Вечер накануне Ивана Купала

      Софа была достаточно широкой и мягкой, чтобы мы разместились на ней с должным комфортом. Александр быстро перехватил инициативу в свои руки и опрокинул меня на спину, нависая сверху. Он неистово и исступлённо целовал меня, изучал руками теперь полностью открытое и доступное ему тело. Я стонал под его губами и руками, а сам с невероятным трепетом оглаживал грудь и спину поэта, аккуратно расстёгивал мелкие пуговицы на его рубашке, камзол он давно снял, как и я, ещё при входе в комнаты. Пока я разбирался с его одеждой, обнаружил, что практически лишился своей, а поэт уже во всю прокладывает дорожки поцелуев по моей шее, вызывая томную дрожь и тягучие стоны.       Как мы оба оказались без одежды — сказать не берусь, также как и то, как мы, исцеловавшиеся до потери координации, будто пьяные, шатаясь, всё ещё целуясь и ни на секунду не отпуская друг друга из объятий, не напоровшись на осколки разбитого Александром бокала, добрались до купальни. Я прекрасно понимал, что сейчас будет, и, право слово, уже давно был готов. Я не забыл то похабное стихотворение, что читал мне Александр на земляничной поляне, и точно не стану лукавить, оно очень многое затронуло внутри. Такой жар и искренность были в нём, что я более не опасался соития с мужчиной. С этим конкретным мужчиной.       Александр настоял, что купальни — точно не место для первого опыта с любимым человеком, хотя уже горел от нетерпения, и повёл меня в свою опочевальню. Там стояла просто роскошная кровать с периной, невероятно мягкой даже на вид. Александр подтолкнул меня к кровати и, когда я оказался в облаке простыней, навис сверху. В этот раз его движения не были столь мягкими, он точно знал, чего хотел, и что этого же хочу и я. Он оставлял на моей шее следы жарких поцелуев, гладил мои плечи, руки, грудь, целовал их, а потом спустился ниже, вырвав из моей груди протяжный стон от ощущения умелого языка на разгорячённой плоти. Александр медленно доводил меня до пика, заставлял протяжно стонать и выгибаться навстречу его движениям.       Мир взорвался внезапно, такое точно не сравниться с тем, что мог дать себе я сам или что испытывал с немногочисленными партнёршами. Одним лишь языком и губами Александр перечеркнул весь опыт, что был у меня до него, дав понять, что бывает иначе.       Когда меня отпустили последние сладкие судороги, он снова вернулся к моему лицу и спросил:       - Ты точно уверен, что хочешь пойти дальше? Я пойму, если тебе нужно время и...       - Александр, я готов, пожалуйста, не заставляй меня умолять.       Поэт как-то хищно и собственнически улыбнулся и начал делать что-то невероятное. Его пальцы растягивали меня, гладили, щекотали и щипали, отвлекая. Когда я смог расслабиться, пальцев внутри стало больше, и Александр смог найти какую-то точку, от касания к которой меня будто молнией ударило, а потом ещё и ещё.       Когда я уже изнемогал от желания и буквально молил о грехе, он наконец решился и, убрав пальцы, медленно вошёл в меня. Плавно, бережно, так глубоко, что я снова не сдержался и застонал во весь голос. Когда мой любимый понял, что мне не больно, он начал двигаться, постепенно набирая темп, выбивая из меня гортанные стоны. Я цеплялся за его плечи, царапал спину и грудь, рычал от удовольствия. Особенно ярко и сладко мне было, когда вместе со мной стонал Александр. Его стоны были гулкими, низкими и такими будоражащими, что по телу пробигала волна удовольствия просто от одних звуков его наслаждения.       Он вбивался в меня всё сильнее, голос охрип, и на самом пике удовольствия я тихо шептал, глядя ему в глаза:       - Я люблю тебя. Саша... Саша... Саша...