политическую мясорубку?       — Они же для своей цели убедили остальных членов совета, что нас с Леонидом стоит держать рядом и в пределах видимости, чтобы проще было контролировать обоих. И именно в этом они просчитались, потому что я просто отказался участвовать в их планах, чего они никак не ожидали. Пришлось потом еще и самолично предотвращать два покушения на бедного парня, одно из которых чуть для меня самого не закончилось печально. Зато после этого он как-то сразу потеплел, как минимум начал больше меня уважать, чаще прислушивался вместо того, чтобы сразу отмахиваться, строя из себя серьезного взрослого дядьку, — Павел с улыбкой покачал головой, вспоминая, что первые месяцы работы с Леонидом чувствовал себя скорее отцом трудного подростка, чем его подчиненным.       — Следующие полтора года прошли поспокойнее. Леонид был занят дипломатическими встречами и проведением новых реформ по улучшению качества жизни сограждан. Даже каким-то образом умудрился установить временное шаткое перемирие с Рейхом, представляешь? — он подчеркнул произведенное на него впечатление неверящим смешком. — Всего-то лишь надо было указать на тот факт, что обеим сторонам надо зализать раны, и нет никакого смысла бросать на амбразуры остаток войск, и к этому действительно прислушались! Ну а я тем временем с парой-тройкой моих лучших ребят методично отлавливал всех «крыс», пока мы наконец не нашли способ добраться до их нанимателей. Лёня, кстати, будучи, ну прямо как ты, еще той доброй душой, — Артём невольно закатил глаза на эту смешливую ремарку, — отправил виновников в тюрьму вместо того, чтобы расстрелять. Но на следующий день все равно обнаружилось, что всех троих кто-то отравил тюремным пайком. И к сожалению, тут мы уперлись в тупик. Я так до сих пор и не знаю, кто их убил и почему. Ну, главное хоть Леонид теперь мог наконец вздохнуть спокойно. Хотя я все равно попросил его не терять бдительность, так как не мог все время быть рядом, чтобы его если что защитить, а его телохранителю я не особо доверяю. Но я в принципе мало кому кроме своих людей доверяю, так что…       Рейнджера так и подмывало спросить, как Павлу вообще так хорошо удавалось ладить с молодыми парнями вроде Саши с Леонидом. Сам он, конечно, уж лет семь как не входил в эту категорию, а все равно как будто так же легко когда-то попался в ловушку чужого обаяния и до сих пор не мог из нее выбраться. Спросить, что ли, Алёшу, как он чуть ли не единственный умудряется ему противостоять? Подавить смешок от этой мысли удалось лишь в самый последний момент. Увлекшийся рассказом Павел, к счастью, не заметил его внезапного веселья.       — Должен признать, в последний раз Красная Линия жила так хорошо еще под началом его дяди, — как-то задумчиво отметил Паша, с чего Артём предположил, что тот вполне мог скучать по временам, когда Красная Линия не выглядела в глазах остальных жителей метро как угроза. — Ну а потом случились глушилки…       Снова этот многозначительный взгляд.       — И нет, я знаю, что ты спросишь: я не был в курсе о них, я ведь не из КГБ и тем более не состою в Политбюро. А даже если бы и знал, то все равно не смог бы тебе рассказать, прости, — Павел грустно вздохнул от понимания этого. Он ведь как сейчас помнил, с какой нескрываемой надеждой Артём мечтал вслух о том, что за пределами метро жизнь все-таки сохранилась. А значит, они не обязаны доживать свои последние дни в полумраке железобетонного лабиринта.       Рука наклонившегося к нему Артёма вдруг мягко коснулась его плеча.       — Не извиняйся, я понимаю.       Павел благодарно улыбнулся, не без труда отбросив желание прижаться к его руке щекой или хотя бы накрыть ее своей ладонью, и продолжил рассказ.       — Люди как с цепи сорвались — ну еще бы после стольких лет вранья! И хуже всего дела обстояли у Ганзы. Там развернулась настоящая гражданская война, поскольку местному руководству ой как не пришлись по душе перспективы оттока жителей, а значит рабочей силы и, конечно же, денег. Хотя и у нас все было не слава богу. Когда радиомолчание прервалось, многим, разумеется, захотелось выбраться из метро и покинуть Москву, но сделать это пешком по поверхности никаких фильтров не хватит. Так что очень скоро по линии прошелся слух, что у нас на станции есть пара рабочих составов, как Леонид позже разузнал, однажды построенных якобы для передвижений по самому метро, когда оно наконец объединится под красным стягом. На деле же его конструировали просто чтобы верхушка смогла сбежать, если дело запахнет жареным, — лицо Артёма помрачнело от того, насколько знакомо это звучало. Он уже видел нечто похожее. В трижды проклятом Новосибирске. Только там у трусливых политиканов так ничего и не вышло. — Большинство паникующих Лёне удалось уговорить дождаться, пока мы найдем пригодное место для жизни на поверхности. Собственно, поэтому-то мы и связывались по радио с разными городами и так и нашли вашу запись. Ну а дальше ты сам знаешь.       — Он уговорил большинство, — отметил Артём. — А что с остальными?       Павел на какое-то время замолк, а после обратил на друга непривычно серьезный взгляд, от которого у последнего разве что мурашки по коже не пошли. Не такие как обычно. Неприятные. Опостылевший вопрос вновь напомнил о себе, ворвавшись без приглашения в его мысли: каков Павел на самом деле? Задорный, улыбчивый и общительный или все-таки серьезный, донельзя скрытный, ставящий цель превыше всего? Где заканчивался Паша, а начинался красноармеец майор Морозов? И так ли они вообще отличались друг от друга, раз уж на то пошло…       Рассказ возобновился только через пару минут.       — Представь себе где-то три-четыре десятка крайне недовольных гражданских. Среди них есть женщины, старики, даже парочка детей, которых с собой притащили отчаявшиеся родители. Ну вот не сидится им на месте! Не хотят они молча ждать, потому что больше не верят руководству, им поезд прямо сейчас подавай — и никак иначе, — Павел с досадой качнул головой, смотря вперед себя с таким видом, словно вместо стены перед ним выстроилась та самая шеренга галдящих наперебой сограждан. — Солдаты, разумеется, тут же преграждают им путь — никакой самодеятельности, у них это в инструкциях прописано. Они просят людей вернуться по домам и не разводить панику. Недовольство от этого, как ты понимаешь, наоборот только растет. И тут несколько идиотов, которые сами себя в этот момент наверняка считают охеренно смелыми, набрасываются на вооруженную охрану. Кому-то даже удается отобрать у солдата автомат. И тут же застрелить его бывшего хозяина, — он повернулся к Артёму, словно хотел увидеть его реакцию. И что бы в тот момент ни отразилось на лице рейнджера, оно явно пришлось ему по душе. — Случайно. Не со зла, а просто с перепугу. Никто ведь не учил обычного продавца стряпни обращаться с оружием сложнее разделочного ножа. Ему это и не нужно было никогда, потому что он за двадцать лет носа не высовывал за пределы станции, а тут вдруг приспичило сразу город покинуть. Посмотреть, понимаешь, на Россию-матушку, — уже очень долгое время Артём не слышал его таким сердитым.       — Что, по-твоему, в этой ситуации сделают товарищи убитого? Те самые, что были ему близкими друзьями? Что бы сделал ты, Артём, если бы у тебя на глазах убили, скажем, Князя? Просто за то, что он выполняет свою работу.       Артём не ответил, молча потупив глаза. Ему вспомнилось, что он был готов за меньшее поубивать окруживших их в лесу бандитов. Кровавая каша на месте лица главаря этой банды до сих пор иногда снилась ему в кошмарах. Это теперь казалось, будто их столкновение произошло еще в прошлой жизни, хотя на самом деле прошло чуть больше трех недель. Восхитительно спокойных, стоит отметить.       — Не знаешь? Ладно. Скажу я, — его голос вновь звучал спокойно, если не сказать монотонно. — Они сочтут произошедшее диверсией и застрелят «смельчака» на месте. А потом, когда толпа взревет и накинется на них, откроют огонь на поражение, — губы Павла, дрогнув, скривились в очередной усмешке. Но на этот раз — как никогда горькой. — Вот, что Красная Линия делает с теми, кто в нее не верит.       «Ничего не меняется, Артём» — вдруг совершенно отчетливо прозвучало в голове рейнджера, хотя Паша молчал. Артём, впрочем, тоже не знал, что еще тут можно сказать. Разве что про себя порадоваться, что его друг успел покинуть Красную Линию до того, как та поняла, что он тоже в ней разуверился.

***

      Время было уже заполночь, когда Павел проснулся со смутным чувством тревоги. Если ему и снился кошмар, вероятно ставший причиной пробуждения, он его не запомнил. Хотя против этого предположения говорило уже то, что помимо странного беспокойства никаких других характерных ощущений он не испытывал. Его не прошибал холодный пот и в глотке не першило от крика, да и если бы он кричал во сне, Артём бы наверняка его разбудил…

Артём!

      От внезапности мысли его едва не подбросило прямо на диване. Теперь он не заснул бы обратно даже при большом желании. К тому же после спорой проверки стало ясно, что Артёма дома действительно нет. Поначалу Паша старался не паниковать. Подумаешь, ушел куда-то. Этому можно было найти кучу рациональных объяснений, начиная с банального зова естественных нужд и заканчивая желанием прогуляться перед сном. Артём, в конце концов, мог выйти вот только что, может, именно этим Павла и разбудив. Слишком сильно хлопнув дверью, например. Или из-за самой двери могло дохнуть прохладным ночным воздухом — все-таки осень уже почти на пороге, а она всегда была удивительно пунктуальна в своем приближении, в отличие от остальных времен года.       Так что Паша решил не поддаваться панике. Первые десять минут у него вполне получалось. Да на двадцатой все же пришлось сдаться. Морозова нельзя было назвать человеком нетерпеливым, но кто бы на его месте продолжал сохранять спокойствие так долго, зная, что его суицидальный лучший друг без предупреждения ушел куда-то посреди ночи точно как в тот день, когда он нашел его с приставленным к виску дулом револьвера. Черт! Все ведь налаживалось, нет?! Артём ведь обещал ему, что этого больше не повторится! С чего вдруг ему отказываться от своих слов? Почему именно сейчас?       Подгоняемый мыслями одна тревожнее другой, Павел собирался на улицу искать этого горемычного рейнджера, про себя ругая его на чем свет стоит вовсе не из злости, а страха такой интенсивности, которую он не испытывал, наверное, еще с момента их первой встречи у Байкала. Даже рюкзак с собой прихватил на случай, если придется снова тащиться в лес, так как в нем лежало все необходимое для дальних походов. Плюс еще одна вещица, которая уже не в первый раз оказывалась критически близка к тому, чтобы так и не побывать в руках своего потенциального владельца.       Павел притормозил лишь у самой двери, краем глаза заметив куртку Артёма, висящую на самодельной напольной вешалке. Что только усилило его тревогу. Уже неделю к ночи становилось довольно прохладно для прогулок без верхней одежды, и ему очень не хотелось думать, по какой причине Артём не стал брать ее с собой. Вешалка едва устояла на месте от того, с какой спешкой Павел сорвал с нее куртку, выбежав на улицу. Лишь бы для нее не было слишком поздно. Как, впрочем, и для всего остального.       Ночь встретила его зловещим безмолвием. Из-за нервов Паше казалось, что уже сама луна, висящая сегодня необычно низко, насмехалась над его тревогой своим холодным мертвым светом, навевая нехорошие ассоциации. Его искусственный собрат тем временем горел лишь в паре домов, давая понять, что еще не все поселение погрузилось в сон, но Павел готов был потревожить покой каждого жителя до последнего, если бы это гарантировало ему информацию о местоположении Артёма. Плевать на нормы приличия. Ему бы только найти время на такие проверки. А времени-то как раз не было. Так что это, к сожалению, не вариант. Лучше воспользоваться предыдущим, более действенным методом и спросить у дозорных, не выходил ли полковник сегодня за ворота, и отталкиваться уже от этого. Хотя с Артёма станется потребовать у тех держать рот на замке. В таком случае придется надеяться лишь на то, что сегодня дежурит кто-то из красных. Приказы полковника приказами полковника, но перед Павлом у них секретов нет. В конце концов, сама суть разведки заключается в том, чтобы эти самые секреты для своих командиров выпытывать. Он ведь не просто так тогда говорил Артёму: ничего не меняется. Только не у них.       Морозов пытался сохранять хотя бы видимость спокойствия, фокусируясь на оптимистичных мыслях вместо отчаяния, готового вот-вот захватить его с головой, если бы он позволил себе снова поддаться панике. Артём человек слова, напоминал он себе, будто в желании убедить. С каждым новым аргументом попытки убеждения все больше начинали походить скорее на попытки себя успокоить. Однако остановиться Павел уже не мог. Без бутылки по крайней мере. Черт, вот поэтому он терпеть не мог надолго оставаться наедине со своими мыслями. Хорошо хоть на этот раз они не пытались съесть его заживо за ошибки прошлого, а действительно помогали для разнообразия.       Немного воодушевляла мысль о том, что Артём мог просто уйти на холмик проведать Анну. И как он сразу не предположил это? Ну и что, что обычно Артём делает это при свете дня, и последний раз он был там буквально вчера? Для подобных вещей не существует строгого расписания! Да, он, наверное, все-таки там… Поэтому Павел будет выглядеть как полный дурак, как только весь взмыленный от бега и волнения ворвется в личный уголок уединения скорбящего друга просто потому, что до чертиков за него перепугался по надуманной им же самим причине. Но он это переживет. Он переживет хоть сотню неловких ситуаций подряд при условии, что Артём будет жив. Черт возьми, да он был готов буквально умереть за него в плену одного чокнутого садиста, так что волноваться сейчас о том, что рейнджер сочтет его параноиком, было бы попросту нелепо. Уж лучше прослыть параноиком, чем провести остаток жизни с разбитым сердцем.       Однако отнюдь не паранойя на полпути к воротам заставила Пашу зачем-то обернуться. А чувство более деликатное. То самое, которое он в шутку любил называть красноармейской чуйкой. Хотя мало что на самом деле принимал во внимание столь же серьезно, как ее подсказки. Уж не она ли на самом деле разбудила его сегодня? Это Павел решил обдумать как-нибудь потом. А пока он медленным шагом направлялся к причалу, на самом краю которого смутно виднелась мужская фигура. Издалека нельзя было распознать, кому конкретно она принадлежала, но Паша на каком-то подсознательном уровне знал, что это Артём. Чувствовал в некотором роде, словно их действительно когда-то связала между собой невидимая нить судьбы, и теперь кто-то с той стороны настойчиво тянул его к себе. Снова. Первый раз случился в день его приезда сюда. Что-то ведь заставило его в ту ночь увязаться за, казалось бы, абсолютным незнакомцем. И это точно было не человеколюбие — за ним пожалуйте к Артёму. Могла ли это быть душа самого рейнджера, взывающая о помощи? И если это действительно так, может, встреча на Красной площади тоже была не случайна, пусть даже обоим она принесла немало боли? Как физической, так и моральной.       У Паши как от сердца отлегло, стоило только подойти ближе. На деревянном причале свесив ноги вниз, действительно сидел не кто иной, как Артём. Эту спину он без преувеличения узнал бы из тысячи. Едва миновав маленькую деревянную пристройку для рыболовных принадлежностей, Паша специально перешел на тяжелую поступь, чтобы обозначить свое присутствие. Но Артём не то что не обернулся, а даже не подал виду, что услышал его. Тихий голосок тревоги на мгновение вновь напомнил о себе. На этот раз Павел вообще не стал его слушать. Самое главное, что Артём жив. А со всем остальным они как-нибудь разберутся. Вместе.       Если абсолютно неподвижный Артём таким образом пытался мимикрировать под меланхоличную статую, его маскировка накрылась ровно в тот момент, когда он все-таки вздрогнул от неожиданности, почувствовав, как его плечи накрыла его собственная куртка. Тепло задержавшейся меж лопаток ладони, впрочем, было приятным. Жаль, оно слишком быстро исчезло. Артём соскучился по нему еще до того, как рука Паши окончательно перестала его касаться. Зато сам Павел исчезать явно не собирался, молча присев рядом. Никто из них не спешил первым прервать уютную тишину, каждый пребывая в своих мыслях. Разве что Артём через какое-то время все-таки надел шуршащую словно бумага куртку по-нормальному, чем вызвал у Павла довольный смешок. Должно быть, этот совершенно невыносимый засранец уже некоторое время гадал, когда Артём сдастся и признает наконец, что промерз до костей, пока здесь сидел. К удивлению самого себя, Артём лишь улыбнулся этой мысли без капли негодования.       Павел принял это за готовность слушать.       — Не спится?       — Можно сказать и так, — Артём пожал плечами, засунув окоченевшие руки в карманы куртки. — Все нормально. Я уже привык.       — Мог бы меня разбудить.       — Паш, ну не могу же я каждый раз тебя дергать, как только мне становится немного грустно, — улыбка рейнджера полностью соответствовала его настроению. Но для Паши он постарался сделать ее более ободряющей, тут же добавив. — Но я ценю твое предложение, правда.       «Можешь и должен» — прочел Артём в голубых глазах, ничуть не удивившись тому, что вторая часть фразы оказалась проигнорирована. Вздохнул устало. И прежде, чем Павел озвучил эту мысль, что он совершенно точно собирался сделать, сказал:       — Если ты так боишься, что я снова попытаюсь, — он запнулся, словно споткнувшись не то о собственные слова, не то об эмоцию, отразившуюся на лице всегда с удивительной точностью предугадывающего его дальнейшие слова друга, — покончить с собой… не нужно, ладно? Я же обещал, что это больше не повторится. Мне просто захотелось оттянуть время до встречи с очередным ночным кошмаром, вот и все.       Паша посмотрел на него так, как будто он очень хотел в это верить, но не мог. С болью.       — Тебе так часто снятся кошмары, но ты еще ни разу не раскрывал их содержания, — его полный участия голос возымел совершенно обратный эффект. Вкупе с выражением его лица тот только напомнил Артёму в лишний раз, какой он, должно быть, являлся обузой для своих друзей с этой своей вечной апатией.       — А зачем? Рассказ содержание не изменит, и вряд ли после него они станут реже приходить, — он снова пожал плечами с деланным безразличием. — Кошмары со мной настолько давно, что их уже можно считать моими бессменными спутниками…       И замолчал, обдумывая, стоит ли открыться еще больше. Павел, за что он был тому безмерно благодарен, не торопил. Коротая время за любованием мирным пейзажем, растянувшемся в длину на сотни километров. Подумать только, сотни! И это в одном озере! Большинство некогда существовавших стран не могло похвастаться подобным. А те люди, кто уже родились в метро, или были слишком малы в тот день, когда мир полетел к чертям, не смогли бы даже примерно представить себе подобные масштабы. Паша вот, например, не мог — не довелось ему в детстве попутешествовать. Он просто помнил с довоенной школы и рассказов отца, что из себя вообще представляли страны. Конечно, на Красной Линии тоже была своя школа, но, насколько он слышал от знакомых с маленькими детьми, последние несколько лет о странах там говорили лишь две вещи: что Россия — самая большая и великая страна в довоенном мире; и что именно другие страны виноваты в том, что московский метрополитен остался последним оплотом человечества на земле. Больше ничего. Услышав это в первый раз, Павел лишь недовольно сжал губы, как будто для подстраховки, чтоб не ляпнуть невольно что-нибудь провокационное. Для своего же блага.       — Все началось с детства, со смерти мамы, — отвлекая его от безрадостных воспоминаний своими собственными, тихо начал Артём, опустив взгляд на вытащенные из карманов руки, которыми он принялся нервно теребить бегунок на молнии куртки. Тот был неровным на ощупь из-за почти полностью облезшего покрова некогда, кажется, голубого цвета. — Мне тогда снились крысы. Всегда только крысы. Много. Несколько сотен минимум. Но это была не просто стая. Скорее уж целый огромный организм, единственной целью которого было сжирать все живое все на своем пути. За считанные секунды он оставлял за собой отполированные до блеска крысиной слюны скелеты. Чаще всего — мой или мамин, иногда — сразу обоих. Когда я стал постарше, мне начала сниться еще и смерть дядь Саши, моего отчима. Либо моих друзей и знакомых с ВДНХ. Видимо, аппетит этой твари рос вместе со мной, поэтому в этих снах она обычно опустошала сразу всю станцию до последнего ребенка…       Павел слушал его, и все внутри него буквально холодело едва ли от температуры воздуха. Тревожило его, однако, не столько визуальное представление чужих кошмаров, так как на трупы он за двадцать лет уже насмотрелся, а собственные мысли, возникшие при прослушивании этой жути. Он понимал: настолько леденящую кровь картину невозможно просто взять из головы ребенка, какой бы богатой ни была детская фантазия. Артём должен был воочию увидеть нечто такое в жизни. Хуже всего: увидеть в самом нежном возрасте. Такую нагрузку на психику выдержал бы не каждый взрослый, а тут речь шла явно о маленьком мальчике. О самом Артёме.       Однако при взгляде на того он видел сейчас то же, что и всегда. Невероятно сильного духом человека. Да, Артём однажды все-таки оступился, позволив горю сломить себя, но в глазах Паши это выглядело не как поражение или тем более признак обнажившейся слабости, а как доказательство того, насколько этот рейнджер был способен любить. Отчаянно, до последнего вздоха. По-настоящему. Большинство людей страшится смерти любимых как раз потому, что та подразумевает невозможность следовать за ними и дальше. В то время как Артём, и здесь не изменяя своей натуре, просто плевал на невозможности. Он твердо решил не оставлять возлюбленную одну, значит, он не оставит. Даже если для этого придется отправиться за ней на тот свет. Разумеется, Павел ни в коем случае не одобрял такой подход, уверенный, что каждому человеку отведено свое время, и стремиться самостоятельно сократить оное так же безрассудно, как бессмысленно — пытаться его наоборот продлить. Знавал он одного такого чудилу, что искренне верил в целебные свойства малых доз радиации. Нужно ли уточнять, что в своем стремлении к долголетию этот не особо умный товарищ лишь сократил отмеренный ему срок вдвое? Впрочем, Павел мог со всей ответственностью заявить, что даже он проигрывал Артёму в упрямстве.       — Кошмары стали разнообразнее с появлением черных, — все еще немного синеватые губы Артёма тронула невеселая усмешка. Паше захотелось его обнять. Не только для утешения, но и чтобы поскорее согреть. Коря себя за трусость, он воздержался. Как всегда с трудом. — Но не тех, с которыми вы постоянно враждуете. Об их существовании я узнал лишь покинув ВДНХ. Я говорю о мутантах. Ты наверняка помнишь одного такого, совсем маленького.       Павел едва заметно дернулся. Конечно же, он помнил. Он помнил все хоть как-то связанное с Артёмом даже слишком хорошо для собственного блага. И неестественный жар лапы той твари, что бегала за рейнджером словно голодная собачонка, — особенно. После ее прикосновения его голова кружилась еще где-то час, если не все два. Хотя, если задуматься, это вполне могли быть последствия кровопотери, а не действий детеныша-мутанта. Ох и жуткий, стоит заметить, этот малец вблизи! Страшно даже представить, как в таком случае выглядит взрослая особь. То, что некоторые жители ВДНХ буквально сошли с ума от страха перед ними, больше не казалось Паше такой уж странной деталью истории после личного (и весьма малоприятного) знакомства с одним из них.       — Для жителей моей станции он и его сородичи были кошмаром наяву. Я не был исключением. По крайней мере, в своем страхе перед ними. В те дни больше всего я боялся закрыть глаза и уже не проснуться. Каждую ночь мне казалось, что вот эта — точно последняя. Ведь от черных нашу станцию отделяли всего два сторожевых поста. Никаких тебе гермоворот или на худой конец хотя бы одной пулеметной установки — просто кучка до смерти напуганных мужиков, вцепившихся в свои калаши до белеющих костяшек пальцев, против ужаса, с которым еще никто никогда не сталкивался. Из ночи в ночь я боролся со сном до последнего, чтобы не пропустить неизбежный прорыв нашей обороны, но из этой битвы невозможно было выйти победителем. А когда засыпал, я видел их. Двухметровых мутантов с черной как глубины заброшенных тоннелей кожей и до жути умными глазами. Они тянулись ко мне, говорили со мной, как оказалось. Но я понял это слишком поздно. Мое промедление, мой страх… — весь рассказ смотрящий куда-то в пустоту Артём сокрушенно вздохнул, качнув тут же опущенной будто бы из стыда головой, — привел меня к самой большой ошибке в моей жизни. Хотя другие бы с этим поспорили. Что они, в общем-то, и делали. Меня хлопали по плечу и хвалили, называя героем, за «подвиг», из-за которого порой мне хотелось убить себя…       Он не видел, с какой тоской все это время Паша смотрел на него, так как не решался поднять собственный взгляд со сцепленных в замок на коленях рук. А потому вздрогнул от неожиданности, когда рука последнего легла на его плечи. Сразу стало теплее, спокойнее. Он бы даже улыбнулся в знак благодарности, нахлынувшей на него волной тепла, исходящего также от бока Морозова, если бы у него остались на это силы. Впрочем, тот в благодарностях не нуждался. Сейчас он больше всего хотел бы все же оказаться неправым в своем давнем предположении о том, что суицидальные наклонности могли появиться у Артёма еще задолго до смерти жены. Но к сожалению, оно лишь подтвердилось. На фоне этого боязнь выдать свои чувства спонтанным душевным порывом казалась не стоящим и секунды обдумывания пустяком. Вот он и не думал, когда прижал рейнджера к себе. Тот, кажется, был совершенно не против, что придавало Павлу львиную долю смелости в том, чтобы и дальше продолжать сидеть к нему настолько близко.       — Меня понимал только Хан. Он ведь с самого начала меня предупреждал, а я не слушал. Думал, старик просто бредит. Пока не узнал его по-настоящему, и мне стало стыдно за такие мысли. Но даже после этого я не отказался от своей цели, — продолжил Артём. Должно быть, объятия и на него подействовали благотворно, поскольку его голос уже не звучал таким бесцветным. Еще бы в нем было хоть что-то кроме вины. Желательно позитивное. Но увы. — Не знаю почему. Возможно, мне казалось нечестным по отношению к Мельнику и другим помогавшим мне спартанцам вот так взять и повернуть назад в последний момент. Или все было даже банальнее, и это просто мой страх перед неизвестностью оказался сильнее всех сомнений, — на следующих словах Артём незаметно для себя заговорил тише. — А может, я просто не хотел подвести Хантера с его последней волей…       Павел хмыкнул про себя от упоминания знакомого имени, но придержал вопросы на потом. Сейчас явно не самый подходящий момент для раскрытия загадок дневника. Хотя спросить так и тянуло из-за того, с какой откровенной болью прозвучала последняя фраза Чёрного. С таким видом Артём говорил разве что о своей жене.       Анна и Хантер, задумчиво вспоминал Паша свое недавнее открытие, кролик и щенок. Что же ты хотел этим сказать, Артём?       — В чем бы ни была причина, я запустил те сраные ракеты. И с того самого дня вместе с моей жизнью навсегда изменились также мои кошмары про черных. Теперь уже я выступал в роли монстра, а они в немом ужасе разбегались в стороны у меня под ногами. Как будто это могло спасти их от ракет, радиус поражения которых рассчитан на уничтожение целых городов, — с его стороны прозвучал рваный смешок без намека на веселье. — У Ботанического сада не было никаких шансов. У них не было шансов, — уточнение не являлось обязательным, но Артёму явно захотелось подкинуть дров в огонь самоненависти, будто специально себе в наказание. Он наконец оставил собачку на молнии в покое, но только чтобы перекинуться с нее на заусенец большого пальца, начав бездумно ковырять его ногтем. — Как и дурных намерений в отношении меня и других людей. Но в этих снах мне было плевать. Хуже того: вид дымящегося кратера на месте, где когда-то был их дом, вызывал у меня смех. Я радовался как ребенок, получивший в подарок плюшевую игрушку из довоенного мира, любуясь плодами устроенного мной геноцида…       Историю об уничтожении группой спартанцев новой угрозы в виде колонии разумных мутантов Павел знал, хотя и не во всех подробностях — не его это это было дело, да и он сам по себе не был большим любителем послушать байки у костра. А эта история довольно быстро превратилась в одну из них, гуляющих от станции к станции по принципу сломанного телефона. Из-за последнего любая байка за время своего пути по метро могла измениться настолько сильно, что в конечном пункте маршрута превращалась во что-то совершенно невообразимое. Взять хотя бы эту самую, про черных. Ей вот не удалось избежать этой участи. И если руководство Красной Линии за счет своих людей в Полисе ее детали знало достаточно подробно (за исключением разве что имен задействованных в операции лиц помимо полковника Мельникова), то уже на какой-нибудь Севастопольской этих самых подробностей становилось даже слишком много, пропорционально искажению реальных фактов. Дескать на самом деле о черных в Спарте знали уже давно, и к моменту как они все-таки спохватились по приказу сверху, мутанты уже опустошили несколько станций, причем, именно те, о которых так удобно годами ходят свои страшные легенды. А ведь это еще не самая бредовая версия.       Лично у Паши фавориткой была та, которую ему как-то пересказал Саша. В ней эти мутанты якобы являлись неудачным экспериментом фашистов в попытках вывести из похищенных ими «уродов» со смежных станций и сталкеров-одиночек с поверхности новый вид сверхчеловека с телепатическими способностями, и оттуда же у них взялось такое название, а вовсе не из-за цвета кожи. Его это тогда знатно повеселило, особенно обиженное сопение Саши на не совсем ту реакцию, что он ожидал увидеть. Видимо, большинство людей и впрямь считало, что чем что-то бредовее звучит, тем оно лучше. Как бы, должно быть, разочаровались все эти любители почесать языком, узнав, что своим спасением они были обязаны самому обычному пареньку с ВДНХ. Обычному для них, конечно. Для Паши этот самый паренек, которого в пору уже было называть мужчиной, был особенным еще с первого дня встречи. В хорошем смысле, разумеется, а не так, как этот спартанец наверняка думал о себе самом.       Поняв, что его мысли опять утекают в какое-то не то русло из-за приятного ощущения чужого тепла под боком, Паша растерянно моргнул и, поерзав под непонимающий взгляд Артёма, выпрямил спину. Черт, и когда это он успел пригреться? Еще бы разлегся на бедном рейнджере, ей-богу!       Прочистив горло, он задал наводящий вопрос:       — Все это снится тебе до сих пор?       И только после с удивлением осознал, что это первый раз на его памяти, когда Артём в их тандеме в основном говорил, а не слушал. Вот бы такое случалось почаще. Но только по хорошим поводам. Не хотелось бы все-таки перед каждым подобным разговором словно в качестве оплаты за такую оказию проверять свою нервную систему на прочность, как пришлось сегодня. Ему, в конце концов, уже давно не пятнадцать, а нервные клетки, как любят выражаться старики, не бесконечны.       — Время от времени, да, — ответил Артём, и на этот раз он не стал колебаться ни секунды перед тем, чтобы раскрыть всю правду. — Хотя не этих кошмаров я боюсь больше всего. Привык к ним уже, наверное?       Приятная тяжесть Пашиной руки на плечах словно бы подталкивала его к откровенности. Повод задуматься, мог ли этот жест являться не более, чем одним из многочисленных инструментов манипуляций в ассортименте бывшего майора разведки для достижения его целей. Но думать о Паше так низко Артёму ну очень не хотелось. Слишком большой была вероятность оказаться правым.       — Есть что-то еще? — участливо спросил Паша, тут же добавив с нескрываемой досадой. — Блин, ну тогда совсем неудивительно, что они тебе так часто снятся…       — Да, — Артём обратил внимание на то, что за время рассказа расковырял палец до крови, только когда почувствовал боль. — Аня…       — Хэй, — но она сразу как-то притупилась, стоило ладони Паши мягко накрыть его руку в безмолвной просьбе перестать. В тот момент Артём больше всего был благодарен ему за то, что он никак не стал комментировать его нервозность. — Ты не на допросе, Д’Артаньян. Можешь не рассказывать, если не хочешь.       — Все нормально, все равно я давно хотел с кем-нибудь поделиться, — заверил его Артём, несмотря на растущий с каждым последующим словом горький комок в горле. Еще и предательское сердце так не вовремя решило напомнило ему, что Аня в этой ситуации с ласковой печалью наверняка назвала бы его своим нервным кроликом. — Я вижу Аню почти каждую ночь. В начале сна она всегда такая… живая. Улыбается мне, смеется, ведет куда-то за собой, держа за руку и говоря о чем-то просто без умолку. Я из-за этого тоже не могу перестать улыбаться. Как и не мог в реальной жизни, стоило застать ее в таком хорошем настроении. Поначалу все вроде бы нормально, но чем дальше мы с ней уходим, тем меньше вокруг нас становится света. По бокам вырастают знакомые стены, покрытые инеем и застарелыми пятнами крови. Воздух резко холодеет, но даже после этого я не сразу замечаю, что только у меня изо рта идет пар. В какой-то момент Аня перестает о чем-то весело рассказывать и замедляет шаг, но не отпускает мою руку. Я бреду за ней по бесконечному коридору, не думая ни о чем. В моей голове буквально — пустота. И эта прогулка в полной тишине может тянуться часами, если ничего не сделать. Аня никогда не останавливается сама. Не оборачивается. Больше не говорит. Просто бесцельно идет вперед и все. Ее ладонь в моей руке холодна, как лед, что блокирует все двери по обе стороны коридора. За эти полтора года я перепробовал все. Я пытался привлечь к себе ее внимание разговором. Тянул ее за руку назад, пробовал остановить, потянуть ее к одной из дверей, чтобы вместе попытаться ее открыть — все бесполезно. Каждое мое действие, кроме продолжения следования за ней, приводило к одному и тому же — она оборачивалась ко мне с тусклыми глазами и застывшей на окровавленных губах улыбкой. Мертвая. И я просыпался.       — Артём, — после недолгого молчания тихо позвал Паша, заглядывая в его блестящие явно не только из-за лунного света глаза, — а ты хоть раз в этих снах пробовал отпустить ее?       — Но ведь тогда она уйдет, — он буквально почувствовал, как разбивается его собственное сердце от того, сколько искренней растерянности читалось во взгляде напротив. — Я не хочу…       — Ты же знаешь, — дальнейшие слова пришлось подбирать как никогда осторожно, — что это уже произошло… Артём сразу как-то поник. Не стал отрицать — уже хорошо. Значит, все же смирился. А то Павел уже было начал переживать за его душевное состояние (больше, чем уже это делал).       — Конечно знаю. Знаю, что ее больше нет, — Артём внезапно завелся. — Как и полковника. Как Ульмана. Я порой вспоминаю его друга, тоже Павла, погибшего из-за меня прямо в день нашего знакомства. Вспоминаю мою маму, Женьку, Хантера, — он обнял себя руками, резко, но как-то обреченно выдохнул и наконец сказал то, о чем вот уже несколько лет не переставал думать ни на один гребаный день. — Все вокруг меня умирают, ты понимаешь? Все…       — Так уж все, — признаться, Морозову стоило усилий не закатить глаза в этот момент. Он сдержался, хотя в том и не было необходимости, так как Артём теперь сидел, понуро опустив голову, не смотрел на него. — Когда я в последний раз говорил с твоими ребятами, они вроде показались мне вполне живыми. За себя я тоже могу ручаться, — ему даже хватило наглости ухмыльнуться, спародировав поучительный тон Идиота. — И я честно не хочу тебя расстраивать, преуменьшая твою важность в масштабах вселенной, но я что-то сильно сомневаюсь, что человеческая смертность имеет к тебе хоть какое-то отношение, Артём. Хотя бы потому что она существует в мире куда дольше, чем ты и я вместе взятые.       Знаменитое упрямство этого рейнджера не заставило себя долго ждать, проявившись в его ответном бормотании куда-то себе под ноги:       — Я думал, что и ты мертв…       — Ну, ошибался, как видишь! — не желая мириться с его упрямством, на этих словах Паша играючи отклонился вбок, тем самым потянув все еще сидевшего под его рукой Артёма на себя. Говоря без слов: смотри, я не плод твоего воображения, я здесь, рядом с тобой. И добавил уже вслух со смешливой улыбкой. — Нет ничего страшного в том, чтобы время от времени признавать, что ты был не прав. Попробуй как-нибудь. Это поднимет настроение. Особенно мне.       Артём, которому, опешив, пришлось на миг упереться перепачканной в крови рукой ему в грудь, чтобы сохранить равновесие, слабо улыбнулся, оценив попытку его подбодрить. Миг этот был возмутительно скоротечным, но он все равно успел почувствовать, как часто забилось Пашино сердце под его ладонью. В самом деле живое, с каким-то восторженным удивлением подумал Артём. Как будто могло быть как-то иначе. Что не мешало ему, впрочем, иногда задавался вопросом о самом существовании у майора этого полумифического органа. Получить подтверждение оказалось приятнее всех ожиданий. Настолько, что он тут же решился на еще одно откровение. О чем почти сразу же пожалел.       — Мы с Аней часто здесь сидели. Сколько ее помню, ее всегда влекло к воде, поэтому это было ее самым любимым местом во всем лагере. Еще когда мы жили в метро, она рассказывала мне о мечте когда-нибудь поселиться у моря, а лучше океана. Вот только Байкал это даже не речка, как ты понимаешь, он намного спокойнее, — идеально ровное отражение Артёма в воде с досадой поджало губы. — И все равно Аня не уставала заверять, что ей и так хорошо, когда замечала, с какой виной я смотрел на нее. Тогда она говорила мне, что все это — мелочи, пока я рядом. И что со мной она бы оставалась счастлива даже в тесных каморках метро, которые мы гордо называли квартирами, — уже давно уставший мириться с малым Артём и сейчас нахмурился на это. Нет уж, еще один год под землей он бы точно не вынес. Да он бы, наверное, столько и не прожил, если вспомнить, каких трудов ему стоило оклематься после Новосибирска. — Самое удивительное то, что она не врала, чтобы таким образом утешить меня. Я в самом деле никогда не видел в ее взгляде ни сомнений, ни сожалений, чего не мог сказать про себя, — натянутая улыбка на его лице продержалась недолго, вспугнутая менее приятными воспоминаниями. — И даже когда врач с нашей станции сказал мне, что я практически довел себя до полной стерильности с этими выходами на поверхность, вместо ожидаемой и, пожалуй, заслуженной злости или хотя бы осуждения с ее стороны я столкнулся лишь с грустью. Но она никогда не теряла ни надежды когда-нибудь завести со мной семью, ни веры в меня. До самого конца. Такой вот она была, моя Анна… — сил, чтобы сдерживаться дальше, не осталось. Его все-таки затрясло. — Была…       Чужие слезы застигли Пашу врасплох. Само зрелище было не столь редким, так как Артём часто просыпался с мокрым лицом после очередного кошмара, но это и близко не было похоже на те откровенные рыдания, свидетелем которых он внезапно стал. Артём запоздало спрятал лицо в ладонях, из-за всхлипов его слова было нелегко разобрать:       — Это я виноват в ее смерти…       — Ты не мог знать что случится, — голос Павла почти над самым его ухом прозвучал чуть ли не нежно. — Не кори себя так за то, что тебя вели мечты…       — Да, вели! — он едва успел отстраниться, когда Артём вдруг резко отнял руки от лица, вскинув ту, что незадолго до этого ранил, в сторону. — И посмотри, куда эти ебаные мечты привели меня!       Паша аж отодвинулся от него после этого заявления окончательно с таким выражением лица, будто он в жизни не слышал ничего более нелепого. Но только чтобы взять Артёма за плечи и серьезно заглянуть тому прямо в покрасневшие глаза. И уточнить, не пытаясь скрыть своего искреннего недоумения на грани негодования, вызванного чужой глупостью.       — К чему, Артём? К освобождению людей от прозябания под землей до самой смерти? К спасению множества жизней за пределами метро? К возможности сделать этот мир лучше, чем он есть? Это просто ужасные преступления, согласен! — он честно не хотел, чтобы его, казалось бы, призванные ободрить слова прозвучали с таким сарказмом, но уж как вышло. — Почему ты так зациклен на паре-тройке потерянных жизней, что не замечаешь целые тысячи жизней, которые ты спас?       На Красной Линии у таких потерь даже имелось название: «сопутствующий ущерб». Сурово, но честно. И все же Павел не стал озвучивать этот факт.       Артём моргнул. Один раз, второй. На заплаканном лице застыло до смешного озадаченное выражение, поневоле напомнившее Паше случай месяцем ранее. Он тогда застал в лазарете Сашу с точно таким же забавным видом. Бедняга был красный как их знамя, причем буквально. Как оказалось, он не самым приятным образом открыл для себя, что от солнца, оказывается, тоже бывают ожоги. Влетело тогда от Катерины по самое не хочу, правда, не ему, а Паше. За то, что не предупредил паренька о последствиях долгого пребывания на солнцепеке. Но ему-то откуда было об этом помнить? В Москве из загаров ты мог обзавестись разве что ядерным. Ни сурово вперившая руки в бока Катя, ни надувшийся на добрую неделю Саша эти его неловкие оправдания тогда, к сожалению, не приняли. Жаль, сейчас обстоятельства были совсем другими и совершенно не располагали к дурацким шуткам.       Его руки так и продолжали лежать на чужих плечах, словно бы совершенно игнорируемые их обладателем, пока тот был занят тем, что пытался вытереть слезы рукавом куртки. Ткань оказалась жесткой на грани неприятного и крайне плохо впитывала влагу, поэтому Артём скорее размазал слезы по лицу, чем вытер их. Но ему было настолько наплевать. Это было сделано только для того, чтобы Паша наконец перестал расплываться у него перед глазами. Кожу лица теперь неприятно стягивало холодом от каждого дуновения ветерка. Его и это нисколько не заботило. Сказанное Павлом было гораздо важнее. Потому что его слова смогли сделать то, чего больше никто из его окружения не мог добиться. Даже Идиот, у которого Артём всегда искал совета в первую очередь. Он задумался.       В кои-то веки не над тем, как он кого-то в очередной раз подвел или не сберег. А в первую очередь о том, что, видимо, не все, что Красная Линия привнесла в жизнь его друга, было однозначно плохим. Тот явно был научен видеть картину целиком и думать об общем благе, в то время как Артём только приходил к пониманию того, насколько он зациклился на себе и своем горе. Павел мог бы еще многое сказать ему по теме, дабы тот наконец открыл глаза. Напомнить про освобождение целого, черт возьми, народа от гнета рабства. И про зачистку бункера каннибалов, что без его с друзьями вмешательства так и продолжали бы заманивать к себе ничего не подозревающих людей. Или про то, что Катерину с Машей могла ждать та же участь, что и бывшего отца семейства, если не хуже. Что дети леса сгинули бы вместе со своим лагерем в потоке радиоактивных отходов, если бы их не предупредили об износе плотины. Что Сэм до конца жизни не знал бы, что случилось с его стариком, а Кирилл при всей своей смышлености не по годам ни за что бы не выжил в опустевшем Новосибирске в одиночку. Но даже если бы мальчонке это каким-то чудом удалось, его жизни не позавидовали бы и мертвые. В духе Павла было также бесчестно сыграть на чувствах рейнджера, приведя в пример Сашу и всех тех чахлых с самого рождения детей и недавних подростков метро, которым и так суждено прожить меньше своих родителей, и для которых до прорыва радиомолчания небо оставалось просто словом, обозначающим нечто вроде раскрашенного потолка. Одного Павел боялся: если он начнет все это перечислять, то уже не сможет остановиться. Вот наверняка ляпнет где-то между делом, что Артём самый отзывчивый, самый добрый человек из всех, кого он когда-либо знал. Что даже просто быть с ним рядом в качестве друга уже несоизмеримо больше, чем он заслуживает. Что он, в конце концов, так сильно его…       Благо, судя по прояснившемуся взгляду Артёма, в последний раз мазнувшего краем рукава по щеке, тот пришел к аналогичным выводам. Ну, к большинству из них, иначе бы вряд ли был таким спокойным. Это мысленное уточнение утихомирило едва не возобновившуюся панику в душе Павла, но не подскочивший вдруг пульс. И потому на спартанца он все равно посмотрел с некоей опаской, как если бы тот умел читать мысли.       — Видел бы меня сейчас Хантер. Как я здесь сопли распускаю, — словно подчеркивая это, Артём шмыгнул носом и пробубнил. — Отвесил бы подзатыльник…       Чем невольно заставил Пашу фыркнуть. Ох уж этот неуловимый Хантер — вечно всплывает в разговоре в самый неподходящий для расспросов момент! Артём задумчиво замолчал, уставившись в свое отражение, чем Павел поспешил воспользоваться. Нужно было срочно как-нибудь вытянуть рейнджера из этого кокона самобичевания, пока он не забрался в него назад. Вот только поблизости, как назло, не было ничего, кроме воды и…       Его лицо тут же просияло, стоило появиться идее. Это может сработать. Артём проводил вставшего Павла растерянным взглядом, тут же принявшим оттенок недоумения, как только он понял, что тот собирается делать. В считанные секунды расправившись с веревкой на столбе, Павел снова обернулся к нему. На его лице красовалась одна из его фирменных ухмылок.       — Прокатимся?       «С таким выражением лица, как у него, совершаются только пакости» — предупредило Артёма его подсознание. Не то чтобы он собирался к тому прислушиваться.       — Ты же это не серьезно?       — Правда, что ли? — но Павел действительно запрыгнул в лодку вслед за брошенными в нее смотанной веревкой и рюкзаком. — А по-моему, я серьезен как никогда.       Лодка сильно покачнулась, будто выражая свое недовольство беспечностью своего неожиданного пассажира, заставив Пашу в один момент растерять эту самую серьезность. Испуганно округлив глаза, он замахал руками, чтобы сохранить равновесие. Пришлось даже нагнуться и схватиться сразу обеими за сиденье, чтобы не свалиться за борт. Больше всего в этой нелепой (и, может быть, чуточку забавной) картине Артёма впечатлило то, как быстро он вернул себе абсолютно невозмутимый вид. С такими талантами ему бы в актеры. Хотя он их, наверное, в разведке и понабрался.       — Давай, Артём, — выпрямившись с таким видом, как будто только что ну вот ничегошеньки не случилось, Паша приложил ладонь к груди и вздернул подбородок, — торжественно клянусь не перевернуть ее кверху брюхом! — так еще и воспользовался запрещенным приемом! — Только не говори мне, что ты боишься.       Ну уж нет, он на это не купится.       — Тебе не кажется, что у меня есть все основания на это? — спросил Артём, вновь шмыгнув носом, и услышанное вдруг веселье в его собственных словах его очень удивило. Еще минуту назад Чёрному казалось, что он уже больше никогда не испытает хотя бы отголоска радости — настолько ему было больно и обидно, а теперь он едва сдерживает улыбку. Вот как Паше это удается?! — Все-таки это ты едва вернулся в мою жизнь и тут же попал в передрягу.       Хотел бы он добавить, что до сих пор не может в это поверить, но на самом деле чего еще ему следовало ожидать от этого невозможного человека? Со счета спасений которого он уже давным-давно сбился. В чем-то забавная мысль разлилась теплом в груди. Или все дело не столько в ней, сколько в улыбке нашкодившего мальчишки, с которой Паша ответил на его беззлобную претензию?       — Это ты только что так заковыристо отказался или…?       Но несмотря на нее, в его голосе помимо привычного задора едва-едва улавливалась робость. Как будто Паша все же не был уверен в том, что Артём согласится, как бы ни старался всем своим видом показать обратное. Переживал, что действительно только что получил отказ. За пару месяцев тесного общения рейнджер успел для себя выучить некоторые его повадки. Редкую неуверенность и опасения Павел прятал за шутками разной степени удачности. Назовите его до позорного пристрастным, но Артёму они нравились все без исключения.       Он все-таки встал и взялся за тут же протянутую ему ладонь. В отличие от ее обладателя, Артём ступал на лодку осторожно. Но Павел все равно на всякий случай придержал его второй рукой за плечо, по привычке чуть выше уже затянувшейся раны. Безошибочно. И это несмотря на то, что рукав куртки скрывал за собой ее расположение. Вернее, там была уже не рана, а полноценный шрам. Сколько же Паша смотрел, сколько думал о нем, чтобы настолько хорошо запомнить? Каким бы это наверняка немалое число ни было, рейнджеру пришлось приложить изрядную долю усилий, чтобы убедить считавшего себя виноватым Морозова в том, что сам он нисколько не переживает по этому поводу. Это ведь именно Паша сказал в тот раз, что шрамы не что иное, как доказательство стойкости. Разве такое принято носить со стыдом? Вот именно.       Перекладины сидений были расположены не настолько близко друг к другу, чтобы вызывать дискомфорт, но в то же время достаточно, чтобы имелась необходимость устроить колено между ног того, кто сидит напротив, чтобы не сталкиваться ими друг с другом. На взгляд Артёма, не то чтобы совсем неудобно, но непривычно точно. Это была одна из их первых удачных попыток соорудить лодку, еще когда Аня была жива и вместе со всеми принимала активное участие в обустройстве лагеря. Они даже разок вместе плавали на ней, любуясь окрестностями. Лодка показала себя хорошо и уверенно держалась на плаву, поэтому ее решили оставить для одиночной рыбалки. Конечно, при желании на ней могли плавать и двое, но что-то кроме них с Аней никто пока не вызывался — как-то это неловко выглядело что со стороны, что вблизи. Особенно вблизи, сейчас позволяющей Артёму рассмотреть глаза Паши до последней крапинки. Из-за полной луны создавалось впечатление, что они светятся изнутри расплавленным серебром. Артём сглотнул, отведя взгляд. А ведь в лагере целых четыре лодки, не считая тех, что еще только строятся. Если бы он был чуть более наивным влюбленным дураком, отчаянно ищущим намеки на взаимность в любых мелочах, он бы решил, что такой выбор был не случайным. Какая глупость…       Стоило Паше взяться за весла, как Артём спохватился.       — Твое ребро…       — Уже давно не болит, — с мягкой полуулыбкой успокоил его Паша.       Смутившись своего всплеска эмоций, Артём поспешил как можно более непринужденно сменить тему, выглянув за борт. Задумчиво проговорил, всматриваясь в воду, будто всерьез ждал увидеть в ней что-то, кроме своего отражения:       — Надеюсь, в этих водах не водится еще одна царь-рыба…       — Кто-кто?       Ах да, он же про нее не рассказывал…       Вот только гигантская рыба-мутант, способная прокусить лодку пополам, а ее пассажиров — целиком проглотить, не самая подходящая тема для разговора посреди озера, решил про себя Артём, сказав вместо этого:       — Лучше расскажу, когда вернемся на сушу.       Паша подозрительно прищурился, но настаивать не стал. Уж больно у рейнджера было говорящее выражение лица в этот момент. И говорило оно что-то вроде «тебе это точно не понравится». А когда нечто подобное тебе говорит такой до безобразия бесстрашный человек, стоит прислушаться. Ну или в его случае скорее присмотреться, так как Артём свои опасения не озвучил. Это и не требовалось. Название упомянутого им существа уже навевало пару-тройку догадок.       — Не переживай. Далеко заплывать не будем, — сказал он через некоторое время тщетных попыток не представлять себе, о ком могла идти речь, продолжая грести в том же темпе, но при этом как будто с большей осторожностью, чем раньше. Причал отдалялся от них так размеренно, словно это он уплывал от них, а не наоборот. — Не хватало еще берег потерять.       Или набрести на какую-нибудь царскую рыбешку...       Озеро было настолько необъятным, что противоположный берег нельзя было разглядеть ни в бинокль, ни даже в оптику. Страшно представить, во что превратился бы этот водный исполин под действием радиоактивных отходов. Вернее, какие твари повылезали бы из него на сушу. По сравнению с ними их креветки, наверное, сошли бы за милых домашних питомцев. А сом с Волги — за аквариумную рыбку. Артём смутно припоминал, что в детстве у него была одна такая.       — Как тебе здесь? В целом, — спросил он у Павла. — Оправдались ожидания?       — Более чем, — ответил тот, смотря на Артёма одним из тех взглядов, от которых что-то в рейнджере умирало и тут же рождалось вновь. Он выдержал его от силы несколько секунд и опустил глаза на их чуть соприкасающиеся друг с другом по бокам колени. Готовый поклясться, что в тот же самый момент услышал от Паши тихий смешок. Ну вот как после такого не думать, что этот наглец мало того, что прекрасно знает, какой эффект на него производит, так еще и откровенно этим пользуется!       Тем более глаза его, в отличие от рта, улыбались редко. Вот как, например, сейчас. Артём только недавно обратил внимание на эту особенность. Собственное открытие стало еще одной причиной для бессонницы. Так что в последнее время, если сон ни в какую не хотел приходить, он лежал в темноте и просто смотрел в потолок, вспоминая все те предназначенные ему улыбки своего нового напарника и гадая, какие из них были настоящими. И были ли они вообще? Больше, чем вспомнить, он хотел понять, о чем это говорило. О неискренности или все же о быстротечности испытываемых положительных эмоций? Зная Павла (как бы самонадеянно это ни звучало), верным ответом могло быть в равной степени как то, так и другое. И все же дурному сердцу так хотелось обмануться. Почувствовать себя особенным. Артёму казалось нелепым, что он являлся таковым для целой, мать ее, колонии разумных мутантов, но не человека перед ним. Не такого уж простого, да, но все еще человека.       А разве людям не свойственно время от времени проникаться к кому-то если не любовью, то хотя бы симпатией? Почему же тогда влюбленность вскружила Артёму голову уже трижды за его не такую уж и долгую жизнь, в то время как Павел держался особняком? Артём силился вспомнить, заводил ли тот хоть раз разговор о чувствах или тем более любви, — все без толку. Эта тема оставалась пустым файлом в архиве его памяти. То ли потому, что Паша в самом деле никогда не был заинтересован в отношениях за пределами развлечения на одну ночь, то ли он обходил ее стороной из нежелания обсуждать подобные вещи именно с ним. На что наверняка должны были быть какие-то причины. Может, опасался в лишний раз сковырнуть оставленную смертью Анны рану? Хотя вряд ли, так как это не объясняет его молчание во время более ранних событий.       Они отплыли еще на пару десятков метров, когда Павел отвлек его от размышлений внезапным решением дать более развернутый ответ:       — Здесь все такое…       Подбор подходящего слова дался ему с неожиданным затруднением.       — Красивое? — предположил меж делом Артём, занятый тем, что окунал ладонь в воду, чтобы смыть кровь. — Тихое?       — Зеленое, — в голосе Паши звучал веселье, и Артём увидел в отражении, что он и сам невольно улыбается. Отчасти потому, что ему просто нравилось слышать друга таким. Но и из-за его правоты — тоже. Радиация в Москве позаботилась о том, чтобы даже летом там не росло ничего зеленого, кроме светящихся грибов. Так что для разнообразия увидеть природу в кои-то веки не в желто-серых одеяниях было безусловно приятно.       — Если говорить серьезно, я чувствую себя здесь свободнее, понимаешь? — лодка полностью остановилась, потому что Павел отпустил весла. — Не из-за отсутствия вокруг тоннелей или станционных стен с потолками. И даже не потому, что здесь Политбюро меня ни за что не достать. К тому же я до сих пор иногда замечаю за собой, что все-таки немного скучаю по самой Красной Линии. Она, как-никак, двадцать лет была моим единственным домом, — он осторожно уточнил. — Надеюсь, тебя это не напрягает?       — Как ни странно, нет, — сказал Артём и выпрямился. Если его что-то и напрягало, так это предчувствие того, к чему все идет. Ведь когда Павел начинал говорить о Красной Линии или того хуже: становился серьезным, это не предвещало ничего хорошего.       — Я очень рад это слышать, правда.       Артём неторопливо вытер руку о штанину, дав себе время на обдумывание того, что именно его так смутило в Пашиных словах. Без наводящего вопроса тут не обойтись.       — Если дело не в них, что заставляло тебя чувствовать себя взаперти?       Павел отвернул голову в сторону, чуть отклонившись назад и свесив руки между ног.       — Раньше я думал, что Корбут. Вот только он умер, а это поганое чувство никуда не пропало, — задумчиво протянул он, не спеша обратить взгляд обратно на Артёма, будто опасался увидеть его реакцию. Лунная дорожка на воде хотя бы не была способна осудить его. — Я не сразу понял, что дело не в нем и не в Москвине, а в человеке в форменной фуражке по ту сторону зеркала. В крови на руках, что вижу только я. В плаче и проклятиях, что слышу во снах, — нелепо, если задуматься. Он боялся осуждения человека, от чьих рук заслужил по меньшей мере смерть. Паша мрачно усмехнулся. — Но приехав сюда, я как будто начал новую жизнь. Я почувствовал себя снова собой, тем, каким был до всей этой херни с Д6. И хотя я понимаю, что это обманчивое чувство, но, — он на пару секунд прикрыл глаза, глубоко вздохнул и все-таки решился на один из самых смелых поступков в своей жизни. Признаться Артёму, глядя прямо ему в глаза, — пока ты рядом, мне почему-то кажется, что для меня еще не все потеряно.       Почему-то эти слова казались тяжелее и сокровеннее любых признаний в любви.       Для обоих, судя по тому, с каким пристальным вниманием рейнджер смотрел на него в ответ. А потом лишь спросил на это почему-то вполголоса, мягко:       — Это действительно так важно для тебя?       Было что-то ироничное в том, столько времени он удачно избегал неприятного разговора, чтобы в конечном итоге самостоятельно его начать. Но так не могло больше продолжаться. Не тогда, когда стало совершенно ясно, что никакого разговора не будет, ведь Артём в очередной раз просто сжалился над ним. Ему была нужна не жалость, а ответы. Может, тогда ему станет легче. Или наоборот. Он уже был готов на что угодно, кроме откровенно подзадолбавшей неопределенности.       — Ты еще спрашиваешь, — неверящий смешок сорвался с пересохших от волнения губ сам собой, заставив Пашу нервно облизать их. В голове никак не укладывалось, что Артём как будто действительно не понимал, что Паша жив благодаря ему больше, чем в одном смысле. — Я ведь знал, что ждет людей на Октябрьской. И все равно выполнял приказы. Их жизни на моей совести в той же степени, что и у остальных, хоть как-то причастных к этому кошмару. И это куда тяжелее, чем воевать с черными… раньше ведь как было? Тебе указывали на тех, в кого надо стрелять, и говорили: они плохие, — он показал пальцем сначала в противоположную от берега сторону, потом — на себя, — мы хорошие. Просто и понятно, — развел руками, с тихим хлопком опустив их по бокам бедер. — Да и поверить в это было легко, глядя на зверства фашистов, — и подытожил свой монолог с горечью. — Вот только люди с Октябрьской нам врагами не были. Вы, спартанцы, тоже.       Артём, чертова добрая душа, тут же попытался его утешить с искренним сожалением на лице:       — У тебя не было другого выбора.       — Почему же? Выбор всегда есть. Я мог отказаться.       — И словить пулю в лоб? — спросил чуть наклонившийся вперед Артём уже серьезно, специально цитируя Павлу его же слова двумя месяцами ранее. — «Умирать никому не хочется» — твои слова, не мои. Я не хочу осуждать кого-либо за желание выжить.       «Не после того, что сделал с черными» осталось не озвученным, но все так же хорошо читаемым в секундном отблеске вины в изумрудах глаз.       «Сказал человек, для которого принципы важнее собственной жизни», — грустно усмехнулся про себя Паша, а вслух сказал, покачав головой:       — Ты бы отказался, Артём, я знаю. Но это сейчас, спустя годы. А тогда в метро я, как оказалось, совершенно тебя не знал, — когда сама твоя работа заключается в в изучении других, подобные вещи признавать особенно тяжело. — Видишь ли, когда я привел тебя к нам на Красную Линию, я был уверен в том, что ты согласишься на предложение Корбута. И этой своей идиотской уверенностью я чуть тебя не погубил. Но при этом ты все равно… Забывшись в разговоре, Артём без всякой задней мысли слегка сжал его колено в знак ободрения.       — Я знаю, что ты этого не хотел, — мягко сказал он. — Для меня это важнее всего.       Но Паша тоже хорош: вместо того, чтобы двинуть ногой и ненавязчиво скинуть чужую руку, что было бы правильней, он машинально накрыл ее своей. Попросив с невеселой усмешкой:       — Ну уж нет, Артём, попридержи свои утешения и позволь мне закончить, пока мне хватает на это смелости.       И даже после этого не подумал убрать руку. Пальцы рейнджера оказались прямо-таки ледяными на ощупь, невольно напомнив ему о рассказанном тем кошмаре. О том, что он сам только чудом избежал участи до конца своей никчемной жизни видеть любимого человека исключительно в кошмарах. Мертвым по его вине.       — Я никогда не испытывал удовольствия от убийств, в отличие от того же Лесницкого, это правда. И что с того? То, что я не хохотал зловеще, стоя над трупами детей с Октябрьской, что, зачтется мне на небесах? Так твой чудной приятель утверждал, что их все равно больше нет. Не утешай меня, Тёма, не надо, — он даже не заметил ласковое обращение, ставшее причиной тому, что у Артёма на миг перехватило дыхание. — Трать свою доброту на тех, кто действительно этого заслуживает. И это не я. Я — просто неблагодарный сукин сын.       — Что? — Артём сконфуженно нахмурился на столь грубую характеристику. — Почему?       С тяжелым вздохом Павел провел свободной рукой по едва присутствующему ежику волос, задержав ее на затылке и опустив голову. Раз уж вызвался говорить начистоту, отступать нет смысла.       — Когда я очнулся и понял, что до сих пор жив, первое, что я сделал, это разозлился. На тебя. Потому что я был готов там умереть. Собирался даже, пожалуй. Называй это индульгенцией, если хочешь, — он дернул краешком губ в намеке на веселье, вспомнив слово из любимой книжки. — Я думал, что это будет вполне справедливо после всего, что я сделал. Надеялся, что ты решишь так же, когда придет время. Но я ошибся. И теперь живу с вечным напоминанием о том, что должен тебе уже дважды. Живу и не могу понять, почему, — когда он резко вскинул голову, его глаза горели отчаянием. — Почему, Артём?       Сердце Артёма сжалось от его едва ли не жалобного шепота. Он вспомнил, что Павел в самом деле не просил его ни о чем вслух. К тому моменту майор уже был в отключке не то от ментальной атаки малыша черного, не то просто от кровопотери. То, что Артём увидел тогда: тысячи рук, из хватки которых Павел так отчаянно пытался вырваться, моля его о помощи. Все это происходило глубоко в подсознании Морозова. О чем тот, наверное, даже не подозревал или уже попросту не помнил. Но Артём-то помнил, вплоть до своих впечатлений. Он был напуган, почти не думал и едва слышал, что вообще говорил ему малыш мутант. Потому что даже несмотря на мощь телепатических способностей черного, его собственная, одна единственная мысль на повторе заглушала собой все остальное. Надо спасти. Как будто его собственное сердце в тот момент перехватило управление его телом и разумом, пока мозг был слишком занят тем, чтобы найти своему поступку объяснение более рациональное, чем прихоти обыкновенной химии в его структуре.       — Потому что… — Артём лишь сделал вид, что задумался. Ответ на этот вопрос он знал всегда. Настолько простой, что он не мог не пожать плечами с таким видом, будто произносит самую банальную истину на свете. — Наверное, потому что я эгоист.       Искреннее недоумение в чужих глазах показалось ему чуть ли не очаровательным. Да уж, такой ответ Паша точно ожидал в последнюю очередь. Это было бы даже забавно, если бы не так грустно. Ведь это значило, что тот даже примерно не догадывается, как много на самом деле для него значит. Так же, как Анечка. Так же, как Хантер. Однако прямо сейчас он как никогда близок к этому открытию. Артём не был уверен, что чувствовать по этому поводу: страх или все-таки облегчение? Но все равно решил еще немного попытать свою удачу, пояснив:       — Ты жив, потому что я так захотел. И я почти уверен, что души тех несчастных с Октябрьской проклинают меня за это решение с не меньшей злобой, чем тебя, — от него не укрылось, как на этих словах Паша на миг потупил взгляд из чувства, должно быть, вины. Он явно не хотел втягивать в свой бардак еще и Артёма. — Ты не можешь принять мое прощение так просто, я понял. В таком случае попробуй представить его как шанс искупить вину. Для меня таким шансом стал малыш черный. И раз уж его дали мне, чем ты хуже? В конце концов, у нас обоих руки по локоть в крови, — пусть Павел и это, скорее всего, сочтет за попытку его утешить, он должен был сказать. — Если не то пошло, те люди все равно были обречены, даже если бы ты отказался. Корбут просто нашел бы тебе замену, и… все было бы кончено.       Когда Паша наконец подал голос, тот был хриплым:       — Почему?       Артём едва приподнял краешки губ в грустной улыбке, не отрывая от Паши взгляда, который можно было легко принять за ласковый. И даже если он вновь пытался выдать желаемое за действительное, сейчас ему было совершенно плевать.       — Да брось. Когда мы встретились на Венеции, ты взял меня на мушку. Вот только я больше не представлял для Красной Линии никакой ценности. Даже наоборот: я был угрозой, так как единственный знал о ваших планах. Ты мог просто пристрелить меня и вернуться к своим делам. Но ты не сделал этого, потому что тебе вдруг захотелось поболтать. Я бы, может, и списал это на счастливый случай с моей-то удачей, если бы потом на Красной площади у тебя не появился еще один шанс от меня избавиться. И все это только для того, чтобы ты опять не воспользовался им.       — Ты сильно переоцениваешь мои шансы, Д’Артаньян, — Паша, не сдержавшись, фыркнул, демонстративно потирая бок со шрамом. По большей части, чтобы скрыть легкую нервозность, вызванную замечаниями Артёма. Ведь если тот продолжит в том же духе, он точно все поймет. — Ты сражался как дьявол.       — Может быть, — признаться, с улыбкой пожавший плечами Артём почувствовал прилив гордости от случайного комплимента. Он таким даже не задумывался. Это всего-навсего констатация факта. — А вот ты — вполсилы, неохотно. Я знаю, потому что малыш черный мне все рассказал. После таких открытий продолжать хотеть кого-то убить очень сложно, знаешь ли. Тем более если у тебя изначально не было такого желания.       Хотя он в самом деле еще не раз задумывался после: пощадил бы он предателя, если бы не наблюдение любопытного детеныша? И всякий раз сходился на том, что да. Потому что на тот момент он уже был безнадежно влюбленным дураком, хотя пока еще не подозревал об этом. Так что даже если бы черный не нашел в душе Павла ничего светлого, даже если бы тот искренне ненавидел его и желал ему смерти в тот злополучный вечер, у Артёма бы все равно просто не поднялась рука. Он практически видел, как Хантер, его герой и вечный пример для подражания, неодобрительно качает головой на эти опасные сантименты.       «Врагов надо истреблять, Артём», — послышался вдруг глубокий ровный голос в мыслях Артёма, что помнил его звучание даже спустя столько лет, — «иначе они истребят тебя».       А ведь Паша действительно был очень к этому близок, несмотря на все.       Понимание этого вызвало у рейнджера ироничную усмешку.       Нет, он не просто дурак. Он полноценный придурок.       Остается только радоваться, что Паша к этому самому придурку все же прикипел. Иначе бы они точно не вели сейчас этот разговор. И Паша не улыбался бы ему так же тепло и в то же время печально.       — Тебе когда-нибудь говорили, что ты слишком добрый?       — Да, ты сам, — Артём в притворном раздражении закатил глаза. — Причем, чаще всех.       — Что ж, — после такого непростого разговора услышать Пашин смех было особенно приятно, — считай, я сказал это еще раз.       Ну не мог он ничего с собой поделать. Артём ведь действительно произвел на него настолько сильное впечатление, которое даже не снилось ни одному оратору с Красной Линии. Самое удивительное, что для этого ему не понадобилось ни громких лозунгов, ни пафосных речей. Вполне достаточным оказалось просто быть собой, чтобы вскружить одному конкретному майору голову. Чем объяснять все это, Паше легче было отбрехаться тем, что он просто купился на красивые глаза. К тому же это тоже не являлось бы враньем. Глаза Артёма и впрямь были очень красивыми. Как и он сам.       Эх, была не была!       — Кстати, у меня для тебя кое-что есть.       Даже странно, что его рука не дрожала от волнения, что обуяло все его существо в тот момент, когда он запустил ее в свой рюкзак, к своему неудовольствию, вынудив Артёма все-таки убрать руку с его колена. Из-за того же волнения ему казалось, что в этом проклятом рюкзаке лежало слишком много лишнего барахла. К счастью, несмотря на раздражающие помехи, долго копаться в поисках нужной вещи ему все же не пришлось.       — Вообще-то, я уже месяца два как должен был тебе ее отдать, но все как-то случай не подворачивался… — будто оправдываясь, проговорил Паша практически скороговоркой, протянув Артёму открытку. — Ты вроде любишь их собирать, и я не видел у тебя такой, так что…       Артём осторожно взял открытку в обе руки. У него когда-то была похожая, тоже с Эйфелевой башней, но она была меньше размером и уже совсем выцветшей. Должно быть, снятой сталкером со стены на солнечной стороне из какой-нибудь квартиры на поверхности. А эта словно никогда и не бывала наверху, неплохо сохранив свои сочные цвета, оставшись лежать на витрине какого-нибудь сувенирного в подземном переходе в ожидании, когда кто-нибудь обратит на нее внимание. Такие в метро стоили заметно дороже своих потрепанных подружек. Наверное, его старая открытка так и висит в его бывшей комнате на ВДНХ, если, конечно, ее новый владелец не сорвал ее. Хотя вряд ли известный своей сентиментальностью Сухой туда вообще кого-либо заселил — привилегии начальника станции позволяли сохранить это место нетронутым в качестве памяти. От этой мысли стало тоскливо, но сам подарок Артёма искренне тронул.       — Спасибо. Она очень красивая, — в подтверждение этого он улыбнулся Паше и вновь опустил взгляд на частичку прошлого в его руках. — Еще и так хорошо сохранилась…       — Ну, я следил за ее сохранностью, — ответил Паша с несвойственной ему скромностью. И недовольно цокнул языком. — Если, конечно, не считать тот раз, когда она попала в плен вместе со мной.       На этот комментарий Артем обнажил верхний ряд зубов в беззвучном смехе, огладив лицевую сторону открытки большим пальцем. Теперь, когда опасность была далеко позади, шутки про этот случай уже не вызывали у него былой тревоги. Ему до сих пор было немного стыдно за то, как он тогда сорвался на Лёше, что пусть не слишком удачно, но просто хотел разрядить обстановку.       — Ты, кстати, знаешь, как раньше люди называли Париж? — через какое-то время спросил вдруг тихо Павел, а потом еще немного подождал, пока Артём с вопросительным «мм» вновь поднимет голову. — Городом любви.       Он не столько сказал, сколько выпалил это. И тут же накрыл глаза ладонью, его плечи затряслись от смеха.       — Черт, как же херово это прозвучало. Я просто ужасен в этом.       Слишком занятый тем, что сгорал от собственной неловкости, он не увидел, как Артём замер от этих слов. Мгновенно. Словно в него выстрелили этими словами в упор вместо того, чтобы просто их произнести. По крайней мере, ощущалось именно так.       — В чем?       Пробубненное бывшим майором «в признаниях» было практически невозможно разобрать. И все же глупо переспросивший и это Артём все равно услышал его, так как все остальные звуки вокруг, казалось, попросту исчезли ровно в тот момент, когда с губ Паши сорвалось что-то там про любовь. Разом стихли сверчки и лягушки в камышах, где-то метрах в пяти от них наконец перестала плескаться рыба. Они словно остались одни в целом мире. Но эта мысль нисколько не пугала Артёма. Благодаря ей, он вновь вспомнил об их первой встрече: кругом враги и опасность, они плечом к плечу против целого мира. Да что там мир? Вместе даже самой смерти они оказались не по зубам!       По правде говоря, чувства, что Чёрный испытывал сейчас, были максимально далеки от страха. Сильнейшим из них стала надежда. Робкая радость в своем зарождении щекотала ему ребра изнутри.       — Ты правда хочешь, чтобы я сказал это вслух, — как-то обреченно выдохнул Паша, глядя на него сначала просто из-под раздвинутых пальцев. — Знаешь, что? Я забираю свои слова назад — ты самый жестокий человек из всех, кого я знаю!       Наконец отняв руку от лица, он посмотрел на Артёма с таким комичным и явно наигранным осуждением, что тому стоило усилий не засмеяться с этой картины.       — Скорее я просто не хочу показаться идиотом, если воспринял все неправильно…       Признался Артём, коря себя за то, с какой робостью он это сделал. Еще и вспомнил буквально в самый последний момент, что держит в руках слишком важную вещь, чтобы сейчас просто так взять и смять ее в ладонях от напряжения. Что, если он правда ошибся…       — Ну, большим идиотом, чем я сейчас, ты вряд ли сможешь себя выставить, но ладно, — Павел опустил глаза, избегая чужого взгляда. Стало немного полегче. Если игнорировать тот факт, что он ощущал себя каким-то неловким подростком, а не мужиком, разменявшим, на минуточку, уже третий десяток. Кто бы мог подумать, что рисковать жизнью на заданиях порой бывает не так страшно, чем признаваться любимому человеку в симпатии! — Хотя ты мог бы и полегче со мной обойтись! Я, между прочим, никогда раньше ни в кого не влюблялся. Потому в признаниях я не спец, прости уж.       И Артём только после судорожного вздоха со своей стороны понял, что уже некоторое время сдерживал дыхание. Вмиг поникший Паша воспринял его реакцию по-своему, закусив губу и нахмурив брови. Его плечи опустились. Когда он снова заговорил, его голос звучал ниже обычного:       — Эх, не лучшей идеей было признаваться в этом в таком неудобном месте. Ты сейчас наверняка раздумываешь над тем, чтобы вышвырнуть меня после этого за борт, а я и плавать-то не умею.       — Паш…       — Но я понимаю. Я столько херни натворил, особенно тебе…       — Паша.       — К тому же у тебя горе, а я тут лезу со своими чувствами…       — Павел!       На краю сознания мелькнула неуместно забавная мысль: если бы он сейчас назвал его полным именем, забывшийся в своих переживаниях Паша отдал бы ему честь просто на автомате?       — Тише.       Как оказалось, чтобы заставить того замолчать, достаточно было просто коснуться ладонью его щеки. Эффект прямо-таки моментальный. Движение это было настолько спонтанным даже для самого рейнджера, что Паша не успел хотя бы рефлекторно зажмуриться в ожидании удара, который, как он думал, наверняка последует за поднятой тем рукой. Но его ладонь оказалась мягкой и благостно прохладной. А удара не последовало ни через две, ни через десять секунд. Артём в самом деле просто обнял его щеку рукой с таким видом, будто в жизни не видел ничего более прекрасного. Его, казалось, совершенно не заботило, что какой-нибудь случайный зевака мог их заметить. Впрочем, Артём бы охотно подтвердил это предположение, осмелься Паша озвучить его вслух. Или хоть что-то сказать, раз уж на то пошло — спертое дыхание оказалось непроходимым препятствием для слов. Артём молчал немного по другой причине. Нужно было как минимум начаться ракетному обстрелу, чтобы заставить его хотя бы оторвать взгляд от этих небесных глаз, полных нежной благодарности. А также надежды, отголосок которой Артём нашел и в своем беснующемся сердце. Его ладонь меж тем переместилась чуть выше. Большой палец проследил линию шрама над бровью даже с большей аккуратностью, чем когда Артём в схожей манере изучал открытку.       — Я так и не спросил откуда он…       На его слова Паша приподнял краешек губ в грустной улыбке, наклонив голову, чтобы плотнее прильнуть к ладони, точно ласковый кот. Артём никогда бы не подумал, что тот вызовет у него такие ассоциации. Но он также не думал, что вообще когда-либо окажется в этой ситуации. И что обоими она будет ощущаться как самая естественная вещь на свете.       — Это прощальный подарочек от одного фашиста. Я получил его на своем втором, кажется, серьезном задании. Разоружить гада разоружил, а он как нож достанет, ну и… — его голова наклонилась, словно придавленная тяжестью давнего стыда. Ладонь Артёма плавно соскользнула с его лица от этого движения. — Отбивать такое учат чуть ли не в первый день в армии. Поэтому стыдно было гораздо больше, чем больно. И испугался я тогда даже не за глаз, а из-за того, что меня могли разжаловать за непрофессионализм, — Артём не видел, но слышал его невеселую усмешку. — Но это вряд ли тебя удивит. Кому как не тебе знать, как много для меня значило одобрение генералов?       — Паш, давай уже забудем, — он взял чужую руку в обе ладони, вынудив Павла вновь на него посмотреть. — Я простил тебя еще тогда, понимаешь? На лице Морозова играла все та же нежная, но грустная улыбка.       — Тёма, ты можешь простить меня хоть сто раз, и я сто раз буду тебе благодарен. Но и ты пойми: я сам себя простить не смогу. Никогда, — свободной рукой он накрыл ладони Артёма в ответ. Согревая, как и давно хотел. Нежно погладил костяшки пальцев. — Только это не значит, что я позволю своей ошибке диктовать мне как дальше жить. Иначе бы я сюда просто не приехал. Спивался бы себе дальше на Красной Линии, пока не погиб на очередном задании или от отказа печени. Но я-то здесь. Потому что с некоторыми вещами остается просто свыкнуться, дать им стать частью тебя, но не самим тобой, — дать им стать просто воспоминанием, мысленно закончил за него Артём. Его сердце сжалось так больно, как никогда прежде, словно в преддверие приступа. И что-то подсказывало ему, что сейчас речь шла уже не о Пашиных ошибках. Тот явно специально сказал это настолько размыто. Знал, что Артём много какие события считал своими личными ошибками, которые едва не загнали его в могилу. Даже те, что от него слабо зависели.       Взгляд Артёма упал на их сцепленные руки.       — А я ведь чуть не подвел Аню. Перед своей… Перед тем, как уйти, она попросила меня жить дальше. Не замыкаться в себе, не корить себя за то, что мое сердце полюбит вновь. Не если, а именно когда. Она сказала мне тогда, что во мне на самом деле так много любви, что она уже просто не помещается, — Павел слушал его со все той же ни разу не дрогнувшей нежной улыбкой. Он был согласен с Анной. Ведь это действительно объясняло если не все, то многое. Самоотверженность, всепрощение, сострадание — все то, чего в этом невероятном человеке действительно было в избытке. — Иногда мне кажется, что она знала меня лучше меня самого. Потому что она поняла это гораздо раньше меня, в то время как я все еще был в отрицании. Особенно после ее смерти. Тот разговор произошел давно, еще до Новосибирска, когда Катерина только озвучила диагноз, и мы не были уверены, что сможем здесь как-то помочь. Я так надеялся, что она неправа. И что у меня не будет необходимости выполнять обещание… — он осекся, спеша объясниться. — Не потому, что я не хочу…       Договорить «быть с тобой» он уже не успел, остановленный чужим ответом.       — Я понимаю, — и хотя было видно, что сам Паша уже едва сдерживался от того, чтобы самому сократить расстояние между ними, он прошептал:       — Поэтому я не хочу, чтобы это стало для тебя очередным поводом для сожалений.       Артём больше не мог выносить грусти на любимом лице, которого вновь коснулся ладонью. Следующие слова он произносил уже практически Паше в губы.       — Ты прав. В моей жизни действительно хватает сожалений, но сейчас я как никогда уверен в том, что буду жалеть, только если не сделаю то, чего я хочу, — и улыбнулся, как не улыбался уже очень давно. Счастливо. — А я, если честно, сейчас очень хочу тебя поцеловать.       Его глаза вновь блестели от слёз. Только на этот раз — облегчения. Пара горячих капелек все-таки скатились по его лицу, когда кто-то из них наконец поддался навстречу. Впрочем, обнявший его лицо обеими ладонями Паша почти сразу же смахнул их пальцами. Нежно, несмотря на то, что сам поцелуй с каждой секундой становился все менее невинным. Когда их губы только соприкоснулись, время для Артёма остановилось вместе с его сладко замершим на мгновение сердцем. Но потом вновь пошло своим ходом, словно ничего такого уж феноменального не случилось. Он ожидал, что поцелуй окажется совсем иным, ведь раньше ему ни разу не доводилось целоваться с мужчинами (пусть он и представлял, каково это, вспоминая пару конкретных знакомых). Но губы Павла почти ничем не отличались от Аниных, не считая полноты. Они оказались такими же мягкими и податливыми. Ничуть не менее приятно кружили голову, не оставляя в той ни единой мысли, кроме желания, чтобы этот прекрасный миг никогда не заканчивался. Застыл во времени со всеми эмоциями и чувствами, что вызвал у него их поцелуй. Потому что это было похоже именно на то, о чем Артём так давно мечтал, — передышку от боли. Из заметных различий выделялась разве что хватка Паши: она была гораздо крепче. И сам он был напористее в своей ласке, что вовсе не пугало и не сбивало с толку, чего Артём опасался изначально, а лишь побуждало отвечать ему с удвоенным энтузиазмом. Из-за чего в какой-то момент даже лодка под ними протестующе качнулась из стороны в сторону, но это не возымело на влюбленных никакого эффекта. Они были слишком заняты друг другом. Однако несмотря на все растущий жар во всем теле, Артём чувствовал… легкость. Давно забытое ощущение сродни тому, будто кто-то достает кусочки шрапнели из твоего сердца, и оно уже не так сильно болит и кровоточит, как раньше. Приятное не меньше, чем сам поцелуй.       С ума сойти, это действительно происходило. Павел. Его Паша. Живой и здоровый. Целовал его. Или это он целовал Пашу?

Неважно. Важно лишь то, что теперь он ни за что его не отпустит.

      Помнится, Хан часто заговаривал о судьбе. О том, что она бывает как жестокой, так и милосердной. Незыблемая и неотвратимая, способная настигнуть тебя где угодно, как бы ты ни сбивал ноги в кровь в отчаянной надежде ее избежать. Артём, как часто оно бывало с пространными речами его загадочного друга, понял это уже многим позже. Когда уехал из Москвы. На годы и тысячи километров. Вдаль от бессмысленных войн, опостылевшего «дома», (не)названного отца, удушающих стен и, что оказалось больнее всего, своей второй любви. Совершенно уверенный, что та мертва стараниями его собственных рук. Но у судьбы, как оказалось, были на их непутевую парочку свои планы. Она свела их вместе, несмотря на тысячи разделявших их с Павлом километров. Черт, да с таким же успехом она могла сделать это хоть на другом конце Земли! И если раньше эта мысль показалась бы Артёму бредовой до невозможности, то сейчас, держа доказательство этого в собственных руках, он больше не сомневался в ее могуществе.       Судьба связала их прочными узами годы тому назад прямо под носом у тех, кто должны были стать их палачами. Невидимые нити волочились по полу замызганной комнаты вслед за ними, неизбежно пропитавшись кровью тех, кому судьба предписала не самый героический финал, что в каком-то смысле определило их дальнейшие отношения. Отношения, испытанные на прочность горами трупов. Но нити, связывающие их, не смогло разорвать ни предательство, ни колеса устремляющегося вдаль локомотива. Они просто ненадолго растянулись, а потом постепенно вернулись в изначальное положение. Длиной максимум в пару метров, которых прямо сейчас между ними даже не было. А когда лихорадка долгожданной вседозволенности немного спала, и их поцелуй из страстного перерос в тягуче-медленный, Артём буквально почувствовал, что Павел улыбается.

И эту улыбку уж точно нельзя было подделать.

      Они были уже на полпути к суше, когда Паша, заметив что-то за спиной Артёма, переменился в лице. Столь резкий переход от умиротворенной задумчивости к нескрываемой тревоге насторожил и его.       — Все в порядке? — спросил Артём.       Вопрос вывел Пашу из его странного транса, побудив перевести взгляд с чего-то за спиной рейнджера обратно на него.       — Зависит от того, как много он видел…       Артём резко обернулся. И если от слов Паши его сердце просто замерло, то от вида того, кто прогулочным шагом удалялся с причала вглубь поселения, оно имело все шансы попросту остановиться. То же сделал и этот человек, прямо у слишком хорошо знакомого Артёму дома, не спеша зайти внутрь, чем только усилил тревогу в разы. Только этого ему не хватало. Ну почему из всех, кто мог бы увидеть их в столь компрометирующей ситуации, это должен был быть именно он?!       Лодка едва успела причалить, как Артём вскочил на ноги и в один лихой прыжок оказался на твердой земле. Вернее дереве, из которого был построен причал. Со стороны могло сложиться впечатление, что это не он спешил кого-то догнать, а его самого преследовала какая-нибудь стая страшно голодных мутантов. Что не так далеко от правды. Однажды он уже попадал в подобную последней ситуацию, причем незадолго до прощания с Москвой, и тогда его сердце точно так же билось где-то на уровне глотки, пока под ребрами неприятно свербило от страха и образовавшейся мнимой пустоты. Конечно, едва ли сейчас что-то угрожало его жизни, в худшем случае его ждут громкий скандал и публичное унижение, что, конечно, не особо приятно, но и не смертельно, да попробуй объясни это глупой беснующейся мышце в груди.       — Хочешь, я пойду с тобой или сам с ним поговорю?       Как оказалось, что-то все еще могло ее немного утихомирить, и этим чем-то стало внезапное прикосновение руки к плечу. Артём обернулся на Пашу, который теперь тоже выглядел настороженно, но совсем по другой причине. В отличие от рейнджера, он больше переживал не из-за того, что их увидели, а за состояние самого Артёма. Морозов вновь поставил его благополучие выше всего остального, как делал это с самого первого дня приезда сюда. В этом плане ничего не изменилось, разве что стало более очевидно после признания, пролившего свет также на причины столь подозрительной расстановки приоритетов. И в то же время изменилось абсолютно все.       — Не нужно, — сколь бы ни был велик соблазн согласиться, Артём отклонил предложение. Пашино присутствие все только усложнит. — это должен сделать я.       Что-то, наверное, в выражении его лица сподвигло нахмурившегося Пашу уточнить:       — Ты уверен?       Нет.       — Да.       — Что ж, как скажешь, — наивно было полагать, что майор, напоследок чуть сильнее сжавший его плечо в желании, должно быть, вселить больше решимости, ему поверил. Но хотя бы не настаивал на своем вмешательстве, и на том спасибо. — Тогда встретимся дома.       Взамен Артём нашел в себе силы хотя бы на благодарную улыбку, раз уж более уместный в любой другой ситуации поцелуй сейчас был хоть и очень желанным, но не самым разумным вариантом. Дома. Такое простое слово, но сколько смысла оно несло в себе теперь. Тепло от него пробивалось даже сквозь пелену волнения, заполняя собой весь объем его грудной клетки, словно мягким одеялом обволакивая дурное сердце, бьющееся теперь чуть ровнее и спокойнее. Артём старался зацепиться за эту мысль покрепче.       Что бы ни случилось дальше, Паша с ним. Он любит его — и это в кои-то веки не наивные надежды или ночные фантазии, а неопровержимый факт, подтвержденный словами и закрепленный, будто для надежности, поцелуем, одно лишь воспоминание о котором даже в столь неприятный момент напоминало ему о том, что он все еще способен испытывать счастье. Все остальное (и все остальные несогласные) может катиться к черту.       Он смотрел Паше вслед, пока его очертания не стали едва различимы. Какая-то малая, трусливая его часть надеялась, что за это время нежеланному свидетелю просто надоест его ждать, и выяснение отношений можно будет отложить хотя бы до завтра. Но к сожалению, тот не зря славился своим словно бы бесконечным терпением, раз не сдвинулся с места. Оттягивать момент дальше нет смысла. С обреченным вздохом рейнджер все-таки решился сделать первый шаг. Ноги, как и ожидалось, слушались его крайне неохотно. Ему казалось, что он идет не к порогу дома человека, которого он безмерно уважал и никогда не боялся, а на эшафот под взором сотен пар осуждающих глаз, спрятавшихся за чернеющими квадратами окон в домах по бокам. И что дорогу между ними заволокло болотной трясиной, а к обеим его ногам, как будто этого мало, кто-то вдобавок услужливо привязал грузы. Чем ближе становилось предполагаемое место казни, и чем дальше — Павел, тем с большим трудом рейнджеру давался очередной шаг. Даже к той проклятой полянке, где в начале лета едва не оборвалась его жизнь, идти казалось легче. Впрочем, тогда он хотя бы предусмотрительно напился до чертиков. От чего бы не отказался сейчас…       Под конец, когда его с будущим палачом разделяло не больше пары метров, Артём был уверен, что теперь с места его сдвинет разве что несущийся на него на всей скорости поезд. Может, не стоило так храбриться и все-таки взять Пашу с собой? Хотя нет. Не хватало еще, чтобы он тоже попал под горячую руку. С ним-то точно церемониться не будут ввиду совсем недолгого знакомства. Даже такой добряк, как Сергей.       Артём не позволил себе обмануться беспечной улыбкой, с которой Идиот его встретил.       — Доброй ночи, Артем. Вижу, не только мне сегодня не спится, — поприветствовал тот, сделав затяжку, его лицо на миг подсветил огонек сигареты, — что же Павел даже не подошел поздороваться?       И был прав, все же не сумев сдержать судорожный вздох. От него на миг так заболело в груди, словно его легкие были пусты еще с того момента, как ему стало известно о свидетеле, и теперь противились вторжению. Сразу к делу, значит? А он-то наивно надеялся, что Сергей хоть немного смягчится над ним, раз уж не стоило и мечтать о том, что их снайпер просто сделает вид, что ничего не видел.       — Ты знаешь, почему. И я не буду отнекиваться или тем более оправдываться, — прозвучало с вызовом, чего Артём не планировал, несмотря на жесткость самих слов, как-то само вырвалось. — Что теперь?       После его ответа улыбка на лице мужчины померкла, пока не спала совсем, однако от этого он не стал выглядеть как-то зло или раздраженно, чего ждал Артём. Скорее встревоженно.       — Артём, дорогой, не смотри на меня так, будто ты ко мне на расстрел пришел, — из всех возможных эмоций, что Чёрный представлял на лице своего ближайшего советника по дороге к нему, огорчение хоть и было почти в самой верхушке списка, но направлено оно должно было быть на самого Артёма. А не так, как сейчас. Как будто Сергей был искренне расстроен не открывшимися подробностями о сущности того, кого считал своим другом, а тем, что этот самый друг воспринимал его как какую-то угрозу. — Расслабься, выдохни. Ничего страшного не произошло.       Настроившийся на по меньшей мере тираду о своих неверности, бесчестии и попросту мерзости Артём, уже было спрятавшийся за скрещенными на груди руками, осоловело моргнул, вмиг забыв все наспех придуманные ответы на так и невысказанные претензии. Что сказать на это, он не знал. Рот вроде открыл, а слова из него идти ни в какую не хотели. Задумчиво продолжившего за него Сергея это нисколько не смутило.       — Не скажу, что знал, что между вами, потому что это будет бессовестным враньем, — он стряхнул под ноги пепел отточенным движением пальца, выдававшим в нем курильщика со стажем, до которого какому-нибудь Саше пришлось бы наверстывать еще десятилетие минимум. — Но я подозревал. И знаешь? Я искренне рад, что мои подозрения оказались верны, правда. Тебе давно стоило прийти в себя.       К Артёму не сразу вернулся дар речи.       — Ты… не злишься? — и потому голос его на сей раз прозвучал слабее и тише.       Едва не поперхнувшийся от такого заявления дымом Идиот каким-то образом умудрился состроить еще более недоуменное лицо, чем было сейчас у рейнджера.       — А почему я должен злиться? При чем тут вообще мое или чье-либо другое мнение? — нахмурился он. — Вы оба взрослые, сформировавшиеся личности, и вам самим решать, с кем вы хотите связать свои жизни.       Артём совсем перестал что-то понимать. Он потупил взгляд в пол, и с каждым последующим словом его ответ звучал все робее, выдавая его смятение. Зато принимать каждое слово Сергея в штыки уже не хотелось. Даже сердце больше не норовило не то остановиться, не то наоборот достучаться до полного износа. Оно билось все так же быстро, но уже от волнения совсем иного рода.       — Ну как же… — и все же насколько это было приятнее леденящего кровь страха минутами ранее. — Это ведь неправильно, разве нет? Чтобы мужчина с мужчиной… Идиот закатил глаза, подняв свободную от сигареты ладонь в безмолвной просьбе остановиться.       — Вот тут я вынужден тебя прервать, Артём, — вторую же руку он вновь поднес к губам, сделав особенно длинную затяжку. — Ты не первый мой друг, которого привлекают мужчины. Причем, в отличие от вас с Павлом, женщины его не интересовали никогда.       По лицу рейнджера так и читалось: «И такое бывает?». Что вызвало у Сергея усмешку. И, словно желая подразнить и без того смущенного друга, он отметил как бы между прочим, но без какой-либо конкретики:       — И ты его, кстати, знаешь.       — Да ладно? — как и ожидалось, Артём прям оживился от его слов, как будто вмиг позабыв о своем прежнем подвешенном состоянии, чего довольный собой Сергей, в общем-то, и добивался. — И кто это?       — Так и быть, дам подсказку: собачья преданность, проблемы с распознаванием сарказма, забавный акцент, — перечислял Идиот, сминая окурок в импровизированной пепельнице в виде банки из-под рыбных консерв под окном и подытоживая с теплым смешком, — и непревзойденные навыки готовки, по которым я, признаться, скучаю больше всего.       Глаза рейнджера комично округлились.       — Ты про Сэма, что ли?!       А сам он почти сразу же после этого уточнил, неуютно переступив с ноги на ногу:       — Он разве не будет против, что ты мне это рассказал?       Артём, конечно, сильно сомневался, что они еще когда-либо встретятся со своим американцем, и что тот прознает о раскрытии его тайны, но все равно почувствовал себя немного виновато перед ним. Как будто залез куда не просили и узнал что-то, что его не касалось, словно какой-то шпион. Да, формально это Сергей раскрыл ему чужую тайну, но это все равно делало его как минимум соучастником. Идиот, впрочем, быстро развеял его сомнения:       — Сэм не просто не был бы против, он бы сам тебе все это рассказал, чтобы ты не чувствовал себя каким-то неправильным.       — А как ты вообще об этом узнал?       — От него самого, представь себе. Я всегда был его первой кандидатурой, когда нужно было поделиться с кем-то своими мыслями и переживаниями. Хотя я бы не назвал конкретно это переживаниями. Он относился к своей ориентации спокойно, не стыдился себя, но и, как ты понимаешь, в метро ее особо не афишировал. Так что речь об этом зашла как-то между делом, как оно обычно у нас бывало во время болтовни обо всем на свете. Сэм вообще очень интересный собеседник. Мне особенно нравились его рассказы о своей буйной молодости, — Идиот тихо засмеялся, вновь вспоминая что-то, и, подумав, на этот раз решил поделиться причиной внезапного веселья с Артёмом. — Ты вот знаешь, что он в молодости дреды носил? Как представлю, всякий раз на смех пробивает! — прочитав невысказанный вопрос на лице рейнджера, он пояснил с ухмылкой. — Ну, это такой караул на голове из спутанных в трубки волос, избавиться от которого можно лишь побрившись налысо. Но тебя ведь больше не это интересует, так?       Артём смущенно кивнул, уже смирившись с тем, что хоть Идиот и отнесся к новому открытию положительно, он определенно собрался дразнить беднягу на эту тему до победного.       — А кто-нибудь еще из наших знал? Ну, про его… вкусы.       — Да, был еще один человек. Полковник, — а ведь до этого ответа Артём был уверен, что еще больше его ничто не сможет сегодня удивить. — Как он об этом узнал я точно не уверен, но догадываюсь, — как-то отрешенно добавил Идиот себе под нос, словно что-то вспомнив, и покачал головой еще одной невысказанной мысли. — Ох уж эти бесстрашные морпехи…       К чему прозвучала эта фраза, Артём не понял, но сейчас ему было интересно другое.       — И ему было нормально?       Артём прямо-таки атаковал его вопросами, отчего улыбка мужчины из веселой преобразилась в по-отечески мягкую. Наверное, так же себя четверть века назад чувствовали родители, когда чадо спрашивало их о том, почему небо голубое, и куда ночью прячется солнце. Дети в метро об этом давно не спрашивают. Не видели они ни неба, ни солнца. И большинство их вроде бы таких же невинных вопросов вызывают у родителей только тоску, сожаление и боль. Мысль об этом вмиг омрачила его улыбку. Взгляд скользнул с лица Артёма на неуютно пустые пальцы. Резко стало жаль, что прошлая сигарета так быстро закончилась.       — Ну, врать не стану, прошло не слишком гладко, конечно, — вздохнул он, и в этом звуке явно было нечто большее, чем просто переживания из-за взглядов бывшего командира. — Полковник не понимал, как такое может быть, чтобы мужик любил мужика. Это казалось ему неправильным, противоестественным даже. Сокрушался он тогда долго…       Артём в замешательстве нахмурился. Что-то тут не складывалось.       — Мне всегда казалось, что он уважал Сэма…       — В этом-то все и дело. Несмотря ни на что, когда Святослав Константинович все-таки подостыл и свыкся с новой информацией о своем телохранителе, он не стал думать о Сэме меньше. Он легко мог снять его с должности или просто отстраниться, но ничего подобного. И это наш суровый ворчливый вояка! Если уж даже он смог принять Сэма таким, какой он есть, неужели вас с Павлом не смогут все остальные? — вопрос был явно риторический, так что Артём промолчал, но задумался. И только после этого заметил не без удивления, что на душе теперь вновь легко и спокойно. — Знаешь, я ведь тоже не всегда таким понимающим был, хотя по мне, наверное, и не скажешь, — Идиот только кивнул на более чем красноречивое выражение лица собеседника, или точнее слушателя. — Мировоззрение, мой друг, пластично, и какие-то вещи приходят к нам далеко не сразу, а только с опытом. Называй это мудростью, если хочешь. Только не путай ее с возрастом. Некоторые до глубокой старости умудряются прожить во тьме своего невежества и в ней же умереть, не испытав на смертном одре ни капли стыда за это. Они загоняют такое всеобъемлющее, прекрасное чувство, как любовь, в тесные рамки консерватизма, а когда картина их уютного в своей простоте мира рушится, вина неизменно перекладывается на тех, кто не захотел перестраивать себя им в угоду. Когда-то я ошибочно считал, что полковник такой же, и мне до сих пор за это стыдно. Но больше всего мне жаль самого Сэма… Я ведь видел, что в последние годы ему было тяжело, особенно в нашей поездке, но ничего не мог с этим поделать. А уж когда Святослав Константинович умер…       — Но при чем тут... — брови рейнджера взметнулись вверх от безумной догадки. — Постой, ты хочешь сказать, что он…       — Да, Артём, — ответ сопроводила ностальгически-горькая улыбка. — Я тогда тоже немало удивился.       — Серьезно? Я бы ни за что не подумал…       — Еще бы ты подумал. Сэм в два раза старше тебя, — фыркнул Идиот, но хотя бы перестал выглядеть так несчастно, как мгновение до этого. — Само собой, он лучше знает, как шифроваться, в отличие от вас, молодежи.       Артём почувствовал как, от ироничного комментария Сергея его скулы заливает румянец. В голову невольно закралась мысль о Тэтэшнике. Интересно, однако, получается. И их оружейник, и Сэм одинаково тосковали по разным Мельниковым. Теперь-то понятно, почему последний оставил их так скоро после гибели полковника. Все переживают горе по-своему. Тэтэшник ушел с головой в работу, Сэм — просто ушел. Один он, дурак, тут же кинулся в крайности. Не хотелось даже думать, что было бы, узнай об этом его поступке Сергей. Уж на такое он точно бы не отреагировал бы столь же спокойно, как на их с Пашей новоявленные отношения.       — Ты главное не переживай так насчет вас с Павлом. Я уверен в том, что остальные ребята разделят мое мнение. Просто кому-то из них может понадобиться чуть больше времени, чтобы привыкнуть, потому что сам знаешь: такое не особо распространено в метро и мало кто помнит, что раньше это было нормой. Ну, для всех адекватных людей, по крайней мере, — посчитал нужным добавить Идиот, закатив глаза. — И рассказывать о вас, конечно, я тоже никому не стану. Вы сами сделаете это, когда решите, что пришло время. Если вообще решите.       — Я еще кое в чем должен тебе признаться… — Артёму, на этих словах неловко взъерошившему волосы на затылке, показалось, что это будет справедливо. — Мы с ним так-то еще с Москвы знакомы…       — Знаешь, об этом я как-то и сам догадался, — Идиот смешливо сощурил глаза. — Ты же у нас известный одиночка. Сколько тебя помню, никогда не любил выходить на задания с теми, кого плохо знаешь. А тут вдруг взял ни с того ни с сего прикипел с первых дней к новенькому из красных, да так, что не отлепить? На это должны были найтись очень веские причины. И надо же: обе оказались верны! — засмеялся он, словно бы в неверии качнув головой. — Что это, если не судьба? И как после такого в нее не верить…       — Да уж… — по скептицизму Артёма был нанесен очередной удар. Вот Хан бы позлорадствовал, усмехнулся рейнджер про себя. Настроение его стало до того хорошим после их разговора, что он не удержался от дразняще-веселого вопроса. — Ну как? Найдется у моего любимого помощника какой-нибудь совет даже в такой необычной ситуации?       На эмоциях он чуть было не признался еще и о Хантере, но в последний момент одернул себя. Каким бы понимающим Сергей ни был, взваливать на него все сразу, пожалуй, все-таки не стоило. Да и сначала об этом, наверное, следует узнать Паше…       — За кого ты меня принимаешь? — притворно возмутился уперший руки в бока Идиот, но глаза его смеялись. — Конечно же найдется! Будьте самими собой. Не надо пытаться соблюдать дистанцию, чтобы, не дай боже, кто что ни подумал. И вот увидите: уже совсем скоро ребята сами начнут делать ставки на то, когда вы уже сойдетесь, — он усмехнулся, но следующие слова произнес серьезно, положив приятно тяжелую ладонь на Артёмово плечо. — Потому что ты нам дороже любых предрассудков, Артём. Помни об этом.       Вот где-то в этот момент Артём, может, по вмиг собравшейся в уголках глаз влаге понял, что не сдержит себя ни секундой более. Благодарность переполняла его изнутри, столь сильная и глубокая, что сухими словами ее было не выразить, прозвучи их хоть несколько сотен. Его тело само подалось навстречу, заставляя своего хозяина чуть ли не врезаться в грудь на миг опешившего мужчины, заключая того в объятия такой чувственности, что выбраться из них самостоятельно едва ли представлялось возможным. Впрочем, Идиот не спешил изъявить подобного желания, с теплым смешком охотно обняв парня в ответ.       — Спасибо. За все, — пробубнили ему куда-то в шею, и что-то в сердце снайпера болезненно защемило от этого.       — Не за что, дорогой, — тихо ответил он, поглаживая Артёма по спине, словно пытаясь утешить. Не столько даже в данной ситуации, а вообще. Этот паренек ведь через столько прошел ради них, стольким пожертвовал. Сергею хотелось бы сделать для него больше, не ограничиваясь одной только поддержкой. И он, в общем-то, старался для этого каждый день, взяв на себя большую часть обязанностей Артёма, пусть даже тот до недавнего времени не замечал этого, погрязший в своем горе с головой. Не страшно. Не для признания же все это делалось, в конце концов. — Все хорошо. Ты прости, если напугал тебя.       Он не столько увидел, сколько почувствовал, что Артём кивнул, щекоча ему щеку парой торчащих из прически прядок. Довольно зажмурившись ощущению, он еще некоторое время стоял вот так, впитывая чужое тепло, а потом, когда хватка рейнджера на его спине ослабла, мягко отстранил его от себя. Все-таки остается еще кое-кто, кого следовало поскорее успокоить.       — А теперь иди, — его руки плавно соскользнули с плеч Артёма в сопровождении шуршания ткани его куртки. — Мы же не хотим, чтобы твой возлюбленный извелся от неизвестности и прибежал сюда разбираться.       Бедняга аж зарделся, к вящему веселью Идиота. Ворча про себя: слово-то какое серьезное выбрал! Возлюбленный…       И был так зациклен на этом своем смущении, что даже не заметил ни своей совершенно осоловелой улыбки от машинально озвученной мысли, ни того, с какой нежностью та прозвучала на выходе:       — Он может…       Домой Артём возвращался едва не вприпрыжку. Как же давно у него не было таких хороших дней! Человек, которого он бесконечно уважал, одобрил его выбор, хотя имел полное право его осудить, что от него, в общем-то, и ожидалось. Да и не просто с потолка Артём это взял. Ему уже доводилось побывать в подобной ситуации, когда он просил у Мельника руки его дочери. Тогда все, конечно, тоже разрешилось хорошо, но проходило куда тяжелее. Впрочем, с их полковником иначе не бывало. Думая об этом сейчас, Артём уже не злился как когда-то, а воспринимал это с теплой ностальгией. Что и ни говори, а старика ему все-таки не хватает. Как минимум потому, что тот был отличным командиром. Ну какой из него самого лидер, серьезно? Если б не Идиот, черт знает, как бы он вообще сейчас справлялся. Ну вот, теперь еще и стыдно, что позволил себе в том усомниться. Ничего, он еще обязательно искупит перед ним вину…       За своими мыслями Артём едва не столкнулся в дверях с не менее удивленным его появлением Павлом. Невольно усмехнувшись про себя: ну надо же, как мало времени Идиоту понадобилось, чтобы того прочитать. Даже завидно немного, если честно.       Артём не отказал себе в том, чтобы слегка поддразнить этого паникера:       — Спешил на подмогу, Атос?       — А как иначе? — фыркнул Паша в ответ, но было трудно не заметить по тому, как он весь аж засиял от обращения, что Артём очень его им порадовал. Запомнил ведь, несмотря на то, что до этого ни разу не потакал этой его игре. Теперь-то у Паши не оставалось никаких сомнений, что рейнджеру она на самом деле всегда нравилась. Но, видимо, он просто не хотел это показывать. Стеснялся, что ли? Очаровательно. — Ну как все прошло? По лицу вижу, что не так страшно…       — От тебя ничего не скроешь, — пробормотал Артём в беззлобном ворчании, не особо стараясь сдержать так и просящуюся на лицо широкую улыбку. — Ну, можешь считать, что отцовское благословение мы с тобой получили…       Впрочем, та почти сразу же чуть спала, наполнившись кроткой нежностью, стоило Паше машинально переплести их пальцы, когда сразу же после этих слов он взял его за руку. Тот ничего не ответил, но то, сколько радости и неприкрытого обожания отразилось в его глазах, говорило громче любых признаний в вечной любви. Артём уже и не надеялся… нет, он был совершенно уверен, что уже никогда в жизни не станет для кого-то причиной столь откровенно влюбленного взгляда. Что ж, не самая страшная его ошибка.       И он бы, честное слово, простоял так хоть целую вечность, если бы не одно досадное неудобство. Долгое бодрствование, слезы и кратковременный, но сильный стресс сказались на его глазах не лучшим образом. Даже при всем желании он не смог бы снять их одним движением ладони, хоть и попытался, сонливо потирая их свободной рукой. Физическая и моральная усталость навалились на него всем своим весом, как только прохладный ночной ветерок выветрил из его головы остатки адреналина.       — А теперь давай уже спать, — еле разборчиво из-за непроизвольного зевка произнес Артём. — Хватит с меня впечатлений на одну ночь.       — И не говори… — согласился Павел с мягкой улыбкой, напоследок невесомо коснувшись краешка рта того губами, — ну, спокойной ночи, Тём.       Не зная, каких трудов рейнджеру стоило совладать с желанием с удивляющей его самого властностью притянуть его обратно за затылок для полноценного поцелуя, сдерживая себя на одной только силе опасения, что потом уже не сможет остановиться и зайдет слишком далеко и слишком рано. И все же отголоски этого желания показали себя в том, что вместо того, чтобы вернуться на диван, Паша, к мимолетной растерянности, лишь чуть дернулся в его сторону, остановленный словно предвидевшим это действие Артёмом, так и не выпустившим его руки из своей.       — Кхм, кровать в той стороне.       Ой, точно. Ну, знаете ли, привычки не исчезают за один день.       — Что, вот так сразу? — он даже поиграл бровями для пущей невыносимости и разразился смехом, как только Артём с протяжно-недовольным «Паша…» буквально потащил его за собой за руку в спальню.