Просто будь рядом

      Катерина встретила их прямо на пороге дома, будто заранее знала об их визите. Но скорее она просто вышла на свежий утренний воздух, чтобы хотя бы он прогнал ее сонливость. Вид у нее был немного помятый из-за бессонной ночи, наполненной волнением за ребят, пусть даже ее муж, Степан, не участвовал в операции, оставшись на охране лагеря. Неизменный платок теперь покрывал вместо головы плечи девушки, которая, завидев приближение двух мужчин, закуталась в него сильнее и спрятала зевок в ладони. Несмотря на усталость, ее улыбка была такой же мягкой, как и всегда. От этого Артёму стало немного совестно беспокоить Катерину в столь ранний час, но сейчас дело касалось не только его, так что он легко задвинул это чувство подальше. Тепло поздоровавшись с подругой, что явно была искренне рада возможности вновь видеть его в кои-то веки в приподнятом расположении духа, он сразу перешел к делу:       — Нам с Павлом не помешала бы твоя помощь.       На миг растеряв всю сонливость, глаза Кати расширились в осознании, когда она с улыбкой повернулась к его спутнику:       — Так это о вас говорил Стёпа.       А Паша невольно задумался, что впервые сталкивается с этой девушкой лицом к лицу. До этого дня у него как-то не было ни причин появляться в лазарете, ни времени на новые знакомства, так что их медичку он видел мельком и всегда издалека. Пару раз думал, конечно, подойти и познакомиться, но он пока не слишком хорошо знал ее мужа, чтобы быть уверенным, что не наживет себе еще одного неприятеля среди спартанцев в лице ревнующего Степана, который, на минуточку, был куда шире в плечах и возвышался над ним чуть ли не на голову. Нахрен оно надо, короче. Да и недовольства одного Алёши ему с головой хватает, спасибо.       — Кхм, здрасьте, — тем не менее отозвался он с ответной дружелюбной улыбкой, в которую нарочно вложил небольшую долю скромности. Все, чтобы показаться максимально простым, но при этом располагающим к себе. — Очень приятно наконец познакомиться со знаменитой Катериной, о которой Степан точно говорил раз в сто больше, чем вы слышали от него обо мне.       По ряду вполне очевидных причин Павел воздержался от того, чтобы взять ее аккуратные пальчики в свою ладонь, дабы оставить чуть выше них целомудренный поцелуй, как он обычно это делал в метро при знакомстве с молодыми девушками, вызывая у тех смущенные смешки и улыбки. Впрочем, и без этого реакция Кати, чьи глаза теперь будто светились изнутри от радости, не сильно отличалась от их.       — Взаимно.       Прекрасно понимавший причины ее преображения Артём потупил взгляд в пол. Разумеется, известие о том, что ее муж болтает о ней без умолку одновременно и смущало Катю, и заставляло ее сердце трепетать в груди. Аня была другой. Как минимум сдержаннее в проявлении подобных эмоций. А уж увидеть ее смущенной или тем более краснеющей от чего бы то ни было доводилось (и очень редко), наверное, только Артёму да Святославу Константиновичу, как ее отцу. От последнего ей точно передалась твердость характера. И некоторые трудности в словесном выражении своей привязанности к кому-либо, преодолевать которые она начала лишь после расставания с Москвой. Это, однако, не мешало их друзьям все равно шутить про двух влюбленных голубков, что всегда смущало самого Артёма, а Аню наоборот — веселило. К семейной идиллии Степана у них тоже было несколько разное отношение. Если Артём относился к этому более спокойно, если не сказать равнодушно, Аня не могла нарадоваться за Стёпу, которого знала на порядок дольше, чем своего возлюбленного. Всегда ставила Артёму в пример его новоприобретенную семью, мечтательно вздыхая о том, какая из них замечательная пара, как прекрасно они ладят с детьми, и что когда-нибудь, дорогой, и у нас с тобой будет свой малыш или малышка, а может быть, даже двое. Как думаешь, спрашивала она с блуждающей улыбкой, могли бы они стать лучшими друзьями с Настюшей и Кириллом? Вопрос был скорее риторическим, так что от Артёма было достаточно лишь ответной улыбки да ладони, ложащейся грузом спокойствия и надежности меж ее острых лопаток.       Свои мысли Артём благоразумно держал при себе, не желая расстраивать любимую. Было достаточно уже того, что он и так почти до нуля снизил их шансы обзавестись хотя бы одним ребенком. Как только в процессе не угробил себя целиком — загадка. К тому же еще в довоенное время далеко не каждая семья могла позволить себе пусть даже одного ребенка, что уж говорить о том, чтобы принести в нынешний недружелюбный мир сразу двоих? И не просто куда-нибудь, а в метро, где большая часть населения едва сводит концы с концами? Когда не знаешь, как прокормить себя самого, а ведь надо и про ребенка не забывать! Поэтому Артём всегда восхищался своим отчимом: он мог бы оставить его на ближайшей безопасной от нашествия крыс станции или сбагрить какой-нибудь сердобольной душе, будучи ничем не обязанным обреченной женщине, особенно после того, как рисковал ради чужого пацана собственной жизнью. И тем не менее он взял Артёма к себе, воспитал и вырастил вполне достойным человеком, разделяя с ним и горе, и радости. Его первый дозор и на нем же первого подстреленного мутанта; первое слово после месяцев молчания, обусловленных страшной смертью матери прямо у него на глазах; первую серьезную простуду, что чуть не унесла жизнь тогда еще совсем мальчонки, если бы не появление на их станции челнока с необходимыми лекарствами, на которые Сухой потратил не меньше половины своих сбережений. Не застал он разве что первое разбитое сердце — в ту ночь, когда уже всем на станции стало совершенно ясно, что Хантер больше никогда не вернется, Артём душил рыдания в пухе подушки, а на следующий день решился зайти в кабинет к Сухому, лишь убедившись, что его лицо больше не выглядит как у их соседа дядь Лёни, не просыхавшего, казалось, со дня падения ракет. Несмотря на всю поддержку со стороны мужчины, Артём так и не решился ни рассказать отчиму о своей тайне, ни хотя бы разок назвать его своим отцом. Плюс одно сожаление в и без того внушительный список.       — Только тише, пожалуйста, дети еще спят, — словно услышав его размышления, шепнула Катя, тем самым вернув Артёма в реальность, в которой уже не было места ни его нерожденным детям, ни Анечке, ни Сухому. Интересно, как там сейчас его старик? Скучает ли по нему или все еще злится? Жив ли вообще? Теперь уже никак не узнаешь. Вздохнув, рейнджер проследовал за прихрамывающим чуть впереди Павлом вглубь дома. Его помещение было достаточно велико в сравнении с большинством других домов в поселении, а первый этаж, если не считать комнату для хранения медицинских припасов, целиком был отведен под лазарет. К счастью, тот большую часть времени пустовал.       С этого момента место для бессмысленной болтовни как будто закончилось. Лицо Кати стало совершенно серьезным и сосредоточенным. Она ходила по лазарету, тихо, но твердо раздавая им указания не хуже, чем командовал Мельник на лично возглавляемых им операциях. Молчаливым жестом указала Артёму на кушетку, усадила едва успевшего скинуть рюкзак Павла на табурет, попросив его раздеться по пояс, и тут же принялась пальпировать отечные места на его торсе, на что Морозов неизменно морщился, но стоически терпел дискомфорт, отвечая на все вопросы о самочувствии и ощущениях вполголоса, поскольку все время держал в голове ее просьбу. Катя хмурилась и кивала, пару раз задвигая рукой выбившиеся из хвоста пряди за ухо. Утреннее солнце красиво играло в ее волосах, бликами отражалось в стеклянных колбах на рабочем столе и разбрасывало от всех зеркальных поверхностей по полу солнечных зайчиков.       Артёму оставалось лишь терпеливо ждать окончания осмотра. Украдкой прикрытое от внимания медички плечо время от времени мстительно простреливало болью, будто оно негодовало на своего горе-хозяина за неправильную расстановку приоритетов, но Чёрный игнорировал это почти без труда — и не такое терпел. Паша, судя по впечатляющему количеству шрамов на одной только (широкой, зараза) спине, видимо, тоже. Было что-то волнительное в том, чтобы увидеть его настолько раздетым. Ничего общего с тем, когда толпишься в душевых Д6 со своими боевыми товарищами. И это при том, что их рейнджеру доводилось видеть в чем мать родила, а Пашу — всего-то без верха. В последний раз, когда тело другого мужчины вызывало у Артёма столь однозначную реакцию, случился еще с Хантером. В тот день его внушительную фигуру в кои-то веки не скрывала амуниция, и рельеф его словно литых мышц проглядывался даже сквозь ткань его излюбленной черной водолазки с горлом, закрывающим его не менее мощную шею. Артём к тому моменту еще даже не успел до конца разобраться в своих чувствах к этому жутковатому человеку, но, кажется, именно этот самый случай привнес в его жизнь долгожданную ясность. А также весьма конкретные сны, содержанием которых ты вряд ли станешь с кем-либо делиться.       Однако отнюдь ни эти воспоминания, ни разворот Пашиных плеч стали причиной резкой сухости в его горле. Все дело было в шрамах. Их было целых шесть штук, четыре из которых, скорее всего, являлись следствием одной травмы. Именно она оставила после себя глубокий, длинный, напоминающий борозды шрам, словно кто-то от души проехался по спине его друга кривыми граблями. Или когтистой лапой, что более вероятно. Глядя на эту жуть, так и не подумаешь, что Паша был разведчиком. Его спина гармоничнее смотрелась бы у какого-нибудь бойца ударной группы, которых всегда ставят в авангарде, и которых косят на 70% еще до середины боя. В простонародье их называли новичками, за глаза — пушечным мясом. Неужели Павел был одним из тех тридцати оставшихся процентов, переживших как прямое столкновение, так и последующий бой, доказав тем самым то, что заслуживает дальнейшего продвижения по военной карьерной лестнице? На той самой, где любой неосторожный шаг грозит тебе свернутой шеей.       Даже если бы Артём захотел, он просто не мог отвести взгляда от полотна боевых отметин, которое представляла из себя Пашина спина. Звуки вокруг стали еще глуше, почти до звенящей тишины, как если бы не хотели его отвлекать, а сам рейнджер уже не вслушивался в вопросы и ответы, которыми обменивались его друзья, а сидел, вперив задумчивый взгляд в белеющие борозды, скользя им ко второму шраму, будто от ножа, от него — к третьему, очень похожему на сквозное ранение не то от пули, не то от арматуры. Но последнее пережить куда менее вероятно, так как велик риск истечь кровью в попытке с нее сняться, так что Артём ставил на первое. Три (шесть) шрама — как минимум три потенциальные смерти, и это Артём в его положении еще не видел, что там происходит спереди, если не считать самый заметный и до сегодняшнего дня единственный известный ему Пашин шрам на лице. Вместе с ним выходило четыре потенциальных поворота судьбы в совсем другую сторону, встреться тогда Артёму в плену другой красный.       Освободил бы этот другой его так же, пусть даже для того, чтобы увеличить свои собственные шансы на побег и использовать его в дальнейшем? А может, он бы наоборот выполнил свое обещание? Или он оказался бы не так хитер и закончил свою жизнь тут же, на замызганном бог знает чем полу с аккуратной дырочкой во лбу, рядом со своим еще теплым мертвым товарищем? И встретился ли бы незадачливому рейнджеру вообще или оказался более удачливым, чем Павел, не попав к черным в плен?       Артём и раньше задавался этими вопросами. В его голове за последние несколько лет проигралось, наверное, несколько сотен сценариев того, как все могло бы быть, не повстречайся ему один ушлый майор красных. Не даром же говорят, что если дверь закрылась прямо перед твоим носом, где-то непременно открылась другая. В своих блужданиях по коридорам памяти, окрашенных в режущий своей интенсивностью глаза красный аварийный свет, рейнджер обил пороги доброй сотни из них в поисках ответов, в которых, по сути, не было никакого смысла. Потому что в реальности дверь все так же оставалась в одном экземпляре, и он прошел в нее уже давно без шанса повернуть назад. И выжил, что самое главное.       Если у него самого остались шрамы после этого, то только на сердце. Артём считал это одним из кардинальных их с Павлом отличий. К тому же какое-то время он был и вовсе убежден, что у Морозова сей капризный орган попросту отсутствовал. Подобная мутация многое бы объяснила, если бы вообще была возможной. Впрочем, в нынешнем мире ни в чем нельзя быть уверенным, и еще меньше — в убеждениях ученых прошлого. Ведь едва ли даже самый дальновидный из них мог бы себе представить то воплощение кошмара, с которым их с Мельником группе довелось повстречаться на нижних ярусах Д6.       — Артём! — вышеупомянутый едва не подпрыгнул на месте, никак не ожидая громкого оклика после разговоров полушепотом. Лишь после этого он заметил, что уже какое-то время не прикрывает пропитанный кровью бинт, вид которого и заставил Катю пораженно охнуть.       — О себе бы не забыл позаботиться, Артём! Ты как всегда… — невольно повысив голос, начала на ходу отчитывать его потянувшаяся было к столу Катерина, и лишь после этого движение опомнилась, обернувшись к Паше, доселе наблюдающему за этой сценой со смесью веселья и торжества.       — Мне жутко неловко просить об этом, но не могли бы вы еще немножко подождать? — спросила она уже тише с несколько виноватым видом. — Простите, что вот так…       — Не извиняйтесь, Катерина, — Паша успокоил ее улыбкой, — я всю дорогу пытался вбить этому упрямцу в голову, что ему сейчас помощь нужнее, — на этих словах он заглянул себе за плечо, смерив друга выразительным взглядом, в котором так и читалось торжествующее «я-же-тебе-говорил». Артём лишь закатил на это глаза. Но тут же втянул воздух сквозь стиснутые от боли зубы, потому что раненое плечо очень не вовремя решило присоединиться к злорадству одного засранца.       Все это время Катя единственная не сидела без дела, ища что-то по всему лазарету. Но ни в кладовой, ни в настенных шкафах, ни в выдвижных ящиках стола этого чего-то, похоже, так и не оказалось, поскольку еще через пару минут бесплодных поисков девушка все-таки остановилась посреди комнаты, недовольная самой собой.       — Простерилизовать простерилизовала, а забрать забыла, — вздохнула Катя больше для себя, вперив руки в бока, а потом все же опустила взгляд на причину всей этой суеты, — даже не вздумай мне улизнуть, пока я не вернусь с бинтами.       Беспрестанно ухмыляющемуся на эту картину Паше, мгновенно выпрямившему спину под неожиданно суровым взглядом на вид такой кроткой женщины, тоже нашлось занятие.       — Проследите за этим, Павел?       — Как прикажете, док.       Когда-то бы Артём разделил его веселье от сложившейся ситуации, даже несмотря на то, что жертвой Катиного недовольства стал он сам. Когда-то они с Катей были близки до той степени, что незнающие люди смогли бы принять их за брата и сестру. Теперь же… теперь Артём едва мог смотреть подруге в глаза. В них словно отражались все те многочисленные вечера, проведенные вместе их семьями, и каждый раз, когда рейнджер собирал в себе силы в них заглянуть, он неизменно слышал где-то на задворках сознания мелодичный смех Анечки, словно сильно запоздавшее эхо из прошлого. Но вместо облегчения и мимолетной радости от того, что Артём до сих пор не забыл звучание ее голоса, он чувствовал только боль. И рану, что вызвала ее, уже не спрячешь под бинтами и не обманешь обезболивающим.       — Спасибо, Катюш, — сказал он наконец, не поднимая глаз. Очень уж не хотелось помимо прошлого увидеть в ее собственных жалость, которая, он уверен, отразилась в них перед ее поспешным уходом. Он надеялся, что его подруга все же смогла прочитать в его голосе благодарность большую, чем просто за помощь с плечом. Благодарность и просьбу о прощении.       После ее ухода атмосфера тягостного молчания продержалась в лазарете на удивление недолго. Чему поспособствовал Паша, вдруг ни с того ни с сего произнеся:       — Страж.       Это заставило Артёма оторвать взгляд от пола и вопросительно уставиться ему в затылок.       — Что?       — Оставил мне этот шрам на спине. В мою первую же вылазку на поверхность, представляешь? Такой вот я везунчик…       — Как ты…       Не дав ему хотя бы закончить вопрос, Паша тут же смешливо ответил на него:       — Красноармейская чуйка.       Когда он, крутанувшись на табурете, наконец повернулся к Артёму лицом, тот вновь почувствовал, как на кое-чью невыносимость непроизвольно закатываются его глаза.       Мало того, что Павел каким-то образом все это время знал, что рейнджер откровенно пялился на него, так теперь он еще и умудряется предугадывать то, что он скажет! Заразись Артём паранойей Мельника, решил бы даже, что тот каким-то образом научился читать чужие мысли. Ему и думать не хотелось, какой катастрофой это могло бы обернуться лично для него.       Поэтому Чёрный спрятал нервозность за скептичным фырканьем:       — Ну конечно.       — А что? Я совершенно серьезно, — судя по неспадающей ухмылке, Пашу нисколько не смутило его недоверие. — На Красной Линии привыкаешь быть под постоянным незримым надзором. И даже за теми, кто следит за тобой, приглядывает кто-то еще. В таких условиях хочешь не хочешь, да научишься смотреть не только глазами.       Такая откровенность несколько сбивала Артёма с толку. Чтобы Павел вот так легко делился не самыми приятными фактами о своем государстве? И это после того, как только и делал, что исключительно расхваливал его? Видимо, все же не он один изменился за прошедшие годы. И в случае с Пашей это были безусловно приятные метаморфозы. Интересно, что же послужило их причиной? Неужто он сам? Спрашивать обо всем этом Артём, конечно, не стал.       — Ты тоже следил за кем-то?       Как и отвергать возможность узнать больше о том, что из себя представляла жизнь самого скрытного человека, которого ему только доводилось встречать. И вот угораздило же влюбиться в гребаную шкатулку с секретами, невесело смеялся он про себя. Надеясь, что его хоть и пристальный взгляд не выдает в нем ничего, кроме вежливого, исключительно дружеского интереса.       А сохранять невозмутимость, между прочим, не так уж легко, когда твой собеседник, к которому ты питаешь вполне однозначные чувства, по пояс обнажен. К слову, благодаря этому Артём (помимо собственного тщательно скрываемого смущения) заметил, что на его торсе теперь красовалось несколько жутковатых гематом, уже приобретших фиолетовый оттенок, но, что любопытно, помимо них и уже знакомых ему шрамов на лице и над тазовой костью, вопреки его ожиданиям после лицезрения чужой спины, иных повреждений на Павле не было.       — Не. Для этого у нас есть особые люди из комитета госбезопасности, — ухмылка приподнявшего брови Паши на мгновение стала как будто чуть шире, предположение Артёма его явно повеселило. — Хотя я знал кое-кого из них лично, пока его не приставили к стенке за якобы измену родине.       И не было похоже, чтобы его хоть сколько-то беспокоил свой внешний вид. Павел казался расслабленным и абсолютно невозмутимым, лишь полуопущенные веки, редкие зевки в кулак и непривычно сгорбленные плечи напоминали Артёму о том, что тот не спал больше суток.       — Что он сделал? — спросил Артём. Отчасти из опасения, что если он не будет поддерживать разговор, его собеседник просто уснет сидя. Это было даже забавно и в какой-то степени приятно. Едва ли многим мужчина перед ним позволял видеть себя в подобном уязвимом состоянии. Раненым, сонным, слишком похожим сейчас на простого человека вместо идеального солдата с плаката с кричащим лозунгом в нижней строке. В чем-то, черт возьми, даже милым, хотя в этом Артём, разумеется, никогда в жизни ему не признается.       — Узнал то, что не должен был? — меж тем полупредположил, полузевнул Павел, тут же пожав плечами, и Артем почти наяву увидел, как от этого движения на мгновение натягивается кожа вокруг страшного шрама на его спине. — Точно никто не скажет. Но приказ исходил лично от Корбута, так что сложить два и два труда не составит, — его ухмылка как-то совершенно незаметно приобрела мрачный оттенок, — куда сложнее потом делать вид, что ты действительно очень плох в математике, если понимаешь, о чем я.       Нервно сглотнув, Артём кивнул. Он понимал.       И потому поспешил вернуть разговор в русло прошлой темы:       — А что насчет этого?       Проследив взглядом за направлением Артёмова пальца, указывающего в место чуть выше пояса штанов, Паша нахмурился. Артём был уверен, что в этот раз — не от боли.       — А, это… Да так, ерунда, не стоящая внимания, — отмахнулся бывший майор слишком поспешно, тем самым только подтверждая его догадки. — Я сглупил и поплатился за это. Совершенно неинтересная история.       Интригующая реакция.       — Мне интересно, — настоял Артём. «О тебе мне интересно все» осталось невысказанным.       Удивительное дело: они уже столько лет были знакомы, столько пережили вместе, пройдя ухабистый путь от товарищества к вражде, от вражды — обратно к дружбе, но все, что Артём знал о Павле, до сих пор помещалось на одной стороне блокнотного листа. Даже его полное имя рейнджер узнал, лишь получив прикладом по затылку. А ведь на время пути до Театральной именно Паша взял всю болтовню на себя, замолкая лишь в те редкие моменты, когда им надо было сидеть тихо и не высовываться. Примечательно, что Идиот обладал схожим навыком. А значит, уже целых два человека в окружении Артёма делили между собой уникальную, но нередко раздражающую людей вокруг способность болтать без умолку, при этом не сказав ничего толкового. Однако если Сергей просто был таким человеком сам по себе, любя порассуждать вслух и пофилософствовать на отвлеченные темы, то Павел представлял из себя совершенно иной случай. Действуя вполне осознанно, он превратил этот навык как в оружие, так и в броню — в зависимости от того, для каких целей его использовал в том или ином случае. Тот был броней, когда дело требовало взвешивать каждое слово и оставаться скрытным, заучивать наизусть наверняка расписанные в какой-нибудь одобренной лично Корбутом методичке реплики, а потом просто читать их по памяти с выражением и будто бы приклеенной к лицу улыбкой. Оружием — когда дело требовало заманить кого-то в ловушку, и к заученным репликам добавлялись факты вымышленной биографии, специально слезливой, дабы пробудить в своей жертве эмпатию, обязательно перемешанной с крупицами правды, чтобы уличить говорящего во вранье было практически нереально.       — Ну хорошо, хорошо, — Паша всплеснул руками в знак капитуляции, — раз уж иначе тебе этот вопрос спать не даст по ночам, скажу: этот шрам остался у меня после того, как я не слишком удачно столкнулся с одним воинственно настроенным черным, доволен?       Это было странно. Артём знал, что тот врет, был просто уверен в этом на все сто процентов, и в то же время не слышал вранья в его словах. Павел смотрел ему точно в глаза, говорил твердо, как может говорить лишь искренне убежденный в своих словах человек. Могло даже показаться, что он как будто что-то высматривал в его реакции, выжидал ее. Ничто в нем в этот момент не выдавало неискренности. Как такое возможно? Неужели за годы в разведке он вот настолько поднаторел во лжи?       — Разве между вами с фашистами не воцарилось шаткое перемирие с приходом нового генсека? — подловил его Артём, не без самодовольства мысленно похвалив себя за проницательность и то, что он не совсем уж полностью игнорировал пересказы его друзей о творящемся в метро. Должно быть, именно эта маячившая на периферии сознания несостыковка смутила его мгновением ранее. Он был намерен докопаться до правды. Уже хотя бы из спортивного интереса. Что в итоге одержит верх: его упрямство или изворотливость красноармейского разведчика?       Поначалу ответом ему послужила лишь подозрительная в своей печали еле заметная улыбка.       — Паш… — вздохнул не собиравшийся довольствоваться этим Артём, точно разочарованный ребенком родитель, — ты снова это делаешь.       — Что делаю?       Упрямство Павла, однако, тоже не стоило недооценивать. Красные вообще были хорошо известны на все метро тем, что даже будучи припертыми к стенке, они боролись до конца. Потому стоило ли сейчас удивляться, что распространяется это, как оказалось, отнюдь не только на бой?       — Врешь мне, — не скрывая печали, вновь вздохнул Артём. Ему подумалось вдруг, что стоило все-таки взять с Паши еще одно обещание: больше ему не врать. Самое главное после того опрометчивого, сорвавшегося с его проклятого языка в алкогольном бреду. К его ужасу (и тайному облегчению), запомненное Павлом, что до сих пор его придерживался, а доказательством тому служило само его присутствие в этой комнате. — Зачем? Почему ты так не хочешь говорить об этом?       Артём настолько был увлечен своей целью добиться от него ответа, что не заметил того, в какой момент боль в плече почти перестала ему докучать.       — Во-первых, Артём, я не вру, — и снова эта странная, такая неправильная грустная улыбка, от которой сердце рейнджера, по ощущениям, сжималось до размеров ручной гранаты. — Во-вторых, даже если бы я и соврал, какая разница? Неважно, откуда он взялся. Шрамы всего лишь напоминание о том, что мы крепче, чем нам кажется. Что мы живы. Что нам повезло, в конце концов.       Поразмыслив, Паша обратил взгляд к окну, добавив чуть тише:       — Они учат нас не повторять ошибок.       — Твой шрам совсем свежий, — все же не унимался Артём, сложив руки на груди.       Он не придал значения внезапному порыву майора пофилософствовать, а стоило, пожалуй. С уже более привычным ему смешком Морозов вновь посмотрел на него. Однако его напускное веселье так и не коснулось его глаз. В свете утреннего солнца они казались еще ярче, и Артёму немалых усилий стоило сохранять зрительный контакт, игнорируя щекотное ощущение в груди и внезапную влажность ладоней. Пришлось постараться как можно более незаметно вытереть их о майку.       — С каких это пор ты у нас экспертом по шрамам заделался, Д’Артаньян?       Проигнорировать словесную шпильку оказалось на порядок проще. К тому же ему, в отличие от кое-кого, даже не было нужды врать или додумывать что-то на ходу в своем объяснении.       — Как-то раз мы с Анной были у Катерины со Степаном в гостях, и во время разговора Катя в шутку пожаловалась, что Спарта совсем не бережет ее мужа, раз у него так много шрамов. Она могла рассказать по ним всю твою жизнь, безоговорочно угадывая, от чего остался тот или иной шрам. Нас с Аней это тогда очень впечатлило, поэтому Катя научила нас, на что нужно обращать внимание, — Артём вспоминал об этом, на удивление, без боли, но с теплой грустью, а после кивнул на Пашин шрам, спеша продемонстрировать свои умения. — Твой выглядит как след от прошедшей насквозь пули. Стреляли, скорее всего, из пистолета или винтовки.       — Допустим, — Паша повел плечом, как будто совсем не впечатленный. В этом жесте прослеживалось легкое недовольство. Попался. — К чему ты клонишь?       Вопрос застал глупо заморгавшего Артёма врасплох.       И правда, подумал он вдруг растерянно, к чему?       Что он пытался узнать? Вряд ли Паша скажет больше. Особенно когда с таким упрямством продолжает утверждать, что он не врет. И почему-то Артёму тоже стало казаться, что это так. Почему?       По понятным причинам Павел не спешил дать подсказку. Только смотрел на него как будто с вызовом. Если бы не сломанное ребро, наверняка бы еще и отзеркалил Артёмову позу, скрестив руки на груди в требовательном молчании.       Но Артём не собирался так просто сдаваться. Если Паша отказывается сотрудничать, ему не остается ничего другого, кроме как поискать подсказки в его предыдущих ответах. Их было не то чтобы много, легко вспомнить. Артём сосредоточился на воспоминаниях. Вскоре вновь зазвучал Пашин голос. Но на этот раз лишь в его голове.       «Во-первых, Артём, я не вру.»       Почему?       «Я сглупил и поплатился за это.»       Что именно ты сделал?       «Я не слишком удачно столкнулся с одним воинственно настроенным черным.»       Стоп.       Его сердце вдруг бешено забилось.       Павел соврал ему, не соврав. Просто он рассчитывал, что сам Артём воспримет его ответ так, как ему бы того хотелось. И ведь именно это и произошло! Он, дурак, подумал о политике! Об извечном противостоянии, начало которому было положено многим раньше двадцати лет назад, еще в предыдущей войне. Поэтому он ошибся, а Паша не стал его поправлять! Поэтому Паша так неохотно говорил о столкновении с «воинственно настроенным черным.»       Артём едва сдержал пораженный вздох.       «Чёрным».       Помимо раздражения на Пашу с этими его недомолвками, Артём не мог так же не испытать невольное восхищение с того, как тонко его только что обставили. Он также вдруг совершенно отчетливо вспомнил ночь, которую всячески старался забыть. И у него почти получилось! Ведь только сейчас перед его мысленным взором предстало то, что не давало ему покоя весь этот разговор, требуя допытаться до правды вовсе не из любопытства, как ему казалось изначально, а просто чтобы вспомнить: когда он присел на колено рядом с ослабленным после перестрелки Павлом, тот держался окровавленной ладонью за этот самый бок. Артём совсем забыл, что в ту злополучную ночь он не только сменил предавшему его другу тире врагу фильтр на противогазе, но и перевязал его, уже пребывающего без сознания.       — Он ведь с Красной площади, так? — спросил он осторожно, удивившись хрипотце в собственном голосе.       И вот тут-то им была одержана безоговорочная победа. Потому что Павел впервые за время их разговора опустил глаза, улыбнулся краешком рта, как будто говоря без слов: твоя взяла, рейнджер.       Ну как, докопался до правды? Стало тебе от этого легче? Лично мне — нет.       Долго упиваться победой, однако, Артёму не дало возвращение Кати. После этого разговор сразу сошел на нет, сменившись поочередной перевязкой, перечислением симптомов Катерине и клятвенных заверений от обоих мужчин сохранять режим отдыха и в следующий раз быть осторожнее.       С одной стороны, своим появлением медичка спасла их от тяжелого продолжения разговора. С другой, всего лишь отсрочила неизбежное. Оба прекрасно это понимали. Как и то, что поднимать тему снова придется именно Артёму, потому что Павел был явно не настроен копаться в прошлом больше необходимого. По его собственному мнению, он и так, кажется, последние годы только и делал, что посыпал голову пеплом. Ну, в перерывах между тем, как развлекал себя просмотром кошмаров практически каждую чертову ночь и пил больше, чем ему довелось выпить за всю свою жизнь до встречи с одним дьявольски целеустремленным спартанцем. Лишь чуду он обязан тем, что не превратился в процессе этого в запойного алкоголика. В конце концов, не только Артём хотел все наконец забыть, но лишь у него были хоть какие-то шансы это сделать. Для Павла же возможность искупления давно закрыла двери, подчеркнув свое к нему презрение мощью хлопка.       Впрочем, на выходе из лазарета, как Артём, собственно, и подозревал, Павел вновь вел себя как всегда. Как будто это не он был поставлен рейнджером в тупик одним неудобным вопросом каких-то десять минут назад. И теперь, будто не при делах, улыбался и шутил, что после одной встречи с Катериной он восполнил как минимум десять лет отсутствия в его жизни матери — настолько заботливые и нежные у нее были руки по сравнению с теми, в которых ему доводилось оказываться в лазарете родной станции. Артём тогда в последний момент сжалился и придержал за зубами просьбу перестать делать вид, будто они ни о чем не говорили. Как бы ни хотелось ему наконец обсудить, что вообще происходит между ними, он отдавал себе отчет в том, что сейчас для тяжелых тем, пожалуй, и впрямь было не самое подходящее время. Ему пришлось напомнить себе: Паша едва из плена выбрался, на ногах-то до сих пор держался наверняка на одной лишь силе чистого упрямства, а он еще и собирался нагрузить его обсуждением вещей, что ему самому до сих пор приносили боль. Так что спартанец воспользовался методом, мысленно названным им тактическим отступлением (просто потехи ради). На время. Не до момента, пока усыпит Пашину бдительность, поскольку Артём сильно сомневался, что на такое вообще кто-либо может быть способен — скорее пока не подвернется момент более удобный. Чтоб он был как минимум без постоянных отвлечений.       А они присутствовали даже по пути к Артёмову дому, потому что за это, вроде бы, не такое уж и большое время их задержали по меньшей мере трижды — люди Павла словно считали своим долгом оставить работу и подойти к командиру, чтобы панибратски хлопнуть его по плечу и справиться о его самочувствии. Сам Павел на вопросительные взгляды рейнджера только с виноватой улыбкой пожимал плечами. Про себя он, однако, посмеивался. Кто бы сомневался, что с подачи одного белобрысого сплетника новость о пленении их командира распространится по общине со скоростью лесного пожара? Артём же наблюдал за этим не без удивления. Чтобы красные и так смело вели себя со своим командиром? Пока те наперебой делились с Павлом их переживаниями, он пытался представить себе, чтобы кто-нибудь из спартанцев вот так же непринужденно подошел к Мельнику, позволяя себе подобную фамильярность. Но собственная фантазия подводила бывшего рейнджера раз за разом. Та была просто не в силах нарисовать достаточно правдоподобную сцену. Ни воображаемый Идиот, ни Сэм, ни даже балагур Ульман, что всегда будто прощупывал рядом с их полковником границы дозволенного, не смели пресечь эту невидимую черту. Из уважения ли или страха — не ясно, но факт оставался фактом. Да что там! Даже воображаемая Аня (представить которую без дальнейшего падения в очередной депрессивный эпизод Артёму удалось не без усилия), его, казалось бы, родная дочь в данном сценарии сохраняла почтение.       С другой стороны, может, он просто не с тем командиром Пашу сравнивал. Потому что если рассматривать в качестве примера самого себя, ситуация, свидетелем которой Артём невольно стал, уже не выглядела так уж удивительно. Ведь и с ним самим ребята не робели даже после его непреднамеренного повышения в должности, а Князь так и вовсе не изменил привычке порой чуть ли не откровенно вешаться на него, вызывая смешки у остальной части команды, в том числе и у Ани. Развивать эту мысль дальше Артём решительно отказался. Потому что не был уверен, что не изведется от банальной ревности, если вдруг обнаружит, что и у Паши имеется свой «Князь». Он и так до сих пор не определился, что чувствует по поводу присутствия рядом с тем Александра.       Могла ли именно эта подсознательная боязнь потерять Пашу послужить причиной тому, что еще на выходе из лазарета Артём принялся уговаривать того переехать к нему в дом хотя бы на время выздоровления? Возможно. Мотивы самого майора тоже оставались для Чёрного под вопросом. Поскольку тот, конечно, согласился, хоть и не сразу, но было совершенно очевидно, что ни один из аргументов рейнджера на самом деле не имел для него достаточного веса. Первое время Паша даже откровенно отнекивался, дескать он ж тут не при смерти, чтобы ему нужны были покой и тишина, в казармах на кучу человек ему жить не впервой, да и рана самого Артёма и то посерьезней будет, но Чёрный в духе самого себя оставался непреклонен и очень напорист.       Стоит отметить, Павел не спешил принять предложение (что в своей настойчивости больше походило на просьбу, если не завуалированный приказ) не из вредности или тем более тревог на почве того, что на это могут подумать другие. Он просто не был готов. По дороге к Байкалу Паша нервничал уже от одной лишь перспективы жить с Артёмом в одном поселении. А тут с подачи этого самого рейнджера жилое пространство вдруг резко сужается всего до нескольких десятков квадратных метров! И ближайшие пару месяцев эти самые метры ему придется делить с человеком, одним своим присутствием заставляющим Павла чувствовать просто уйму эмоций, которые до этого в нем никто и никогда не вызывал — ни женщина, ни тем более мужчина. Уже хотя бы из-за этого ему бы по-хорошему стоило до конца стоять на своем, отказаться. Не усложнять все еще больше, чем оно уже есть. Но…       Даже у его силы воли есть лимит.       Особенно когда Артём так явно старается озвучить свое предложение максимально непринужденно, на тонкой грани с безразличием, пока в его глазах играет целый калейдоскоп — все стеклышки в нем разных оттенков зеленого, и каждому оттенку присвоена своя эмоция. Их в этих красивых глазах целое множество: от страха до чего-то такого щемящего в его, Павла, собственном подреберье, так как уж слишком это что-то напоминает надежду. Артём словно бы надеялся на его согласие. Ну как тут можно отказаться? Какой смысл Паше кривить душой, аргументируя отказ тем, что он не планировал становиться Артёмовой тенью, коей был Сэм для Мельника, если самой целью его прибытия и был Артём? Если бы не малый, но все-таки шанс встретить обманутого им друга здесь, он бы, наверное, и носа из метро не высунул. Да, пусть он боялся возможных последствий своего опрометчивого согласия. Боялся разрушить шаткую иллюзию прежних отношений между ними, поскольку не смел надеяться, что изменения эти произойдут в лучшую сторону. В глубине души он все же едва не до одури радовался, что был небезразличен Артёму, раз тому так принципиально важно было по какой-то причине держать его рядом.       Экскурсию по его дому на ближайшие два месяца, однако, никто проводить не спешил. Едва открыв Павлу дверь, Артём тут же откланялся, сказав, что пойдет к Идиоту обсудить пару организационных вещей и вопрос с кладбищем. Но от внимания разведчика не укрылось, что за всю довольно неспешную прогулку досюда Артём говорил строго на отвлеченные темы, ни разу не упомянув Красную площадь хотя бы по касательной. А он определенно хотел: это было видно по не покидавшим его с лазарета задумчивости и некоей напряженности, что сказалась в том числе на его походке. Если Павел немного прихрамывал и в целом передвигался медленнее из-за усталости и того, что теперь даже дыхание приносило ему дискомфорт, плетущийся рядом словно на автопилоте Артём явно был озабочен отнюдь не своими ранами. Их он и так упрямо игнорировал весь день, пока не получил нагоняй от Катерины. За что Павел ей, конечно же, был безмерно благодарен. Он-то здесь был практически на птичьих правах, чтобы предъявлять Артёму какие-либо претензии, пусть даже из дружеских побуждений. Однако Павел не был идиотом. Очевидно же, что рейнджер ушел (сбежал) так скоро, потому что ему нужно было побыть одному. Подготовиться к их тяжелому разговору, что наконец должен расставить точки над i? Возможно. Но в таком случае не было бы логичнее сначала все обсудить, а уже потом предлагать сожительство? Вдруг обсуждение закончится конфликтом, а то и скандалом? Вот тут уже было непонятно. Впрочем, от чего бы Артём ни бежал, Паша на каком-то подсознательном уровне чувствовал, что на этот раз мчаться за тем вслед сломя голову не стоит. Он ничего с собой не сделает, мягким голосом, как ни странно, Идиота успокоило его собственное подсознание, когда он напоследок выглянул из дома наружу, чтобы проводить Артёма хотя бы взглядом. Тот в самом деле направлялся в сторону дома своего ближайшего советника. И даже зашел внутрь, никуда в итоге не свернув.       Увидев это, Павел заметно расслабился и прикрыл за собой дверь. Он развернулся на пятках, скинув рюкзак в изголовье уже знакомого ему дивана. У того было не самое удачное по части планировки расположение, поскольку он стоял у стены буквально напротив входной двери, так что это был скорее проходной двор, нежели гостиная. Но когда ты двадцать лет проживешь на Красной линии, само определение слова «привередливость» перестанет иметь для тебя какой-либо смысл, так что Павел лишь махнул на это рукой. К тому же спал он преимущественно по ночам, и вряд ли в такое позднее время у Артёма бывает много визитеров, чтобы беспокоиться о таких мелочах. Помимо дивана в гостиной тире прихожей также стоял неплохо сохранившийся кофейный столик и большой, видавший виды шкаф с одеждой. Одна из его дверц прилегала к основной коробке не полностью из-за изношенности фурнитуры, что должна была фиксировать дверцы в закрытом состоянии. Это Паша проверил опытным путем, нажав на нее ладонью, чтобы дверца тут же вернулась в прошлое положение. Слева от гостиной зиял проход на небольшую кухню. Именно что зиял, поскольку от соединяющего гостиную и кухню дверного проема лишь этот самый проем и остался. А может, двери там никогда и не было. Комнатам справа от гостиной в этом плане повезло больше. Их Паша тоже уже видел, но возможности побродить по ним до этого момента у него не было. В первую очередь он заглянул в спальню. В ней было достаточно уютно, но тесновато из-за импровизированной двуспальной кровати, представляющей из себя поставленные впритык одноместные кровати, спрятанные под большим матрасом. Последний отозвался возмущенным скрипом, стоило Павлу присесть на край кровати. Над ее изголовьем в прибитом к стене металлическом держателе, если бы кто-то спросил самого Пашу, довольно опасно висела масляная лампа. Справа от нее на том же уровне располагалась забитая под завязку книжная полка. В углу на стуле угадывались очертания акустической гитары, и Паша и тут не удержался от того, чтобы наклониться и легонько дернуть за пару струн, на миг разрывая тишину дома мелодичной трелью. Небольшое окошко напротив двери сейчас было занавешено большим куском темной ткани на манер штор. Она едва-едва пропускала сквозь себя свет утреннего солнца, но освещения из «коридора» было достаточно, чтобы разглядеть изъеденные временем картины с природными пейзажами на стенах. Их Морозов рассматривал недолго — красивых пейзажей хватало за окном.       На очереди оставалась последняя, самая, на взгляд Павла, любопытная комната. Кабинет Артёма. Любопытен он был потому, что еще с первого визита показался Паше самой обжитой комнатой из всех. Здесь, в отличие от спальни, было светло. Кабинет был того же размера, что и спальня, но казался просторнее из-за мебели куда меньших габаритов внутри. У окна стоял уже знакомый Павлу стол, ютилось потертое кресло в углу, справа от того — книжный шкаф с довольно неплохой коллекцией литературы в нем, а в противоположном креслу углу располагался самый настоящий торшер. Хотя судя по еще одной масляной лампе на столе, из назначений у данной диковинки осталось всего одно, сугубо декоративное. К тому же плафон был явно самодельным, склеенным из нескольких слоев кальки с нанесенным на нее черным маркером цветочным узором. Дабы проверить предположение, Паша пару раз щелкнул свисающим из-под плафона переключателем, который, как и ожидалось, не работал. Даже самому себе Павел не мог объяснить, откуда в нем взялось это навязчивое желание все вокруг перетрогать. Хотя и тут пара догадок имелась. В конце концов, он находился в доме не абы кого, а самого Артёма, и все здесь так или иначе напоминало о нем, служило чем-то вроде невидимого присутствия. Но больше всего — лежащий на столе дневник и прямо-таки целая куча самых разнообразных довоенных открыток на свободной от мебели стене. Все они как бы обрамляли собой рукописный портрет в рамке по самому центру стены. Павлу не нужно было даже знать, как выглядела жена Артёма, чтобы понять, кто была изображена на портрете. Это был красивый портрет не менее красивой девушки с короткой стрижкой и поразительно переданным озорным блеском в глазах. Ей точно было не больше тридцати. На ее губах играла безмятежная улыбка, а светящиеся озорством глаза даже на бумаге источали почти осязаемое тепло.       — Мне очень жаль… — вполголоса произнес Павел в тишину комнаты, глядя в эти глаза. Хотя в тех не было ни грамма осуждения. Он сам толком не знал, за что сейчас раскаивается перед Анной. За косвенное убийство ее друзей спартанцев? За предательство ее мужа? За чувства к тому? Или за то, что он, совершив в своей жизни немало злодеяний, все еще здесь, а она, как и большинство спартанцев, благородно посвятивших свои собственные защите других, — уже нет? Пожалуй, все вместе.       С каждой последующей секундой смотреть на лицо девушки, которую он не знал и уже больше никогда не узнает, но которая была так безмерно дорога его любимому человеку, становилось почти физически тяжело, поэтому Паша поспешил отвернуться. На глаза ему тут же попался дневник. Тоже хорошо ему знакомый, причем, еще со дня их с Артёмом встречи. Рейнджер забрал его назад вместе со своим снаряжением перед самым побегом из тюрьмы черных, и именно тогда он в первый и далеко не последний раз удивил Павла решением спасти всех заключенных. Сам Павел, признаться, как-то даже не подумал об этом — своя шкура дороже, как ни крути, а всех все равно не спасти. Артём был не таким. Себя этот сердобольный паренек, казалось, не брал в счет вообще. И это было на руку Павлу. Особенно когда он едва не окончил свою жизнь в петле, если бы не рейнджер. На месте Артёма он не был уверен, что стал бы рисковать жизнью, а значит и успехами операции ради едва знакомого мужика со станции, о которой во всем остальном метро гуляли сплошь страшилки. Но Артём рискнул, и вот он здесь. Стоит напротив его самой сокровенной вещи и борется с тягой в очередной раз предать доверие этого едва ли не святого человека.       Черт…       Поднимая руку над дневником, он ощущал, как взгляд Анны сверлит ему затылок. В ее глазах до сих пор не было осуждения, но воображение Павла дорисовало его самостоятельно по наставлениям совести. К сожалению, этого оказалось недостаточно, чтобы искоренить давние дурные привычки. Усталость ненадолго отступила под напором любопытства. Павел сосредоточился, задержал дыхание, обратившись в слух. Преобразился. Даже черты его лица в этот момент как будто загрубели, отражая внутреннюю решимость, а небесная радужка глаз теперь отливала сталью. Лишь убедившись, что никого поблизости нет и не предвидится, Павел приступил к делу. Одной рукой он аккуратно открыл дневник, а второй — слегка прижал к столу оставшиеся страницы, чтобы дневник не сдвинулся с места хотя бы на миллиметр. Конечно, он не собирался читать вообще все. Во-первых, ему это не нужно. Во-вторых, ну он же не самый последний мудак, в конце концов. Его интересовали несколько вполне конкретных записей. Павел принялся неспешно перелистывать пожелтевшие от времени страницы. Как и предполагалось, Артём имел привычку подписывать даты, что заметно упрощало поиск, так еще и самому рейнджеру оказывало хорошую услугу, поскольку это снижало риск того, что в поисках нужного Павел невольно наткнется на записи, не предназначенные для его глаз еще больше тех, что имели к нему непосредственное отношение.       После непродолжительного перелистывания, сопровождаемого лишь шелестом страниц, его поиск наконец увенчался успехом. И то, что Паше довелось найти, превзошло все его ожидания. Артём и впрямь записывал все. Павел читал его заметки вдумчиво, почти слыша, как рейнджер говорит все это вслух, и мимоходом вспоминал те моменты, когда на привалах тот доставал дневник из своего рюкзака. Так вот, что он писал все это время… Читать впечатление о себе со стороны было непривычно. Павел никогда не пользовался своими навыками в личных целях. Его в целом мало волновало, что о нем думают люди, не являющиеся непосредственно его начальством. Что, однако, не мешало ему по-своему заботиться о своих подчиненных. Он старался поступать по совести всегда, когда это было возможно, но ее голос неизменно слабел на фоне приказов его командиров. И вот за этого человека Артём так беспокоился, так рисковал… Паша сокрушенно, с доброй грустью покачал головой, бездумно погладив строчку «пусть он и красный» большим пальцем. Чем он мог заслужить такое везение?       Он ведь сам нередко задумывался, насколько бы все было проще, не будь Артём таким… Артёмом! Чертов добряк… Но разве не именно этим он Паше в душу и запал? Последние записи Павел дочитывал с тяжелым сердцем. События тех дней все еще приносили боль даже в рукописном виде. И все же Морозов был намерен дочитать до конца, какие бы неприятные чувства не обуревали его в процессе. К сожалению, дальнейших упоминаний себя он не нашел — все внимание спартанца по вполне понятным причинам было сосредоточено на назревающей войне. А ведь именно ради объяснения странного поступка Артёма он изначально и покусился на содержимое его дневника. Павел грустно улыбнулся, долистав записи о тех событиях до конца. Что ж, пожалуй, это можно считать своего рода наказанием самому себе за то, что он вообще решился прикоснуться к столь личной вещи Артёма.       Все-таки поддавшись соблазну, раздосадованный недостатком ответов Павел мельком пролистал остаток дневника, но уже просто рассматривая рисунки. У парня определенно талант. Дневник прямо-таки пестрил иллюстрациями мест, мутантов и людей. Некоторых из них Павел видел впервые, безуспешно пытаясь выловить из памяти хотя бы их упоминания от Артёма. Сухой, Женя, Бурбон, Хантер… на отведенной последнему страничке Паша невольно задержался. Нетипичность портрета сильно бросалась в глаза, даже не самому внимательному человеку не заметить разницу было невозможно.       Во-первых, рисунок был проще и грубее большинства других, что свидетельствовало о том, что сделан он был уже очень давно, и с тех пор Артём развил навык рисования практически до совершенства. Во-вторых, в самом углу портрета красовалась маленькая, едва заметная собачья морда, будто специально нарисованная так, чтобы ее нельзя было увидеть, не присмотревшись. Хотя сам по себе изображенный на портрете мужчина на первый взгляд не представлял из себя что-то такое уж уникальное. Он явно был спартанцем, на что непрозрачно намекало его обмундирование. В отличие от остальных людей в дневнике, он был нарисован сидящим за, видимо, столом издалека и полубоком. Из-за двух этих факторов некоторые детали было не рассмотреть, но сурового взгляда, уверенной позы, густых бровей и волевой челюсти мужчины было достаточно, чтобы заиметь о его личности некоторые представления. Если бы Павла попросили описать этого человека на основе данного портрета одним словом, он бы, пожалуй, выбрал слово «мужественный».       Артём писал про него с любопытным одним фактом своего присутствия благоговением, читаемым между строк с такой отчетливостью, что с тем же успехом это могло быть написано рядом с основным текстом жирным шрифтом. Догадки возникали одна за одной. Герой детства, возможно? Может, это он в конечном итоге и вдохновил парня на вступление в Орден? Об этой части биографии Артём особо не распространялся. Что отнюдь не раздражало Павла, а наоборот приятно его тогда удивило: парень, конечно, все еще доверчив до невозможности, но хотя бы не дурак. Ничего нового или полезного об Ордене у него было не выпытать даже самыми непринужденными наводящими вопросами.       Поколебавшись, бросивший последний задумчивый взгляд на портрет Павел все же перелистнул страницу. Со следующей на него смотрела Анна. Рисунок был почти точь-в-точь таким же, что и на стене, но Анна из дневника выглядела более… серьезной, пожалуй? Губы Паши тронула усмешка, когда он заметил их главное различие. На том портрете, что был нарисован в дневнике, из грубо нарисованной травы на заднем плане выглядывал маленький кролик, а над его головой — кто бы мог подумать — порхали сердечки! Очаровательно.       Остальные портреты были хоть и красивы, но уже совершенно ничем не выделялись. Странно. Это наблюдение подтолкнуло Пашу еще разок пролистать все портреты с азартом стража, напавшего на след. И действительно. Лишь на двух из них было изображено что-то еще. Анна и Хантер. Кролик и щенок. Павел задумчиво хмыкнул. Это могло означать что угодно. Он точно помнил, что Анна любила называть Артёма кроликом — тот сам ему на это жаловался. Если отталкиваться от этого факта, можно предположить, что этот Хантер в свою очередь называл его щенком. Это вполне вписывалось в сложившееся у Паши представление об этом человеке. Но не в мотивы самого Артёма. Зачем ему дорисовывать что-то просто на основе прозвищ? А если бы в дневнике был его собственный портрет, отсутствию которого Павел, к слову, нисколько не удивился, что бы тогда Артём рисовал на заднем плане? Мушкетера? Нелепость мысли заставила его прыснуть вслух от смеха.       Можно было бы, конечно, проанализировать вообще все имеющиеся в дневнике записи о друзьях рейнджера, но, опять же, он был не самым последним засранцем. Да и времени это займет порядочно, он попросту не успеет провернуть все до возвращения Артёма. Так что вариантов у него немного: оставить тайну портретов нераскрытой и мучиться любопытством долгие годы, пока наконец-то не станет все равно, ждать следующей возможности или просто окольными путями узнать у Артёма все про этого загадочного Хантера. Ну а пока что пусть дневник полежит в покое.       Закончив на том осмотр дома, Павел начал готовиться ко сну. Постельные принадлежности очень удобно уже лежали на диване, судя по всему, оставшиеся тут еще с его прошлой ночевки. Если стрессовую ночку без сна вообще можно было считать таковой. События той ночи теперь казались такими далекими, а ведь прошло всего три, пусть и крайне насыщенных дня. Стоило бы все-таки дождаться вечера, чтобы ненароком не сбить режим сна, но Павел буквально физически ощущал, что если он в ближайшее время не приляжет, его измученный организм решит за него, когда им нужно будет лечь спать, а терять сознание от усталости, так еще и на глазах у кучи подчиненных как-то не солидно. Но стоило только Паше устроиться на диване поудобнее и только-только блаженно закрыть глаза, как в дверь постучали. Просто замечательно. Еще лучше ситуацию делало то, что нежданный посетитель так-то не нуждался в приглашении войти, поскольку сразу после стука он бесцеремонно открыл дверь нараспашку. И Павел соврал бы, сказав, что личность нарушителя покоя удивила его хотя бы на миг.       — Ага-а-а! Попал в плен, чтобы дома с нами не достраивать, хитрец?! — ворвавшийся в дом ураганом энергии Игорь улыбался во все тридцать два и не выглядел уставшим ни на йоту.       Странным образом вместо раздражения Паша поймал себя на том, что улыбается. Искренне. И вот как этому спартанцу удавалось не только сохранять бодрое расположение духа, но и заражать своим настроением окружающих? Павел даже решил ему подыграть, подняв ладони в знак поражения.       — Ну вот, меня раскрыли…       Шутку смазал болезненный стон. Резкая боль в груди вполне конкретно дала ему понять, что это была не самая светлая идея в его состоянии. Игорь тактично проигнорировал заминку.       — Я тебя повсюду обыскался! Не знаю, как не догадался сразу сюда заглянуть, — поддразнил он Пашу с хитрой улыбкой, бесцеремонно плюхаясь на диван, промазав по его вытянутым под одеялом ногам всего на пару сантиметров. — Артём тебя прямо приватизировал!       — А что, ревнуешь? — не остался в долгу Павел, ответив ему равнозначной ухмылкой.       Игорь засмеялся. Смех его был под стать хозяину — звонкий и жизнерадостный.       — О да, неистово! — однако после этих слов Князь преобразился буквально на глазах, посмотрев на майора с непривычной на этом улыбчивом лице серьезностью. — Но если серьезно, я просто хотел поблагодарить тебя, ну, за то, как ты вступился тогда за Артёма. Это было смело. Безрассудно, конечно, но смело.       Павел выразил свою признательность честностью:       — Я не мог иначе, да и не хотел.       — Понимаю. У нас за Артёма любой умереть готов! Да и не только за него — за каждого из наших, — заявил Игорь с гордостью. А после спросил из искреннего интереса: — Разве на Красной Линии не так же?       — Должен.       Князь непонимающе нахмурился на такой странный ответ. Не успел он переспросить, как Павел взялся пояснить:       — У нас нет понятия «готов», точнее, было лишь у некоторых. У меня, например. Но все мы без исключения должны были в случае необходимости жертвовать собой ради своих командиров, хотя куда чаще ради дела. Никого не волнует, готов ты или нет. И хочешь ли этого вообще. Ты должен и точка.       Как и ожидалось, своими пояснениями он добился лишь неуютного молчания. Князь поерзал на месте, потупил взгляд. Эта пауза была знакома Паше даже слишком хорошо. Потому что она неизменно возникала всегда, стоило постороннему человеку познакомиться поближе с порядками его государства. Раньше подобное вызывало у него бурю негодования и недоумение, а теперь он все чаще задумывался о том, так ли уж они были неправы в своем скептицизме. Он знал, что в Спарте эти самые порядки совершенно другие. Каждый боец в ней — личность, а «я», давно выброшенная красными за ненадобностью, сосуществует с «мы» в гармонии. Настроиться на новый лад было тяжело. Но он старался, шаг за шагом. Вот и сейчас вместо того, чтобы пытаться объяснить спартанцу преимущества такого подхода, он решил не настаивать и просто вернуть тему в прежнее русло:       — А вообще, вы зря так за Артёма распереживались. Даже если бы я тогда не выступил вперед, он бы наверняка справился. Черт, да этому рейнджеру даже подмога бы не понадобилась, я уверен! В конце концов, он выбирался из передряг похуже этой, — помимо гордости и неприкрытого восхищения в Пашиных словах было что-то еще.       Неужто грусть? Игорь посмотрел на него как-то по-новому после данного наблюдения.       — Кстати, насчет этого… — осторожно начал он, и уже морально приготовившийся к вопросу Павел заранее знал, что тот намерен спросить. — Скажу честно, Артём колоться не захотел. Но может, хоть ты наконец расскажешь, что у вас произошло? В ответ на жест доброй воли. Все-таки я не стал раскрывать тебя перед Лёшей, и надеюсь, причина врать другу ради практически незнакомца была веской.       — Все спартанцы такие же настырные, как вы с Артёмом? — и снова в Пашиной ухмылке не было ничего веселого. Он вздохнул, провел пятерней по ежику волос на макушке, отстраненно думая, что пора бы снова побриться. В этот раз выбирать слова стоило особенно тщательно. — Скажем так: я поставил этот самый пресловутый долг выше чести и, что хуже всего, дружбы, и поплатился за это, — про вкрапления правды он тоже не забыл. — Поэтому мне теперь так неловко, что вы пришли на помощь. Вы не обязаны были меня спасать, ведь главным было защитить нашего полковника. И я это сделал, как мог.       — А мы что должны были сделать?! — Игорь, казалось, вот-вот задохнется от возмущения. — Притвориться, что тебя с нами и не было?       — Вариант не хуже прочих, — вот так просто пожал плечами Павел, стиснув зубы от очередного прилива боли. — Как минимум лучше, чем погибнуть как Дмитрий.       В принципе все варианты, где Артём остается в целости и сохранности, безусловно хороши. Но об этом он решил промолчать, даже если бы Князь охотно с этим согласился.       — Да уж лучше умереть, чем прожить всю жизнь с осознанием того, что ты бросил товарища в беде, даже не попытавшись его спасти! — меж тем воскликнул Игорь, все такой же непреклонный. — У нас в Спарте так не делается!       — Один за всех и все за одного, да? — внезапно сорвавшаяся глупая фраза отдавала горечью на языке. Павел сглотнул, словно бы в смущении отведя взгляд в сторону двери. К счастью, Князь не мог оценить всей иронии. А еще он явно уже собирался намекнуть Павлу на то, что тот отклонился от темы, но вот незадача: оказывается, в дверях уже некоторое время стоял Алексей. И то ли Морозов просто не услышал стука, то ли он ошибся, заблаговременно решив, что Князь среди друзей Артёма — самый бестактный. Неясно, сколько тот успел услышать к этому моменту, но тем не менее еще никогда Павел не был так рад видеть хмурую физиономию Алексея, как сейчас.       Наконец, теперь и Князь заметил второго визитера. Он тут же неловко кашлянул, весь как-то подобрался и, напоследок похлопав несколько удивленного этим жестом Павла по колену, встал, кинув на прощание уже привычно бодрое: выздоравливай, дружище.       Павел усмехнулся.       — Куда ж я денусь.       Еще некоторое время Алёша все так же стоял в дверном проеме, привалившись плечом к раме. Должно быть, собирался с мыслями. Паша не стал его торопить, несмотря на вновь накатившую с уходом местной, ей-богу, ходячей батарейки сонливость. Только принял сидячее положение, свесив ноги с дивана на пол. Почему-то в присутствии этого спартанца он уже не мог вести себя столь же раскованно, как с тем же Князем.       Заметив его напряженность, Алексей прервал молчание:       — Знаю, ты устал, так что не буду долго отнимать твое время. У меня все не находилось случая извиниться… местами я реально перегибал палку.       Павлу хватило милосердия прервать его очевидные мучения в попытке извиниться.       — Мы оба были в чем-то неправы. Так что можешь не извиняться, — он даже чуть улыбнулся, как бы подчеркивая, что все в порядке. По крайней мере пока что топор войны можно считать зарытым. — Мне достаточно и того, что ты больше не считаешь меня врагом народа.       — Не считаю, — Алексей кивнул, благодарный поблажке. Подумав, неловко добавил. — Ну выздоравливай, что ли.       И все же Павел не смог удержаться от того, чтобы, изогнув пересеченную шрамом бровь, ответить в схожей манере:       — Ну спасибо, что ли.       Без издевки, но с весельем. Алёша кивнул и ушел молча. Но перед этим дернул краешком губ в подобии улыбки, и это уже было несоизмеримо больше всего, что он до этого предлагал Павлу в качестве первого шажка навстречу. Конечно, углы в их отношениях предстояло полировать еще долго, и некоторым взаимным обидам понадобятся годы, чтобы окончательно забыться, но это — неплохой старт. Засыпал Павел с непривычной легкостью на душе, и на сей раз ему не приснилось ни одного кошмара.