Зимние сказки

Ринка аккуратно поставила принесённые с речки вёдра в тенёк у порога, утёрла лоб: жарко, пыльно, а ещё дел-то, ой, дел сколько ещё! Двор замести, бельё выстирать-развесить. Ещё воды в бочку натаскать да вечером, как солнце к закату пойдёт, грядки полить… Тяжко сироте одной — никто и не поможет. Ещё и обругают, если невовремя на дороге попадёшься да пройти помешаешь! Хорошо хоть, на домишко, от бабки Граты оставшийся, никто не позарился, а то и жить бы негде было. Ринка невольно взгрустнула: бабка Грата хоть и ворчунья была, а сироту пригрела-приютила, когда мамки не стало. И пусть гоняла с делами по двору-дому, а всё учила-помогала, пока силы были. Да и не скучно было вечерами, бабка Грата много сказок-баек знала. Да вот осенью занемогла, слегла да больше не встала. Так к концу грудня и истаяла, Ринка мало не насмерть ревела, три дня слёз унять не могла. А как зиму пережила — то и сама не ведает, всё в тумане было. А теперь вот — крыша течёт, крыльцо прохудилось… той стороной, коя в землю не вросла, а помощи и просить не у кого, всё сама. Ну да ладно, досок дед Пармен обещал, он добрый, смешливый, Ринку не забижает. Ходил бы — помог бы, да вот беда, не ходит дед Пармен. Ринка сама к нему бегает — то рубаху зачинить, раз уж снохе недосуг, то воды ключевой принести. А дед Пармен то яблочко ей даст, то пирог сунет, то вот досок… А там Ринка и сама управится, чай топор в руках держать умеет. А вот что за шум-то середь деревни, собаки лают, бабы бранятся? Али скрал кто чего, да что ж красть-то, кроме холстов с верёвок да капусты с огорода? Ринка, торопясь, вылила воду в бочку да так с вёдрами пустыми за калитку и выскочила — и на речку надо, и поглядеть, что там стряслось, что тётка Маруха разоряется? Прошлый раз так орала, когда рябая курица у ней потерялась, всё на соседок клепала, что скрали несушку, будто своих нет! А в итоге вышло, что рябушку лиса утащила, гоняли потом рыжую по лесу, пока не поймали. Тётка Маруха ещё всё верещала, что воротник куцый вышел, а что ж с одной лисы да летом брать? — Я тебе говорю: вон иди, за околицу, откель пришла! Да не ворочайся, нечего тут ходить-зыркать! — ох, а кричит же тётка Маруха, аж мужики приседают! На кого это она так? Никак кто перехожий зашёл? И гнать? Новый человек, сказок-баек, небось, сотню знает, а то и поболее — и гнать? Ох, нехорошо! — И какой тебе воды, коли речка рядом — хоть потопни! — добра, добра тётка Маруха, весь студень ходила вкруг Ринкиного домишки, всё искала, как сироту обвинить, что сжила со свету бабку Грату, пока дед Пармен, коего сын на салазках погулять вытащил, не окоротил её. С тех пор тётка Маруха и с дедом Парменом лается, а тот смеётся всё и здравьичка ей желает, а сама Ринка — чтоб притолока обвалилась да на голову. Вот опять — воды жалеть человеку перехожему, когда речка рядом! Это что же — снега зимой не допросишься, если вдруг нужда в том снеге будет? Ринка прислушалась да в калитку обратно юркнула, вёдра за плетень ткнула, горшки битые на том плетне оправлять начала с важным видом, словно первее дела нет. А всё потому, что шум-то приближался. Тётка Маруха голосить перестала, так молодуха Паникеева продолжила, тоже собачиться любит, они с тёткой Марухой как передают друг другу неугодных: сначала одна пропесочит, потом другая отлает, как до Сеньки-злыдня дойдёшь — уже и света белого не видишь. Да что ж им всем воды-то жалко! Будто чёрт к ним явился! Вот и Сенька-злыдень уже визжит как свинка под ножом. И всё ближе шум-то, а Ринкин домишко как раз на краю деревни, мимо не пройдёт человек перехожий, а уж воды-то Ринка подаст, чего не подать? Да что ж им странница-то не угодила? Упал горшок с плетня, да не во двор — на улицу. Ну, додельница-мастерица, допоправлялась! Хихикнула Ринка в рукав да за двор и выскочила-то горшок подобрать да обратно на плетень умостить. И увидела, кого так любезно встретили да проводили через всю деревню. И захолонуло сердце-то: бабка Грата с того света вернулась! А присмотрелась-проморгалась — нет, странница чужая, незнакомая. Просто тоже старая, да сухонькая, да сгорбленная. И смотрит грустно и ласково, а глаза уж и не поймёшь, какого цвета были — выцвели. — Водицы не будет ли испить? — спросила тихонечко. Ринка вдругорядь горшок уронила, засуетилась вкруг странницы: — Как не быть, коль речка рядом? Да ты зайди, добрая женщина, хоть посиди в тенёчке, чай солнцем напекло! — а и правда, плат на старухе вдовий, чёрный, в серёдку лета только такой и носить! — Заходи, не бойся, у меня и собаки нет, никто лаять не станет. — Благодарствую, — кивнула странница да вперёд Ринки в калитку просеменила, села на полено, кое-под окошком для того и поставлено было, зажмурилась: — Хорошо, покойно. Аль одна живёшь? — Одна, — выглянула Ринка из двери. — Бабка Грата была, да нет уж боле, так и одной неплохо. Вот, чем богата, — с поклоном протянула кружку щербатую да миску с кашей. Постная, откуда мяса взять, да всё лучше, чем ничего. — Да мне водицы только, — усмехнулась странница, кружку взяла, глоток сделала. — А не речная ведь вода-то. — Из ключа лесного, — объяснила Ринка. — Она вкуснее. Ничего не ответила странница перехожая, воду допила, да встала, кружку обратно протягивая: — Благодарствую. Ринка огорчилась: не будет, значит, сказок новых, а то вестей из земель дальних. Ну разве неволить человека перехожего? А всё одно спросила: — Не останешься ли? Отдохнёшь, чай устала-то, издалече ведь идёшь? — Не могу, милая, — улыбнулась странница. — Зарок у меня, идти надо. Ну раз зарок, то и правда, надо. — Дай, хоть хлеба тебе с собой заверну, да репки, — предложила Ринка и застыдилась, что нечего больше дать, заалела маковым цветом. А странница платком чёрным вдовьим качнула: — Есть у меня, не нужно, — от калитки обернулась, знак какой-то сотворила, широкий, весь двор охватив, и засеменила прочь. Эх, незадача, сказок-то хотелось… Хоть сама выдумывай! Ринка улыбнулась и снова за вёдра схватилась: печаль-не печаль, а за водой ещё не раз обернуться надобно, а то ссохнется капуста, вот то печаль будет. Ну и конечно тётка Маруха на пути как столб дорожный, не обойти! — Ты чего привечаешь, кого попало, душегубица? Вот обкрадут тебя, будешь знать! — А что, горшки с плетня в цене нынче? — и стукнуть бы за «душегубицу», да ведра жалко, не новое, а слова… Слова свои, за них платить не надо. — Вы пустили бы, тётка Маруха, мне на речку. — Ой, а то, может, мне воды натаскаешь? — сменила гнев на милость скандалица, да милости той даром не надобно. Три сына в доме — за водой же некого послать, сироту надо. — А я мучицы тебе отсыплю, али капусты дам. Ох, и щедрая же тётка Маруха! Нет бы сала предложила, али мясца вяленого, да того жалко. — Капуста своя есть, — махнула Ринка ведром на грядки, — а муки с соломой не надобно, не коза я солому-то жевать, — обошла тётку Маруху да к речке припустила, от дерзости своей сама в испуге. А ну как осерчает совсем злыдня, ещё красного петуха на двор пустит — куда тогда Ринке деваться? Эх, бабка Грата, на кого ж покинула меня… Три дня тряслась Ринка, всё ожидала, с какой стороны беду принесёт. А принесло под ноги — едва успела с крыльца обвалившегося соскочить. Посмотрела в дыру, плюнула, подол одёрнула да к деду Пармену и пошла за досками. И поначалу не заметила, а потом удивилась — никто её, Ринку, не задирал, не толкал, третьей женой не зазывал, лишь косились да отходили. Ринка аж голову ощупала — не рога ли выросли? Да никаких рогов не нашла, только косицу обычную, куцую, старой лентой перевязанную. И что взбрело им всем? Чай не чумная. Ну, дед Пармен не шарахался — и то хлеб. Ринка ему кузов доплести помогла, он Ринке досок обещанных дал, всё с прибаутками. Вот и обнова домику, а крышу Ринка камышом перестелила — совсем хорошо стало. Со временем пообвыклась Ринка, что иначе к ней относиться стали, улыбаться чаще начала, напевать не только у себя во дворе… А на исходе лета прибился во двор котёныш — маленький, тощий, цвета непонятного. Пришлось к соседям с коровой на поклон идти, да не единожды, пока не подрос котёныш, да мышей душить не начал. Мурчливый, игривый, всех мышей повывел, а со двора ни шагу, как боялся чего. И капуста уродилась так, что даже удалось на мясо выменять. Совсем повеселела Ринка, замечтала, что у кого козлёнок негодящий будет — ей, Ринке отдадут, а она вырастит — вот и молочко своё, ходить батрачить на чужих грядках не понадобится. Так и шли дни: Ринка во дворе-огороде возится, босыми пятками приплясывает, котёныш под ногами вертится, за подол хватает, а вечерами сидят на крыльце — весь день Ринка возилась, умаялась чуть не насмерть, а починила-поправила крыльцо, ровнёхонькое стало, досками новыми поскрипывает — сидят, Ринка прядёт, котёныш песни поёт-мурлычет. Хорошо. Вот только по осени бабка Грата сниться начала. Ринка исплакалась вся, на погост бегала не единожды — то крест поправить, то бурьян повыдергать, то просто посидеть-помолчать. А всё снится бабка Грата и снится, смотрит беспокойно и головой качает. «Не ходи, — говорит, — не ходи, Ринушка. А пойдёшь — так не оборачивайся». А куда не ходить — и не сказала ни разу. Затревожилась Ринка, а спросить и не у кого, не деда же Пармена снами глупыми беспокоить! Проснётся так-то в слезах среди ночи, сядет на лавке, в стену таращится, а котёныш тут как тут — под руку лезет, мурлычет, утешает. Погладит его Ринка — вроде полегче станет, а всё не отпускает тревога, у сердца угнездилась, силушку сосёт. А как снег первый в конце листопада выпал да и не стаял, а следом морозы ударили, каких в студне не бывало, окончательно уверилась Ринка, что зиму-то не переживёт. И схоронить её некому будет, никому она не нужна, кроме котёныша да деда Пармена. Совсем тоска взяла, всё из рук валиться начало, и радоваться стало нечему. А ну-ка, чему радоваться, когда мороз лютый из дому выйти не даёт, а не выйти нельзя. Воды-то полный двор нападало, в ведро снегу набери да на печку поставь — вот и вода. А печку ту топить надо! А дрова в лесу, и много Ринка на салазках не увезёт, и так-то силой не отличалась, а в мороз трескучий да в тулупе, хоть и рваном, но тяжёлом и шагать-то трудно. А в лес всё дальше уходить нужно, не ожидал никто такого холода, вся деревня из лесу хворост таскает. Таскает да на Ринку косо смотрит, словно виновата в чём. Смотрят, перешёптываются, потом пакостить начали. То калитку водой облили — и не поленился же кто-то середь ночи снег топить да по улице тащить! — так топором рубить пришлось. То ворону дохлую в трубу кинули, чуть не угорела Ринка. Измаялась потом трубу и печку чистить да едва не насмерть дом выстудила, покуда дух смрадный повыветрился. И за что сироте такое, кому же помешала-то? Вроде ж никому поперёк пути не вставала, чужого не брала… А потом котёныш пропал. Ринка аж тулупа тяжёлого не почуяла, бегала весь день по деревне, звала-надрывалась, пока дед Пармен не услышал, да не стребовал у сына вынести его на двор да соседей поскликать. Вот тогда и узнала Ринка, в чём повинна. В кружке воды, коей летом для путницы перехожей не пожалела. Много, ой, много Ринка про себя выслушала в тот вечер. И ленива она, и злословна, и неблагодарна, и душегубицей опять назвали, дескать, бабку Грату со свету сжила, теперь за деревню принялась — зазвала в гости Смертыньку в облике калики перехожей, да науськала. — Она знак над её домом сотворила, охранный, чтоб, значит, одной ей ничего не сталося! — надрывалась тётка Маруха. — А у меня все куры передохли! Из-за мерзавки этой! — А у меня свинья супоросая! — вторила ей молодуха Паникеева. — А у меня пёс цепной! — и у Сеньки-злыдня нашлось, чем сироту-то попрекнуть, хотя пса того, тощего да блохастого Ринка же корками и подкармливала втихаря, жалко было животинку, коей хозяин негодящий достался. Вот, значит, не стало пса. И котёныш, может, лежит где-то холодный уже, как не уследила? — Так кормить же пса надо! И овины топить! — пытался взывать дед Пармен, да не слушал его уже никто, тётка Маруха с молодухой Паникеевой громче оказались. А Ринка стояла, ни жива, ни мертва, и ушам своим не верила. Вот оно, значит, водицы человеку подала — и всю деревню сгубила? А вдруг правда? Вдруг и верно Смертынька заходила? А что ж не прибрала Ринку с собой? Сидела бы сейчас подле бабки Граты, кудель бы чесала, а бабка Грата сказку баяла, чай новых-то повызнала. — Ты не слушай их, Ринушка, — дед Пармен за рукавицу её тронул, сына поближе поманил, — не дадим тебя в обиду. Да только что они двое против всей деревни? А народ уже за дрекольё взялся, и мороз, к ночи крепчающий, им нипочём — нашли, на кого все беды свои свалить. А Ринке внезапно всё равно сделалось: так и так до берёзозола не дожить. Не замёрзнешь — так с голоду помрёшь. А не помрёшь — петуха красного на двор пустят, а домишко, хоть и худой, да всё ж, авось, сгодится ещё кому. А Ринке больше в том домишке не живать. Котёныша только жалко. Улыбнулась Ринка деду Пармену, поклонилась поясно народу, развернулась да к лесу-то и побрела. — Ринушка! Да стой же ты, сдурела девка! — один дед Пармен горевать и будет, никто больше. Вон, тётка Маруха уже радая, будто травень настал. — И пусть её! Пусть идёт! Пусть сгинет окаянная! Одно зло от неё! А станешь заступаться — ещё и тебя прибьём! Ринка аж споткнулась. Это она деду Пармену такое? Да как язык-то повернулся?! Назад кинуться хотела, да будто снова сон увидела, как бабка Грата говорит: «Пойдёшь — так не оборачивайся». Смертным ужасом по сердцу резануло, как же так, ведь дед Пармен же! Сын у него скромный, тихий, сам оборонит ли? Да внезапно Сенька-злыдень заверещал пуще тётки Марухи: — Окстися, баба ты дурная! Ты чего на деда-то такое говоришь, угорела, что ли? Я тебя саму прибью! Отлегло от сердца: Сенька-злыдень — он до драки лютый, ни себя, ни супротивника не жалеет. А дед Пармен и не боится против всей деревни идти: — Ринушка! Да воротись же ты, внученька! Совсем Ринке тошно стало: никогда он её так не называл, да и не внучка она ему, а вот же… И вернулась бы, да тогда тётка Маруха точно со свету сживёт и её, и деда Пармена со всей семьёй. Да и бабка Грата оборачиваться не велела. Она и идти-то не велела, да нужда лютая заставила. Ничего, вот встретится скоро Ринка с бабкой Гратой — пусть хоть изругает, хоть за косы выдерет, а всё гнать не будет. — Прости меня, дедушка, — только и прошептала Ринка да дальше пошла. И слёзы, по щекам бегущие, не вытирала, без толку, глаза ими полнятся, как родник лесной. Катятся слёзы да коркой ледяной схватываются, авось, замёрзнет Ринка быстрей, чем волки голодные разорвут. Уж очень она волков боялась. В лес Ринка без памяти уже зашла, побрела тихохонько промежду стволов, дороги не разбирая. А и где ж её высматривать ночью-то да по сугробам? Вот выбрать, какой побольше, да и лечь в него, а там мороз своё дело знает. Может, одну её и приберёт, никого больше не тронет? Никому Ринка никогда зла не желала, и сейчас желать не станет. Знать, судьба её такая сиротская, горькая. Да вдруг встала перед Ринкой фигура знакомая, сухонькая, сгорбленная, с глазами светлыми, выцветшими, голова платом вдовьим покрыта. — Здравствуй, Ринушка. — Здравствуй, — запнулась Ринка, шатнулась было назад, да опомнилась, стиснула край тулупа, вперёд шагнула. — Здравствуй, Смертынька, прости, не признала тебя летом. — А и никто не признал, — улыбнулась странница, распрямилась, молодея на глазах, повела бровью собольей. — Не боишься? — Не боюсь, — покачала Ринка головой. — Волков вот боюсь, а тебя — нет. Тебя чего бояться, все твои будем. А я теперь хоть бабку Грату увижу. — Нескоро ещё, — сверкнула васильковыми глазами Смертынька. — Не пришла ещё твоя пора, Ринушка. Открыла Ринка рот от удивления, а что сказать-то — и не знает, знай только слёзы утирает. Опомнилась всё-таки: — А деревня как же? — А тебе, никак, жаль их? — усмехнулась Смертынька. — Они тебя не пожалели. — Они от горя, — дрогнул голос, вырвалось внезапное: — А что котёныш мой? Где сгинул? — Котёныш? — заулыбалась странница невзаправдашная, рукой в воздухе повела — соткалось меж ветвей зеркало серебряное, какое у снохи деда Пармена на столе стоит, Ринка мельком видела раз, да поболе будет. Ринка в него уставилась, да себя не увидела, увидела Марыську с Микеем Паникеевых. » — Мы зачем чужое взяли? — хмурит Марыська светлые бровки, а на коленях у ней котёныш Ринкин спит. — Нехорошо ведь это. — Затем взяли, чтоб один не остался, — ответствует Микей важно, он постарше на две весны, главней, умней. А всё одно, котёныша наглаживает и жмурится. — Мамка говорила, не выдюжит Ринка зиму, чего котёнышу-то пропадать? Ринка-то одна живёт, помощи ей нету, а стужа лютая. — А чего Ринке-то не помочь? — всё больше хмурится Марыська. Микей вслед за сестрой нахмурился, посопел, да решился: — Мамка говорит, нельзя, говорит, душегубица Ринка, из-за неё и стужа, так тётка Маруха сказала. Да только мамка в то не сильно-то верит, а тётку Маруху боится, той ведь слова поперёк не скажи. — Не люблю я тётку Маруху, — вздыхает Марыська, котёныша за ухом чешет. — Злая она…» — Жив твой котёныш, — махнула Смертынька рукой, зеркало и сгинуло. А у Ринки ровно ком в горле застрял, да ноги подкосились, так в сугроб Ринка и села, глаза на Смертыньку подняла: — Не тронь их. Меня забери, а их не надо. Покачала головой Смертынька да рядом опустилась, шубу свою с плеч стряхнула, на Ринку набросила: — Они воды мне летом пожалели, тебя в стужу в лес прогнали, как их жалеть? — Я сама ушла, — и откуда смелости достало перечить? Рассмеялась Смертынька, да невесело: — Сама ушла… Ну что же, скажи мне, кого жалеть и за что? Может, и послушаю тебя. У Ринки и дыхание перехватило: когда б подумать могла, что самой Смертыньке указывать будет? А вот сбылось то, чего и в сказках бабки Граты не бывало. Вдохнула Ринка поглубже да зачастила: — Дед Пармен добрый, всегда мне ласковое слово находил, и досок дал, и защищал вот тоже. И сын его, тот никогда не забижал, только робкий он, им всякий командует. Паникеевы вот, котёныша забрали, у них еды вдосталь, ему хорошо будет, а детям без мамки — плохо, уж я-то знаю, — всю деревню Ринка перебрала, пока говорила, ажно согрелась. — И Сенька-злыдень, уж на что негодящий, а деда Пармена оборонил… А оборонил ли? — испугалась внезапно. Сенька-то злыдень, а супротив всей деревни… — Оборонил, — кивнула Смертынька милостиво. — Без драки разошлись. — Хорошо-то как, — улыбнулась Ринка. А Смертынька на неё посмотрела — до самой души взглядом добралась: — А что ж тётка Маруха? Про всех ты мне сказала, а её позабыла. — А тётка Маруха… — замерла Ринка, захлопала глазами, рот открыла, закрыла, снова открыла, как рыба пойманная. — Тётка Маруха… она… она… — вот и не вспомнить про неё ничего, всё-то она Ринку шпыняла, гоняла, а коли помощи просила, так то капустой жухлой расплачивалась, то мукой гнилой пополам с соломой и… И лается вечно со всей деревней… — И сына она мало насмерть не забила младшего, — правду бают, что Смертынька все мысли прочесть может, вон, подхватила… Да только про Левко Ринка и не знала-то, знала, что болел, а почему… — Как это? — ахнула. И нет ей в том Левке дела, они и двух слов друг другу, верно, не сказали, а всё же… Сына-то! — А так, — построжела Смертынька. — Он жениться надумал, а ей невеста не люба оказалась. Вот дурь-то из него и выколачивала ухватом, покуда братья не отняли. Они-то ей слова поперёк сказать не смеют, и то не выдержали. Ринка так руки к щекам и прижала: злодейство-то какое! Отдышалась маленько, голову склонила: — Не знаю я, что хорошего о ней сказать… Да только зла желать ей не могу… Улыбнулась снова Смертынька: — Ты спи, в моей шубе не замёрзнешь, а я над словами твоими думать буду. — А ты сама-то как же без шубы? — обеспокоилась Ринка, насмешила хозяйку лесную. — Да что ж мне сдеется-то, Ринушка? Спи, умаялась ведь. Спи, и ни о чём не беспокойся, — рукой над Ринкой повела — та и заснула. А глаза открыла — и не поняла сразу, где она, почему в лесу да на траве, коли в сугробе засыпала… Потом вспомнила да испугалась, подхватилась на ноги, шубу чужую к себе прижала, заметалась меж деревьев, хозяйку искать. А чего искать, коли не прячется она? Стоит у берёзы, платье на ней зелёное переливчатое, венок ромашковый на голове вместо плата вдовьего: — Не меня ли ищешь, Ринушка? — Тебя, Смертынька-хозяюшка, — поклонилась Ринка, шубу протянула да руками затрясла — утекла меж пальцев шуба водой талой, холодной. — Ох, да что же это? — Цветень это, Ринушка, — повела плечами Смертынька, от берёзы отшагнула. — Ты зиму проспала, так умаялась. Ахнула Ринка, ладони к щекам прижала, глаза враз слезами наполнились: — Как цветень? А как же… — Пора тебе, Ринушка, — положила Смертынька ей ладонь на плечо, в глаза заглянула. — Домой возвращайся, да не бойся, все там живы. Кроме тётки Марухи, так и не сыскалось ей оправдания, — да меж деревьев Ринку повела, ветки пред ней сами расступаются, трава за спиной пуще зеленеет. — Тот знак, Ринушка, что я сотворила летом, всего-то капусту поднял да соком налил, а тётка Маруха всё мехом наружу вывернула да против тебя обернула, недаром даже ты ей добрых слов не нашла. И хотела пожалеть Ринка, да не вышло, уж больно страшна была тётка Маруха, когда на неё да деда Пармена кричала. — Не плачь о ней, — велела Смертынька, на опушке остановилась. — Я дале не пойду, иди сама да не бойся. — Благодарствую, — сызнова поклонилась Ринка и, отворотясь, к деревне поспешила. И не сразу поняла, что не тулуп на ней драный, а платье новое, красивое-переливчатое, косу на грудь перебросила — лента в косе алая, да и сама коса словно гуще стала. Хотела вернуться, поблагодарить, да в голове на два голоса шепнуло: «Не оборачивайся, Ринушка». Ну да будет ещё случай, ещё и чем отдарить придумается. А уж кружка воды для странника у ней завсегда найдётся.