Два поэта

Апрель закончился тем, что Владимир и Сергей окончательно друг к другу привязались, не могли и дня прожить отдельно, даже в мыслях думали лишь друг о друге. Любовь процветала. Перенесемся за два дня до первого мая.

***

Парк весной похорошел, расцвели все бутоны, зелень ярко жгла во все стороны. Вода выпрыгивала из берегов, брызгая под перила моста. Была уже почти ночь, скоро должен быть выходной. Поэты уже час ходили по аллеям небольшого парка, наворачивая медленным шагом уже третий круг. Владимир закурил, за что имажинист сделал ему серьезный выговор за курение и за противный до безобразия запах табачного дыма. Сегодня они весь день исследовали город, если это можно так обозвать, и под конец дня зашли в парк. Сергей нарвал футуристу маргариток и там же, в месте, укрытом от чужих глаз, подарил ему и оставил на губах сахарный поцелуй. Владимир улыбался своей смущенной улыбкой, которую за всю жизнь видели лишь Лиля и Сергей. В последние дни, конечно, ее наблюдал лишь имажинист. Пока солнышко светило, пока луна не угасала за облаками, их не заботила порочность всех их отношений. А тем временем они шагали, шагали, говоря друг другу разные милые вещи, не переставая придумывать все более новые комплименты. Думается, что они никогда не перестанут краснеть, видя друг друга. Владимир осмотрелся, на горизонте никто не виднелся, вдали были лишь кусты, да и в темноте слабых фонарей ничего и не будет видно, и он быстро дерзнул взять Есенина за руку, сжимая утомленную кисть в своей. Сергей встрепенулся и глянул на их скрепленные, будто замок, руки. Тепло переливалось из тела в тело, от ладоней доходя до локтей и остывая в плечах. Владимир подбивал шаг, чувствуя, что мужчина замедлился. Он чувственно глянул на профиль блондина, смотря особенно на его поднятые тонкие брови. Есенин выглядел таким наивным, да и что скрывать, Маяк сам был так рассеян, когда этот черт что-нибудь такое выкидывал. Неожиданно Сергей завернул и усадил Маяка на скамейку под каким-то большим деревом. Руки все также были сцеплены. Есенин уложил голову Маяку на плечо, громко вздохнул, смотря на угасающий горизонт. — Ты чего? — спросил Владимир, смотря на блондинистые волосы. — Захотелось посидеть, — ответил Сергей, прикрывая глаза и массируя тыльную сторону ладони футуриста. Владимир уже успел расцеловать всю макушку, вкушая медовый запах мужчины. Шелковистые волосы будто подстраивались под губы. Второй свободной рукой Маяк приобнял Есенина, прижимая еще ближе. К ногам подлетел воробей, смотря черными глазками и ожидая хлебных крошек. Владимир глянул прямиком в них, как бы, общаясь с птицей. Скоро воробей улетел, не дождавшись ничего, и начал прыгать вокруг. Сергей приоткрыл глаза, тоже наблюдая за забавным перемещением воробушка. Есенин слегка повернул голову, оставляя мокрый поцелуй на шее футуриста. Имажинист скрестил ноги и слегка качал концами ботинок, нечаянно иногда задевая чужую штанину. Владимир сидел смирно и расслабленно, наслаждаясь слегка ощутимыми ласками Сергея. Порой где-то глубоко у него образовывался стон, и через долгий путь, он вырывался наружу, прохладно проходясь по всему телу имажиниста. Как можно было сдерживать себя, слышав эти глубокие, тягучие звуки? Каждый раз хотелось затащить этот звук обратно, сдержать, чтобы потом вырвалось что-то еще более сладкое, и громкое. Сам Есенин не мог понять, чем он мог так понравиться Маяку, что имея постоянную, добрую, заботливую женщину с собой — он предпочел его. Лиля казалась ему сказочной женщиной, совершенной во всем, и в часы разлуки он долго, долго думал об этом. Но только встречаясь с футуристом, хоть мельком, он забывает про что-либо вообще, думая — лишь бы остаться с ним наедине и расцеловать все, что уже когда-то он целовал, и все, что еще нет. Он так не любил не одну в своей, еще не длинной, жизни. Каждая секунда приводила к нежному экстазу. Маяк кусал губы, не в состоянии сделать что-то такое, чтобы освободить все эмоции внутри него. Крик вырывался приглушенными стонами, которых он сам порой стыдился, думая над всей их несуразностью. Несколько дней, когда он приходил к Лиле после встречей с имажинистом и смотрел на нее совершенно без какой-либо любви, и когда она к нему подходила с какой-то интригой — в голове вместо ее лица, было миленькое личико Сергея. Он начал видеть в ней подругу, сестру. Владимир был благодарен ей, и чувствовал ужасное угнетение и вину за неумолимую жажду к Сергею. Маяк порой плакал, находясь с Есениным, пока тот не видел. Сейчас они тоже навернулись, иногда падая на белые кудри, оседая на них. Время было расходиться, но он будто был привязан к Сергею, становилось невозможно холодно, только имажинист отодвигался. Маяк мог поклясться — он бы заснул с Сергеем в обнимку прямо в парке. Владимир уже был, можно сказать, в дреме, лишь иногда пробуждаясь, чтобы вновь пройтись губами по макушке и рукой погладить содрогающееся тело. Рука, которая держала руку Есенина, вся горела и немного продолжала потирать ладонь партнера. — Может, — начал Владимир, говоря с длинными паузами. — в смысле, не хочешь… Ко мне? — Я не против, только еще чуточку посидим. — Да, — Маяк положил голову на имажиниста. Спустя пять минут Есенин первый решился разорвать объятья, с неохотой отодвигаясь от теплого тела. Сергей встал перед футуристом, закрывая фонарный свет, и оставил не последний на сегодняшний день поцелуй прямо в тонкие губы. Владимир ответил тем же. Руки Маяка скользили по пиджаку имажиниста, а рот и губы пребывали в самом райском наслаждении, и каждый раз, как кто-то из них делал толчок, поцелуй тянулся еще дольше. Языки сплелись, мягко проникая глубже. Владимир улетал куда-то далеко лишь Есенин подбирался поближе, что говорить о каждом, без исключения, поцелуе. Скоро было суждено разорваться. Футурист напоследок прошелся по щеке имажиниста усталой рукой, и они пошли к дому. На улицах лишь иногда появлялись люди, так что их руки, с большой опаской, сцеплялись и успокаивающе поглаживали друг друга. Они неторопливо проходили мимо знакомых мест, ускорив шаг лишь когда до квартиры оставалось чуть меньше пятисот метров. Маяк сперва убедился, что Брик не дома, а затем запустил Сергея внутрь. Несколько лампочек хорошо освещали гостиную, где-то справа виднелась дверь, ведущая на кухню. Есенин еще толком не осмотрелся, как Владимир потащил его за собой в спальню. В этой комнате было огромное окно, стол со всякими бумажками и чернилами, и сама кровать. Футурист задернул шторы и лег на кровать, вдыхая родной запах, Есенин бросился за ним. Они оба лежали и их лицо упиралось в простыни, а затем, вроде даже синхронно, они повернули головы, смотря друг на друга и улыбаясь. Тут они вместе потянулись друг к другу, утонули в объятьях и бесконечных поцелуях. Есенин перевернулся, нависая над футуристом, а тот осторожно исследовал тело под мягкой хлопковой рубашкой, которая держалась на хрупких деревянных пуговицах. Владимир быстро расстегнул и скинул с Сергея весь его верх — рубашку и пиджак. Теперь он почувствовал, как уже руки имажиниста начали его раздевать. Маяк помог это сделать, ощущая неудержимую дрожь в руках Есенина. Неловко Сергей прильнул к груди, находясь ладонями и губами везде, где только мог. По его телу проходились мурашки, как футурист задевал торс, бока, или целовал в шею. Неуверенно имажинист расстегнул штаны партнера, губы все еще бродили от лица до груди мужчины. Тут Маяк будто опомнился, прервав сладострастные ласки: — Лиля скоро должна прийти, может не стоит, — спросил мужчина, сам не желая услышать отрицательный ответ. — Мне все равно, и я знаю, что тебе тоже. — ответил имажинист, нервно ерзая сверху футуриста. — Может быть и да. Ты слишком хорошо меня узнал, — он резко ухватился за плотные бедра, притягивая корпус блондина поближе ко всему себе. Мужчина не противился. Долгое ожидание вынудило его самолично снять с себя штаны, оставляя их на полу. Краями пальцев он начал оттягивать чужое нижнее белье. Маяк слегка поглядывал за действиями имажиниста, прикрывая глаза. После долгого бездействия футурист начал действовать быстрее — резкими, но нежными движениями он снял белье с Есенина, оголив самое тайное во всем его теле. Сергей игриво кинул взгляд в сторону Владимира, лишь грязные мысли играли в голове. Владимир в ответ бесстыдно улыбнулся, медленно оголяя и себя. И впервые они лежали друг на друге, совсем без одежды, пошлость летала в жарком воздухе комнаты. Сергей целовал уже давно набухшие губы, стыдясь перейти ниже. Маяковский сам уже был готов спуститься и перейти на новый этап, доставить Есенину еще никогда в его жизни невиданное удовольствие, чтобы тот просил больше и больше. Но все-таки имажинист был быстрее, и первый спустился непростительно низко. Кровь прилила к щекам и он, боясь, приступил к непосредственному действу. Маяк откинул голову назад, не скрывая громких, пронзительных стонов, которые эхом отдавали в голову Сергею. Нижняя часть вся горела, в животе летали молнии, и Владимир не знал куда деться, тело мучали неудержимые судороги, появившееся из-за невозможности выплеснуть все удовольствие наружу. Они покончили с этим быстро, и, меняя позу, наконец-то, слились воедино. Все произошло в спешке, иногда они болезненно прерывались на пару секунд, чуть задует странный ветерок. Но даже за этот ничтожно короткий отрезок времени они полностью ощутили любовь друг друга. Было бы хорошо, если бы это все тянулось целую вечность, потому что обоим нравилось ощущать друг друга в себе, чувствуя тепло и энергию от тел. Есенин сидел верхом на Маяке, и из-за каждого нового толчка бедра и икры болезненно напрягались, заставляя лицо корчиться одновременно от боли и наслаждения. Стоны сливались в сладострастную какофонию. В конце акта имажинист вскрикнул самым громким звуком, который он только и способен издать, а потом лег рядом с футуристом, не думая ни о чем, лишь может о том, что это, наверное, наилучший момент за последний год. Владимир тоже с минуту лежал в возвышенной эйфории, не получалось пошевелиться, лишь приятно вспоминать то, что только что произошло между ними. Затем с вершины он вернулся на землю и вспомнил печальную, очень разочаровывающую вещь — он живет с Брик. Сергей лежал с закрытыми глазами, не спал, но и не пошевелился. Он лежал все так же без одежды, не прикрытый ни одеялом, ни, даже, руками. Маяк оделся, вещи Есенина сложил рядом с ним, причесался и привел себя в порядок. Имажинист встал, повторяя действия Владимира. Они мельком переглядывались, убираясь за собой, до тех пор, пока не услышали характерный звук открывающейся двери. Владимир вывел Сергея из комнаты, сам пошел встречать Брик. Она что-то бросила ему и бросилась в поцелуи. Есенин стоял у двери в спальню с круглыми глазами, все внутри у него металось и сжималось по сотню раз, заливая тело наростающами волнами ярости, и, видимо, женщина его не заметила. До тех пор она не останавливалась, пока имажинисту наконец не стало как-то противно, и он не решил немного пошевелить эту ситуацию, аккуратно подойдя к ним. Тогда она испуганно отпрянула к двери, но тут же остыла, узнав в силуэте знакомого поэта. Где-то в сознании ее зародилась подозрительная мысль. Сергей пытался скрыть во взоре своем всю зависть и ревность, прожигая Брик насквозь, что та даже засмущалась. — Здравствуйте, — наконец сказала Брик, проходя глубже в квартиру. — Щен, а что, ну, в общем, случилось? — на тон ниже сказала она Маяку. — Мы решили просто…встретиться.? — ответил мужчина. — Действительно просто так? — Ну да, а что? Тебе что-то кажется подозрительным? — У вас же вроде, что-то, вроде разногласий. — На работе… — он с гнетущим чувством вспоминал недавнее бесчестие, разделенное с Сергеем пополам. — Ладно, — она повела футуриста за собой в спальню, он поплелся за ней словно бездомная собака. — Он переночует у нас? — Да, пожалуй, — он взял ее руку, будто в этом жесте выражая извинение. — Расположи его, тогда, как-нибудь, я устала, пойду спать. Она действительно легла спать, оставив Владимиру в щеку. Футурист весь в жару вышел к Есенину, дверь за ним щелкнула, блондин стоял весь поникший, находившийся глубоко в своих злостных и ревнивых мыслях о Владимире и Лиле. Владимир ощущал свою большую вину перед ним, но хотя даже напрашивался вопрос — отчего? Ведь своих отношений он никогда не таил, имажинист даже видел их вместе, но что-то внутри съедало его и стало совестно перед имажинистом. Маяк подошел к нему, приподнял его лицо за подбородок и приблизился, но коснуться губ не осмелился, а лишь увел взгляд, начал расправлять диван, где Есенин должен будет провести еще целую одинокую ночь. Он с ушедшей надеждой следил за всеми его движениями. Слова уже были излишни. Сергей пытался ухватиться рукой за плечо футуриста, жалобно двигаясь к нему, скуля, но Маяк был холоден как никогда. Доделав все, Владимир еще раз посмотрел на растерянное лицо мужчины и вернулся к Лиле. Люстра погасла, имажинист прислонился к стене, оранжевый свет фонарей прорезался сквозь окно, оставляя длинные неизведанные тени. Гадкая ревность съела рассудок, как же он сейчас ненавидел Брик, хотелось убрать ее, убить, выкинуть в реку, задушить, прикончить, казнить. Он лег на кровать, голова упала тяжелым камнем, ножки заскрипели. Глаза бегали по белому потолку с холодным отливом. Брови хмуро сблизились. Руки гуляли по покрывалу, стараясь хоть как-то возобновить ощущения от прикосновений к телу Маяка. Он перевернулся на бок, слезы, соленые, несколько приятные на вкус, стекли на подушку. Дрожащее напряжение тюкало в ногах, слезы вновь откатывали, опять наступали, а в голове был жаркий бред и перемешанные мысли. — Сущая тварь, ты, Брик. Да и он. Тоже. Мне хочется, чтобы он взял меня… полностью всего. С головы до пят. — истинное желание его — ворваться теперь прямо в соседнюю комнату и на весь дом кричать — «Люби меня, люби!» Так он долго лежал в яростном несогласии с ситуацией, пару раз вставая с места, уже подходя к двери, но вовремя он приводил себя в краткосрочный свой рассудок. Затем морозное равнодушие всего окружения, всей природы, остудило пыл имажиниста и уложило спокойненько на кровать, и голубою своей глубиной теперь заставила его проливать горькие, тоскливые слезы, со всхлипами, тихими, чтобы никак не разбудить никого. Теперь он раз за разом водил влажными руками по лицу, вытирая бесконечный водопад слез, приободряя себя немного. Есенин мыслил в момент очень скудно, повторяя одно и тоже, втаптывая в корочку эту фразу — «Пусть он любит меня, меня, обними меня…» — и все, отчего ему в иной раз стало бы отвратительно. Да и он сам понимал, как он сейчас противен, но что поделать? Интересно, мог ли Владимир сейчас спать спокойно, зная о том, как убивается его товарищ сейчас? Даже непонятно, можно ли их называть товарищами? — Он сейчас спит мертвым сном, и хоть бы грезы его были обо мне. Хоть бы не о ней. Нет, только не о ней. Сергей почти дремал, засыпал, тут же просыпаясь от жуткого кошмара, от страха, что футурист его оставит, а еще боле, что кому-нибудь шепнет, и потом перестанет даже иногда с ним общаться, будто он какой-нибудь прохожий. После тщетных попыток уснуть, он бесцельно сел, подбирая к себе одеяло. Имажинист осмотрелся, в надежде найти что-то цепкое в оттенках серого и черного. Свет снаружи был такой же оранжевый. Он снова начал думать, сжавшись в маленький комочек, все началось сначала. — Почему все не могло быть проще? Может лучше бы было, если бы мы вообще не встречались. И все-таки, я такой… Шут. Как угораздило влюбиться в мужчину? В такого как он, даже. Черт, как же ты мне ненавистен. И, да, — Сергей тяжко вздохнул. — Черт. — он опустил голову на колени, его мысли вращались по бесконечному кругу, не имея сил его разорвать и прийти к заключению. — Почему так? Неужели это было что-то настолько реальное, что я так злостно кидаюсь на эту женщину? Это невообразимо, а что, если я — не стою того же, что и он для меня. Господи, самого себя стыжусь, от самого себя становится отвратительно. Эта одержимость так страшна, никогда не мог подумать, что так скоро сойду с ума. Сойти с ума из-за Маяковского, это больше похоже на шутку, а не на проблему. Хочу уйти на пару часов назад, лучше забыть одно наслаждение, зато никогда не сталкиваться с этой душевной тяготой, никогда об этом не думать и не вспоминать. Как же она его обняла, поцеловала, — Эта одна сцена ярко проигрывалась в его мозгу, подбрасывая имажиниста от ревности. И тут же он вспоминал Маяка, сухие губы его, тело, будто хлопок. И его мысли минут десять назад. Желание сейчас увидеть футуриста достигло пика и возглавляло собой душу Есенина, руки закрыли раскрасневшееся лицо. Улыбка Владимира разбавила неприятные, адски тяжкие мысли, непринужденно врываясь посередине размышления. Уже не хватало слов, чтобы выразить состояние его. — Как не хватает чего-нибудь с чем можно было бы обернуться назад во времени. Нет, даже не пару часов назад, а в пятнадцатый год. Вместе мы будем лишь страдать, ведь так? Или лишь я. Не важно, страдания не стоят этого времени, этого века. Но сейчас я не смогу ничего изменить. Просто хочу к нему. Еще десятки минут страданий наконец-то прервались недолгим сном, и когда вместо фонарей в окно начало светить солнце, Есенин по обыкновению встал. Шесть утра. Имажинист ощутил синяки под своими глазами, те слабо пульсировали, а глаза тряслись и дергались какое-то время. Вещи вокруг начали приобретать нечеткие силуэты. Сергей встал и начал бродить по комнате, шаркая носками по полу. В голове все еще был серый, тяжелый осадок от ночных размышлений. Ревность уже отступила, но мужчина был уверен, что если он еще раз увидит Брик, то сломается до конца, уйдет к себе, или даже лучше в паб, ничего не сказав Владимиру. Вполне возможно, что утащит мужчину с собой. Тут он уловил шорох из соседней комнаты, будто кто-то поднялся с кровати. Пол под весом неизвестного немного скрипел. Дверь отворилась, за ней стоял высокий темный силуэт с зажжённой сигаретой в руке. Голова его была опущена, и лишь когда Есенин сделал шаг вперед, человек поднял макушку. Навис занавес, они молчали, как молчали бы на похоронах. Когда футурист закрыл дверь, блондин бросился к нему. Сигарета чуть не выпала из пальцев Маяка, футурист виновато ответил на объятия имажиниста. Сергей разрыдался на месте, ноги подкосились, устоять можно было лишь ухватившись за руки Маяка. Есенин начал неразборчиво шептать все, что только было у него на уме из-за ревности. — Сережа… — Маяковский поспешил усадить мужчину на кровать, пока тот усиливал свою хватку. — Не понимаю, что с тобой? Расскажи, что с тобой? — Нет, не могу, — он прижался к нему, поджимая губы. — Может быть, позже… Обними меня, — имажинист начал целовать Маяка, как мечтал сделать всю ночь. Ошалевший Владимир мигом отпрянул, смотря шокированными глазами на лицо Есенина, все красное от слез, мокрое, которое выражало будто все страдания этого мира. — Что случилось, товарищ? — «Товарищ»? Это ли серьезно? После всего — «товарищ»? — Имажинист местами срывался на крик, истеричный и горький. — Нет, в смысле, — Есенин вновь заткнул его поцелуем, но футурист опять отстранился. — Не сейчас, Сережа, пожалуйста. — хотя тело его говорило обратное, сладко покрываясь дрожью. Сигарета уже давно упала на пол. Маяк убрал руки Сергея со своего лица на свои руки. — Эта ночь — худшая из всех ночей когда-либо, как бы слащаво не звучало. — Я чувствую. Это из-за нее? По правде говоря, мне хотелось сюда, в эту комнату, к тебе. Нельзя, но моя голова разрывается из-за всего, что вышло между нами. И я не жалею, надеюсь, ты тоже. — слова путались между собой, и мужчина произнес эти фразы медленнее, чем обычно. Искренне имажинист не понимал, почему футурист оттолкнул его, даже после всего, что сказал. Но и ладно, он вцепился в рубашку Маяка, вдыхая уже знакомый запах громоздкого тела. Не отпуская от себя Сергея, мужчина поднял с пола сигарету, конечно, уже потухшую. Есенин успокоился и тогда они вместе пошли к окну на кухне, чтобы Маяковский наконец закончил то, зачем вышел изначально. Пока табачный дым витал в воздухе они не обронили ни слова. Сергея клонило в сон, что не было удивлением после такой ночи. На прощание Маяковский растаял и оставил ему поцалуй в лоб, а сам ушел с глупою улыбкой, которую Есенин уже не видел. Имажинист заснул, но сон его не мог быть спокоен, подавленная ревность возвращалась в рассудке.

***

Днем уже они еле как распрощались, и Есенин вышел от Владимира совсем не в том настрое, в каком ему сильно хотелось. Но главное то, куда после направился имажинист. Улицы города путались, будто за ночь их всех перестроили, все плыло и казалось новым, но идти пришлось по его личным соображениям. Есенин отправился не к себе, и даже не в пивную, а на квартиру Александра Блока, надеясь застать того дома. Недолгую дорогой он добрался до большого и шикарного дома поэта. Имажинист поднялся на нужный этаж и тут же постучал в деревянную дверь с висящим на ней цифрой 25. Кудрявый мужчина скоро открыл дверь и поспешил впустить Сергея внутрь. — Здравствуй, — сказал Саша, не получив какого-либо ответа. Есенин медленным шагом двинулся вглубь квартиры. — У меня имеется большая проблема, возникшая накануне, — имажинист приземлился на диван и уже готовил свою исповедь. — и я прошу у тебя совета. — Ну, боюсь у меня нет выбора. Выкладывай, — Блок сел напротив блондина, скрестив ногу на ногу. Мужчина начал аккуратно подходить к ситуации, описывая вещи еще далекие от истинной проблемы. Естественно, стоило выдумать вместо Маяка какую-нибудь невероятную девушку, всей правды он не смеет открыть никогда, но может когда-нибудь… Сначала он красочно подменил истинную первую встречу с Владимиром, сделал все случайным, звучало нескладно, но Блок кивал, внимательно вникая в речь. Затем уже пошла его легкая симпатия, совсем еще неощутимая им тогда, но сейчас казалась такой яркой. Сергей видимо наговорил всякого бреда, монолог его был будто из плохого спектакля, где не было ни логики, ни смысла, но была глупая проблема и глупая любовь. Порой он сам себе одергивал, чтобы не сказать еще большей чепухи. Сколько дыр, сколько незашитых дыр у этого сюжета! Так он подошел к самой сути проблемы, описывая в подробностях не только отношения, но еще и свои чувства, которых нахлынуло очень много, огромной волной, как он с жадностью ее расцеловывал. Александр смиренно ждал окончания повествования, чтобы наконец обговорить с Есениным. Он ощущал себя сейчас несколько психологом, выслушивая уже не в первый раз проблемы Сергея. — Ну вот, наверное, и все, — заключил имажинист, оторвав взгляд от пола и глянул на символиста. — Да уж… Кто она? — Не важно! — Хорошо, а что же ты сам хотел делать? Тебе обычно, знаешь, наплевать на всех, даже если нельзя с ней быть, тебе ли не все равно? — Не в этот раз. Все куда серьезнее. Это не проститутка, не зажиточная дева, она просто необыкновенная. Не думай о том, кто она, я не отвечу. — Значит, ты стал слишком чувствителен? — в ответ Сергей кивнул. — Я, наверное, не лучший человек в таких вопросах… Пусти на самотек. Никто ведь не видел вас вместе, или подозревал что-то неладное? И между вами все хорошо. По-моему, все прекрасно, хотя, конечно, не стоит все оставлять так. Все образуется, и… Ревность — это отвратное чувство, но, если ты его чувствуешь, значит все по-настоящему, я лишь не могу понять, почему ты так отреагировал, будто, даже не знаю, убил кого-то? Мы же уже взрослые люди, Сережа. — По-настоящему… — тихо повторил имажинист. Этого он, наверное, и боялся больше всего, что это не просто игра, а нечто большее. Не то, чтобы он сразу бы бросил футуриста, как надоест, но, кажется, он никогда и не мечтал о чем-то таком. Такого ведь не может быть? — Не знаю, так как мне с ней быть? — Ты ведь не хочешь больше злиться из-за ревности? — Абсолютно, точно да. — А что насчет чувств, вдохновляющих, когда ты вместе с ней? Их хочешь лишиться? В глазах твоих написано, что нет. Сделай как обычно — наплюй на всех и будь с ней! Что до ревности, обсуди с ней, может сложится все в твою сторону, и вы будете счастливы без всего, что ты мне наговорил. — Спасибо, — Есенин постарался вытянуть хоть каплю радости из себя, но, к огромному его сожалению, Саша не понял всей ситуации. Тут не в силах понять и даже самый сильный разум. Они не смогут быть счастливы, если нельзя все сказать прямо, без всяких выдумок и страхов. Имажинист тяжко вздохнул. — Кажется что-то все еще не так? Я сказал чепуху, да? — Несколько, да… — Как я и думал. Тебе нельзя ее бросать, она тебя так вдохновляет, в тебе есть невероятные изменения, но, видимо, любовь сулит тебе боль вместе с великим удовольствием. — Знаешь, почему она такая необыкновенная? — Нет, конечно. Я понятия не имею, кто она, но по твоим рассказам — сущая богиня. Может и вправду, богиня? Афродита, Артемида? — Не шутите так. Она скорее, — в один момент он подумал выложить всю правду, но слова застряли в горле и не могли выйти, кололи словно нож, и Сергей продолжил свою сказку про прекрасную принцессу. — Господи… Да, Афродита. — Когда будешь в силе, расскажешь мне, все-таки, кто она. Главное не ищи другую, оно того не стоит. Когда придет время может и разойдетесь. Кто же бросит Афродиту? Выпьем? — Да, пожалуй, не откажусь. До конца дня, пока солнце наконец не зашло за горизонт — они пили. Блок пытался разбавить тоску Сергея по началу, но с каждой каплей он сам веселел. Потом имажинист опять начал грустить о Маяке, Александр сидел рядом с ним, обнимал, говорил что-то успокаивающее в унисон, да и вообще выступал блондину сиделкой, даже некой подушкой для слез. Но символист любил проводить время с ним, ведь Есенин давал от себя неописуемое чувство, даже молчание с имажинистом тянулось непринужденно и приятно. Этот вечер не был им прожит впустую, как обыкновенные дни, какой был с утра. Каждая встреча с ним наполняла его счастьем, что ли. Есенин чувствовал что-то такое тоже. Они были действительно неразлучны, а потом это ощущение начало наполнять его на встречах с Владимиром, тогда и началось что-то неладное. Тогда ему показалось, что он и с футуристом поладил, и вне литературных вечеров они могли быть товарищами. А потом их уста впервые сплелись в поцелуе, и он осознал, что хочет большего, хочет прилипнуть к губам футуриста, как язык к металлу на морозе, и никогда не отрываться от него. C Блоком он такого и представить не мог, от одного представления бросало в дрожь. И вот в долгих объятиях Саши его, пьяного ни во что, осенило. Его любовь заполыхала новыми чувствами, он вдохновился еще больше и пулей вырвался из крепких рук мужчины. — Я пошел к нему! — шатаясь высказал имажинист. — К кому? — удивленно ответил Александр. -Ни к кому, я все понял, огромное спасибо, Саша! — только он попытался сделать шаг, упал, лишь успел ухватиться за стену. — Ты же встать нормально не можешь, куда ты пойдешь? — символист усадил его обратно, пока тот вырывался. — А что тогда делать, если не идти? — Давай до твоего дома провожу? Или до него? — Нет, тебе нельзя его видеть. Хорошо, до меня, так и быть, а утром… — Одевайся, у себя помечтаешь. — Да, да, Саша. Сергей вышел навеселе, нелепо покачиваясь в разные стороны, напевая себе какой-то мотив под нос. Блок следил чтобы имажинист не упал куда-нибудь или чего похуже. Они распрощались уже на пороге, тогда они обнялись, Есенин закрыл дверь и после в сказочной эйфории бросился в гостиную, упал на диван, так что тот немного заскрипел от давления, и бешено, будто в припадке, начал трястись, улыбка не сползала с его лица. Сердце неумолимо колотилось, чуть ниже живота запорхали бабочки. Он уснул с необыкновенным ожиданием завтрашнего дня. Никогда ранее он не радовался так еще не случившейся встрече, все в нем оживилось. Снился ему, как бы необыкновенно, Владимир, в самом желанном виде, где они гуляли где-то, а потом все произошло прямо на том месте. В воспоминаниях все было слишком светлым, будто в раю. Да, определенно это был для Есенина рай.

***

А что же происходило с предметом воздыхания Сергея? Итак, только Лиля ушла по своим нескончаемым делам, он раздумал, и тоже пошел просить совета. Ну, разве что, не у Блока, а у Пастернака. Когда Маяк прибыл на место он долго, долго собирался с силами, чтобы наконец постучать. Ну вот наконец заветный стук, Борис открыл без промедлений, потому что сам уже собирался выходить. — Здравствуй, какими судьбами? — поприветствовал мужчина, немного удивленный. — Мне нужен твой совет. Срочный, я будто в пожаре. — Я уже должен идти, не против пройтись? До места далеко, успеешь все рассказать. — Хотя бы так, давай. — они вместе спустились и начали свой совместный путь к загадочному месту Пастернака. — Начинай, я весь твой, — поэт смотрел на пейзаж, ожидая того, что собирался сказать ему Маяк. — Я, кажется, влюбился, в другую. — футурист резко отрезал. — Другого… — потом добавил тихо, но Борис его, видимо, не услышал. Это даже к лучшему. — И в кого же? — Не думаю, что стоит об этом распространяться. Это отрицательно скажется и на ней, и на мне. — Да, понимаю. Продолжай, горю от интереса. — Ну, в общем, мы познакомились довольно давно, но лишь недавно, как бы сказать, сошлись, и недавно была у нас встреча, и не знаю, что с ней сделалось, она бросилась ко мне вся в слезах. Мы были у меня, она, кажется, меня с Лилей заметила, и что-то, может, внутри у нее екнуло, что она так бросилась, во всех смыслах бросилась, и упала на меня. Потом я ее усадил, пока она бормотала что-то, а потом и подняла на меня свой взгляд. Как наяву помню, она сидит передо мной, все щеки в слезах, умильная невероятно, а у меня ком в горле, не знаю, что и сказать ей, и понимаю, что слезы эти ради меня, но в голове ветер, а она все боле в слезы ударилась, полезла целоваться, но все не то. Я не представляю, как тебе описать это, но когда смотрел я, как она вся красная, как щеки ее пылают алым огнем, глаза такие же, и они на меня смотрят, я не мог перечесть всех оскорблений в свою сторону от самого себя. Я молчу, не могу из себя совершенного ничего путного выдавить, а она все ждала и ждала. Мне чудится, что я скоро полностью к ней уйду, но она выглядела обиженной, такой, что я не смогу перед ней загладить свою вину. Мне стоит к ней еще идти? Я готов совершенно на все, но боюсь ее. — Что же она тебе сделает, что ты ее боишься? Конечно, говори с ней, она же сама тобой и дышит, разве не так? Да и ты так говоришь, что кому угодно будет ясно. — Но, мне ивиняться? — Да, если считаешь нужным. На твоем месте я бы извинялся самым лучшим способом, как никак не приятно видеть любимого с другой, хотя она наверняка знала о Брик и прочем. У вас же там великая тайна? Учти, даже если так, в такой ситуации надо больше заботиться о ней, чем когда-либо. Жду, когда смогу с ней познакомиться. — Тогда завтра же хочу с ней увидеться! И, ко всему, скорее всего вы ее уже знаете. — Маяк засиял новым настроем, они с Борисом еще немного поболтали, а потом распрощались, пожав друг другу руки, и футурист в возбуждении вернулся к себе. И хотя дорога до него была уже довольно длинной, все время он шел в таком настроении. Вернувшись наконец к себе, уже без сил, он прямо на пороге схватился за сердце и сполз по двери на пол. Выглядел он сейчас не лучшим образом, но ему было абсолютно все равно. В мыслях был лишь имажинист, и никогда ранее он не думал о нем так много, как в данный момент. Он сколько-то сидел у собственного порога на маленьком коврике, пока все его ноги не онемели. Футуриста клонило в сон, но перед этим он заскочил в душ и быстро весь вымылся. Мало ли, что пошлет ему завтрашний день… А завтра, к большой их фортуне, срочное собрание, или иначе, какой-то срочный литературный вечер, о котором уведомили их только утром, сказав, что к шести часам вечера они должны быть там. Это оттянуло их встречу, но также сделало ее острее, все-таки сейчас их пыл достигнет грани и они от того и вспыхнут друг перед другом, их чувства преобразятся в новых тонах.

***

В доме Есенина Сегодня он выбрал свой лучший жилет, тонкие брюки, в которых даже в квартире было прохладно, и был весь готов встретиться с Владимиром, прижать его пряма у стены знакомого зала. На этой неделе все больше непристойных мыслей появлялось в его голове, а ему это все более нравилось. Для смелости имажинист выпил немного, алкоголь разлился по телу, и Сергей пошел к назначенному адресу.

В доме Маяковского. Тихая суета преследовала его, он еще раз забежал в ванную, причесался, приоделся, стараясь подобрать что-то необычное, чтобы могло впечатлить Есенина. Смотря на свое отражение, футурист рядышком представлял имажиниста, который нежно уложил свою макушку ему на плечо и всматривался в карие глаза Владимира. Но уже не было времени на мечты, он накинул пальто и вылетел из квартирки, направился к тому дому.

***

Маяковский торопился и по итогу пришел одним из первых, пересекся, кажется, с Клюевым и еще парой, сел подальше от входа и сцены, у самой стены, но он был почти уверен, что имажинист его непременно найдет. Народ начал понемногу набегать, в зале становилось все полнее, и наконец среди множества голов и лиц он заметил блондина с растерянным взглядом, он озирался по сторонам, выискивая что-то. Тут они столкнулись и выражение Сергея сменилось на хитрое, совсем не такое, как до этого. Сквозь массу он подобрался к пустому столу, где сидел Маяк и многозначно ему улыбнулся. Блондин упал на стул рядом, недолго ожидая, он схватился за руку Владимира и глянул на мужчину, он желал его смутить, и, видимо, все вышло лучше некуда. Владимир вспыхнул, но руку одернуть не спешил, ведь их скрывала густая тень угла, никому и дела до этого не было. — Вот ведь черт! — подумал футурист. — Знаешь что, ты, конечно, бревно бревном, но я до безумия скучал и ждал тебя, — прошептал Сергей, слова отдавали в тело, прекращая всякий разум, заменяя его натуральным животным желанием. — Господи… — Маяк отвернулся, стараясь сохранять холодность, но уже сердце его подтаяло по краям, а Есенин стремительно копал к середине. Он поджал губы. — Давай сейчас услышим, зачем же нас собрали, а потом уединимся. Есенин в миг отстранился, но не от какой-нибудь обиды, а абсолютно с Владимиром согласный. — Я тоже тебя очень ждал, каждую минуту в мыслях был только ты, балалаечник, — кинул Маяковский, тут же уводя взгляд с Сергея на сцену. Тот лишь вновь легко улыбнулся, сжав руку мужчины еще сильнее. Наступило назначенное время и на сцену вышел мужчина средних лет. Он начал свою речь с извинений за суету и лишние хлопоты всех находящихся в комнате: — Все мы просим у вас прощения за беспокойство, но эта встреча была необходима как никогда. Собственно, ничего серьезного, просто от лица всех литераторов Петербурга хочу поздравить вас с первым маем, желаю вам сегодня хорошо провести этот вечер, и еще раз приносим свои извинения за внезапное беспокойство. Выпивка присутствует, для всех интересующихся. Курить, просим, на балконе. Встреча не обязательна, но мы будем крайне признательны, если многие из вас все-таки останутся на часок-другой. После известия некоторые личности поспешили удалиться, ворчливо вздыхая, одеваясь и выходя из зала. Стало шумно, как было до речи некого молодого человека. Наконец Есенин, у которого уже все мысли бурлили, обратился к Маяку: — Ну как, выйдем? — Да, на балконе, пожалуй, самое то. Захвати чего-нибудь выпить. Хочется. — Хочется ему, — сказал Сергей насмешливо, но футурист его уже не слышал. В два стакана имажинист налил виски и пошел к двери на балкон, Маяковский только выходил. Теплый ветерок пробежался по лицу, когда Есенин вышел на балкон. Мельком в его голове пронеслись воспоминания, как они с футуристом стояли здесь же зимой, сколько времени уже пролетело… Но это было лишь на пару секунд, затем Маяк выхватил из его рук напиток и сделал пару глотков. Локти футуриста уперлись в холодные металлические перила, Есенин встал рядом, пристально изучая профиль мужчины. — Извини, — с какой-то влагой в голосе сказал футурист, метая глазами из стороны в сторону. Сергей вопросительно на него глянул. — за тот вечер. За ревность и прочее. Мне жаль, за твои слезы, за все муки, что я тебе доставил, из-за нее. Я постараюсь разорвать с ней контакт, только, пожалуйста, останься со мной. Не представляю больше жизни без тебя. Не знаю как Брик на меня потом посмотрит, но ты мне дороже нее. Давай пойдем к тебе, проведем сутки напролет там, а потом и еще одни, чтобы все уже начали думать, что мы пропали. С тобой я так вдохновлен, одушевлен, во всех смыслах мне хорошо, когда ты рядом, хотя еще день назад я не был готов признаться в этом всем вокруг, даже самому себе, но сейчас я готов об этом болтать и, если что-то вдруг рухнет, сбежать отсюда вместе с тобой, куда-нибудь, где сейчас к такому снисходительнее. Спасибо, что первый осмелился об этом сказать первый, я думаю, я бы как обычно струсил. Теперь все словно картонки, и лишь ты и я во главе этого мира, живые. Я не прощу себя за это до конца жизни, буквально, если не услышу от тебя не слова. Подними глаза на меня, скажи что-нибудь. — Маяковский повернул лицо имажиниста к себе, ощущая бархатную кожу на своей руке. — Я такой лицемер. Только сейчас не плачь. Не хочу быть причиной этой воды… — Нет, все хорошо, спасибо, за то, что решил поговорить, но, — он обхватил большую руку Маяка, ту, которая лежала на его щеке. Затем коснулся губами пальцев, и потом уже заговорил. — Приму извинения только если докажешь свои намерения. — разговор начал приобретать пошлый оттенок, чертов имажинист. Хотя он уже все принял, и чувства Владимира уже лежали на поверхности, Сергей хотел большего. Сладкие, невинные признания и извинения Маяка его тронули и заставили тело еще больше трястись от волнения, с таким языком легко было задеть любого, и слова попали прямо в сердце, и ему вправду захотелось взять инициативу в собственные руки, все еще ощущая бывшую игру. Похоже, у него получилось смешать нежность со страстью. — Раз уж ты так хочешь, — неожиданно футурист накрыл губы Есенина своими и притянул к себе. Все смешалось, поцелуй отдавал недавно выпитыми виски. Губы накрывали друг друга, языки ходили сами по себе. Сердце футуриста затрепетало от медленных движений Сергея, который искусно двигался в разные стороны, перепадая с одной ноги на другую. Жар огрел голову. Они целовались достаточно долго, чтобы наконец кто-то начал открывать балконную дверь, напомнив о том, что они все-таки в публичном месте. С испугом они отпрыгнули друг от друга, стараясь прогнать витающую в воздухе атмосферу. Оба устремили свой взгляд на вошедшего. Это был незнакомый им мужчина, он зажигал сигарету прямо на ходу и, видимо, даже не заметил чего-то необычного, лишь кинул взгляд в их сторону, убедившись в чужом присутствии, и больше туда не смотрел. Все-таки в его взгляде было какое-то подозрение… Или это только кажется? Сердце начало отбивать быстрый ритм, лицо покрылось тонким слоем пота. Есенин легонько потянул футуриста за конец пиджака и головой кивнул в сторону выхода, мол, «Пойдем, продолжим в другом месте?». Они вышли, оставив стаканы, в которых еще было немного спиртного, на столике рядом с балконной дверью. Кажется, половина гостей уже успела покинуть «праздник», и стало значительно пустыннее. Быстрым шагом они, все еще немного шокированные тем, что их чуть не раскрыли, шли, может, сотню метров. Потом адреналин несколько ушел, и спокойнее они направлялись куда-то. Хотя, они уже знали, что это «куда-то» — дом имажиниста. Думается, что лишь одна дорога из тысяч сейчас вела их сквозь город. По дороге они болтали о бытовых вещах, о прошлом, о будущем, потом переключились на одежду, моду. Наконец они пришли к знакомому дому из слегка оранжевого кирпича, будто невзначай и совершенно без плана. — Поднимешься? — Ну, можно сказать, уже обязан. Да. Конечно. Маяк подался вперед Сергея, открывая подъездную дверь, на которой не было ни замка, ни чего-то такого. Запах подъезда уже стал знакомым. Имажинист забежал за ним, сразу же врезаясь в высоченного футуриста. — Все, давай, поднимайся скорее. Надеюсь, этаж помнишь? — Да, ххх. — Ага, верный. Только Есенин вытащил ключи из скважины и открыл дверь, футурист тут же полез целоваться, заталкивая Сергея внутрь. Громкие скользкие звуки накрыли уши снежной лавиной, руки исследовали спину, дверь со стуком захлопнулась, верхняя одежда слетела на ходу, обувь тоже как-то небрежно расположилась рядом со входом, в неловком танце, если это можно так назвать, они добрались до гостиной. Знакомый диван, все то же кресло, все те же струящиеся цветы на обоях. Имажинист повалил его на старую мебель, та в ответ тихо заскрипела, проминая пол под собой. Шторы, которые на редкость были открыты, освещали комнату далекими фонарями, совсем легким теплым светом, но чем дальше от окна, тем больше темноты, черноты. Спинка дивана и сама отбрасывала тень. Есенин оторвался чтобы набраться воздуха, которого сейчас критически не хватало, и вновь он над Маяком, смотрит на укрытое тенью лицо футуриста и не может постичь всей красоты его, как быстро колыхаются его губы, когда он задыхается, как краснеют щеки, и даже то, как он при каждом звуке прикрывает глаза и ресницы хаотично ложатся на нижнее веко. Но хотя ему сильно полюбилось ощущать Владимира в себе, в этот день дух авантюризма правил им. Он, конечно, и раньше об этом задумывался, и все-таки, может женщина отличается от мужчины внутри? И не будет ли Владимир против — самый важный вопрос, который он себе задавал. — Лучше спросить напрямую…- рассудил Сергей, быстро чмокнул футуриста, и спросил, — Как тебе идея того, что хотя бы только сегодня, я буду сверху? — В ответ имажинист получил лишь неоднозначный стон, и странный взгляд от Маяка. Но после момента осознания, ответ, все-таки, появился. — Как знал, — подумал он, затем сказал. — Почему бы и нет? — Он подобрался к уху имажиниста. — Неплохая идея, балалаечник, — прошептал Маяковский. — Тебя на шутки потянуло сегодня? Может не надо меня так называть? — Балалаечником? — Да, понимаешь ведь. — Нет, не хочу прекращать, — он прервал все следующие претензии Сергея новым поцелуем и начал, наконец, снимать одежду. Пиджак, рубашка, брюки, все улетело куда-то в бездонную пропасть ночи. — Просто сделай все поскорее, — выпалил он, верно, последнюю фразу, сказанную сегодня еще в адекватном состоянии. После, пару минут у Есенина заняла подготовка Владимира, тот в предвкушении ждал конца, от желания все тело ломилось и чесалось, но он покорно ожидал, когда имажинист закончит, и вот, почти внезапно, он вошел. Маяк, по обыкновению, много стонал, но в этот раз этот звук прозвучал так оглушающе громко, что у Есенина даже несколько зазвенело в ушах. Стон вибрацией прошелся по тонким стенам, по полу и по потолку, по окнам балкона. Началось неспешное движение, футурист стонал как последняя дешевка, отдавая тепло и энергию как в какой-нибудь физической задачке. Или как там было? Не важно. Владимир двигался даже слишком энергично, что значительно заставило Есенина постараться за ним успевать. Руки имажиниста в один момент ухватились за чужие бедра, точнее чуть выше, слегка отросшие ногти впились в кожу. По футуристу прошелся нервный импульс, и он придвинулся к мужчине, заставляя проникнуть того еще глубже. Маяк наконец позволил партнеру взять некую инициативу, остановив собственное движение. Кажется что все плохое, что только случалось у него за жизнь, испаряется прямо здесь и сейчас, уходит к потолку и проходит сквозь, оставляя его грешное тело совершенно счастливым. Слезы, все-таки проступили от чего-то столь необыкновенного, в то же время стекал пот и заливались щеки, руки словно покрыли тысячи лепестков, или, может, каких-то жучков. Оранжевое чувство, по всем ощущениям, разлилось по торсу, грудь размякла. Но что до его мыслей, думал он ни о чем. Единственные мысли, протекающие порой сквозь затуманенное существо, это мысли в надеждах на то, что Сергей ожесточится и доведет до боли, вдолбит так, что невозможно будет потом что-либо делать и соображать… — Я лю-блю тебя… — эти три слова раздались открыто, смешались со звонкими стонами и вышли наружу сладким блюдом, будоражущим сознание Есенина. Блондин наклонился к уху и уже значительно четче повторил. — Я тоже люблю. После немногословного разговора Сергей будто с новыми чувствами продолжил. Пальцы уже въелись в кожу, имажинист на силу притягивал к себе чужие бедра, хотя больше уже некуда, но он продолжал заходить туда, куда явно не положено. Уже стоны Есенина накладывались на эту какофонию, становясь пронзительнее с каждым разом. В груди сдавливало все сильнее, сильная любовь и сильный алкоголь невообразимы своим воздействием. А ведь имажинисту никогда не казалось, что в этой позиции, довольно необыкновенной, даже неплохо. А звуки, эти звуки, хоть на всеобщее вещание ставить, они так искусны, так похожи на искусство, что не описать одно лишь чувство, когда слышишь это. Такое благо для ушей, как от классики, всеми уже брошенной, но еще имеющая своих слушателей. Будет ли когда-нибудь эта музыка забыта насовсем? Сердце болело и стучало будто вот-вот остановится, но все постепенно подходило к развязке. Жар спускался все ниже, достигнув макушки и огрев мысли хорошенько, он уже подходил к паху. Руки начали трястись, хватка ослабевала и темп сбивался, становясь ниже и ниже каждую секунду. В один момент притяжение тел друг к другу пропало, и они разошлись по противоположным сторонам дивана. Тяжкие вздохи и выдохи, чувство заполненности, какого-то полного счастья. И одеваться не надо было, точнее ни один не видел надобности. Есенин прилег к уставшему, но довольному, Владимиру. Глаза, прикрытые, были устремлены прямо на имажиниста. Оставив до боли знакомый поцелуй, блондин прижался к Владимиру и начал засыпать, состыковывая в своей голове все, что только что было. Воспоминания приятно обливали душу и несли какую-то гордость. Все же, ему это было по нраву. Маяковский уснул почти без всяких размышлений с отголосками боли где-то снизу… Он так устал за этот день. На утро они целовались так долго, как можно, не умытые, еще даже полностью не вставшие, а потом Маяк сбежал к себе, желая «скорее увидеться» и назначил Сергею свидание в той части Петербурга, в которой имажинист мало бывал. Неторопливо шагая по улицам, футурист будто начал подмечать, как много на самом деле вокруг музыки. Жизнь неспешно потекла как в спокойной мелодии, неторопливой, и пробирающей до дрожи. Чувства расцвели бутонами и вдохновение переполняло грудь. Может день особенный, но сейчас на каждом повороте, на каждой улочке встречались какие-нибудь певцы или певицы, чей голос разливался по воздуху чудесного дня. Что ж, конечно особенный, у них с Сергеем все наконец-то хоть каплю складываются… отношения? Это было странно признавать и ему самому, но странность манила своими чудными чувствами и этой искренней любовью. Интересно, сколько это еще продлится? Надо бы, конечно, дать клятву о молчании. На всякий, на всякий. Маяк и был уверен, что не проронит ни слова подозрительного, но вот Есенин. Он чудак. И это еще мало сказать, опасно такого человека отпускать. Напьется да растрепещет. — «Нет, я переживу это с ним, ведь оба мы виноваты в этом» — с момента когда лазурные глаза начали смотреть на футуриста иначе он решил это для себя. Достигало четвертого часу. Футурист добрался до назначенного места. Есенин подошел почти сразу, по виду его Владимир понял, что тот где-то выпил. Наверное, немного, но выпил. И не сказать, что Маяку это нравилось, но он успел свыкнуться с этим. Ведь балалаечник никогда не возникал про его пристрастие к табаку, хотя бы. — Не пей слишком часто, Сережа. Пошли. — Что? Я не… Как ты узнал? — он ринулся за футуристом, прыгая вокруг. — По тебе видно. Пошли уже, — Есенин прицепился к руке, футурист активно смахивал его, затаскивая туда, где поменьше людей. В итоге они зашли в старую библиотеку. Конечно, ведь это звучит довольно реально, два поэта пошли в библиотеку, может у них совместное дело, или что-то еще. И нельзя побеспокоить, нарушите мысль — и прощай, возможное новое культурное достояние страны. Прекрасная идея! Тут им точно не будут мешать, а что важнее — не заподозрят в странных встречах. Они блуждали по коридорам библиотеки, пока наконец Маяковский не выцепил один хороший пустой зал. Он толкнул внутрь Сергея, затем и сам зашел и запер дверь. Комната была небольшая, горела яркая теплая лампочка, посередине стоял стол, вокруг него три стула, по углам полки с книгами, по левую сторону от двери стеллаж. Маяк обошел имажиниста и приземлился на один из стульев. Вблизи не было заметно, но весь стол заложила пыль. Есенин стоял на месте, осматриваясь. У него кружилась голова из-за духоты. В этой чертовой каморке даже не было окон! Очертания предметов поплыли и закружились, Сергей попытался сделать шаг, но тут же пошатнулся и почти вписался в пол, но конечно был пойман футуристом. Тот его посадил на свое место, присел рядом на корточки, осторожно смотря на позеленевшее лицо. Спустя время имажинист пришел в себя, Владимир стоял, оперевшись на стол и читая книгу. Рука Сергея потянулась к бедру футуриста и едва прошлась по гладкой штанине. Маяк отвел взгляд от текста и посмотрел на имажиниста, тот так же смотрел на него. Книга была мгновенно отброшена куда-то в сторону, футурист помог Есенину встать, две руки соединились в крепкий замок, свободная рука Владимира обхватила мужчину за талию и притянула ближе. Они с пленением смотрели друг на друга, вслушивались в каждый вдох и выдох, наблюдали, как от волнения потрясывает тело. Футурист чувствовал эту дрожь через ладонь имажиниста, хотя скорее тут был виноват обморок. Сергей припал к груди мужчины, одной из рук гуляя по рубашке. Бредово и несуразно он начал целовать тонкую ткань, сминая ее. Затем опять положил свою голову на место, а после еще раз покрыл все поцелуями. Маяк стоял неподвижно, наслаждаясь тем, что происходило. Сердце ускорило ход и разлило тепло по телу. След от влажных губ отдавал прохладой, особенно когда Есенин вздыхал рядом с бюстом. Ненамеренно на его лице проявлялась слабая, неуверенная улыбка. Он чем-то похож на кота… Так пронеслось у футуриста в голове. Рука имажиниста будто царапалась о грудь Маяка, раскрываясь и сжимаясь как кошачьи лапы. Этажом выше послышались громкие шаги, резко они отстали друг от друга, с опаской прислушиваясь к звукам. Но, кажется, все было в порядке. С облегченными вздохами они разошлись, точнее Сергей снова сел, а Маяковский подошел к стеллажу у двери. Он достал пачку из штанин и вытащил из нее одну сигарету. Зажег и начал курить, рассматривая лежащие в куче книги. Имажинист сморщился только учуяв их запах, но ничего не сказал. Пока что он просто наблюдал за футуристом сзади… Красивая спина, красивый изгиб, и, конечно, неописуемая задница. И длинные ноги. Да, так Маяк ничем не хуже, чем спереди. Но лицо, всегда такое холодное, непреступное и даже жестокое — то, что имажинист любил больше всего, конечно. Движения размывались непрошедшим опьянением. Когда Есенин уже забылся и потерялся, рассматривая мужчину, тот неожиданно развернулся. Он сел на соседний стул и подвинулся ближе к Сергею. На столе появилась уже другая книга, в зеленой обложке. — Что? — непонятливо спросил имажинист. Маяк выглядел настойчиво. — Хочешь почитать? Я…тебе почитаю. — Дерзай, — Сергей положил макушку на плечо и тут же закрыл глаза, выслушивая какую-то, по-видимому, интересную историю. На самом деле имажинист лишь слушал голос Владимира, не понимая ни капли сюжета. Да, даже если бы ему сейчас читали совершенную посредственность он бы слушал, слушал с упоением от него. Слова звучали как-то совсем иначе в почти пустом здании. Сейчас они будто и правда совсем одни во всем мире. Резко повествование прекратилось. Имажинист поднялся, посмотреть, что произошло. — Что такое? — У меня есть одна идея. Но это может быть опасно. Хотя, наверное, нет, очень опасно. Рискованно. Знаешь, тут так уютно. В этой комнате. Я не хочу к себе, там… Брик. Понимаешь? Давай здесь останемся на эту ночь. Я еще тебе почитаю, знаешь, тут так много хороших книг… — Тихо, — имажинист быстро поцеловал его. — Давай. Наши чувства стали настолько схожи, что теперь объединяются и мысли. Забавно. — Есенин усмехнулся и снова уперся в плечо. — Тогда я продолжу, только не засыпай сейчас. — имажинист кивнул в ответ. Он читал еще часок, пока текст не начал плавать перед глазами. Он закрыл книгу и сложил свою голову на голову Есенина, смотря в бесконечную пустоту комнаты. Их руки где-то под столом сами сплетались. Есенин в полудреме мило массировал ладонь Маяка. Владимир вслушивался в тишину, потому что ожидал ночной охраны этого места. Она тут точно была. И вот раздались дальние медлительные шаги старого охранника. Футурист быстро встал, сначала разбудив Сергея. Маяк попытался отпереть дверь максимально тихо, но небольшой щелчок все же был, оставалось лишь надеяться, что охранник не обратит на это внимания. Последним он затушил свет и спрятался у стола, где уже сидел Есенин. Шаги неторопливо приближались, держа обоих мужчин в напряжении. Дверь отворилась, какая-то непонятная лампа криво разлила свет по комнате. От вещей падали длинные тени. Кто бы то ни был, свет в комнате он включать не стал, что даже к лучшему. Но он зашел за порог и был настолько близко, что Есенин или Маяк могли без проблем до него дотянуться. Сердце бешено билось, ожидая худшего, но… Видимо, работа по ночам выматывает и их смогли просто упустить из виду. Старик охранник что-то проворчал и запер дверь с наружной стороны. Маяковский скатился на пол и с облегчением выдохнул. Есенин положил голову на тело футуриста так, чтобы смотреть точно на него. Тот зарылся рукой в кудри, перебирая каждую прядь меж пальцев. Сергей нежданно чихнул. Футурист вздрогнул. — Как же тут все-таки пыльно, — сказал имажинист, поднимаясь с пола. Он отряхнул эту самую пыль со штанин и рубашки. Маяк, еще немного потупив взгляд, встал за Сергеем. — где выключатель? — Прямо у двери, справа. — свет загорелся. — Поцелуй меня, — имажинист оперся на стол, пиля взглядом безэмоциональное лицо Владимира. Ноги скрестились, руки твердо вжались в стол, тело в ожидании действия. Маяковский будто мгновенно появился у имажиниста перед носом и укусил уголок губ Сергея. Да, это оказалось даже неожиданно. Потом Маяк как обыкновенно поцеловал его, нежно, будто в первый раз. Имажинист схватился за щеки футуриста. Поцелуй не сильно углубился, поджигая любовь всем своим невообразимым ощущением, и затем, полностью в сатисфакции, они оторвались друг от друга. Но этого было слишком мало, конечно. Маяковский сам потянулся и еще раз настиг губы имажиниста. Он медленно расцеловал нижнюю, а за ней и верхнюю губу. Это было так тепло, будто бы рот подогрели. Язык немного проник внутрь, неспешно исследуя полость внутри. Футурист растягивал блаженство на как можно большее количество времени. Язык Есенина перепутался и заплелся в нечто с футуристом. Страсть в милость и милость в страсть, только губы расцеплялись на отдышку, и тут же возвращались к поцелуям. Этим можно наслаждаться нескончаемо, до головокружения и истощения. Поцелуй, на самом деле, наполнялся странным умиротворением. Ведь наконец они одни где-то помимо собственного дома. Это воистину необыкновенно. Но все когда-нибудь кончается, как и эти поцелуи. Простояв в объятиях друг друга с минуту, они сели по стульям напротив друг друга. — Спасибо, — Маяковский подержал руку имажиниста, потом отпустил и сложил свои на колени. Сергей от чего-то негромко засмеялся. — Да. Наверное, это мне стоит. Да ладно тебе, — он поставил руку на стол, подперев ей подбородок. — не хочу спать, совсем. Ни капли. А ты? — Сейчас бы спать там, где ты находишься не совсем законно. Нет, конечно. — имажинист отвернулся на секунду. — балалаечник… — Чт- Ты опять? — имажинист не злился, даже почти посмеялся, но ему не нравилось, что это его…заводило? Да, оно самое. Владимир игриво смотрел, несколько с насмешкой улыбаясь. Есенин сдался, огорченно покачав головой. — В этот раз я тебе, столбу, прощаю. — Ты думаешь, сможешь заставить меня перестать так говорить? Твоя реакция незаменима и незабываема. Но, что ж, я постараюсь. — футурист перевел тему, и разговорился с Есениным, потеряв ход времени. Сон все-таки медленно наступал, речь все больше путалась и была похожа на бред. Есенин сел к Владимиру на колени, обнял и задремал, крепко обхватив шею мужчины. Было уже 3, или 4 часа. Маяковский уже впадал в сон, одергивая себя каждый раз, как его веки смыкались, а голова опускалась вниз. Но сонливость все-таки взяла верх, и он заснул, уложившись на плечо имажиниста. Затем часов в 7 проснулся и сам Есенин. Мутный взгляд сначала не понял, где он и что происходит, но скоро мелкий шок прошелся по телу. Он оглядел спящее лицо Владимира, которое все еще сохраняло холодный и серьезный вид. Сергей погладил щеку с легкой щетиной и обнял футуриста. После аккуратно расцепил руки Маяка и встал со стула. Мужчина прошелся по комнате, разминая затекшие конечности. Он дернул за ручку двери, та до сих пор была заперта. Небольшой лучик света проникал в комнату через щель между полом и дверью. Сергей было подумал почитать, но решил, что надо будет включать свет и так он разбудит Владимира, поэтому скитался по небольшой каморке еще какое-то время. Затем присел у коленей футуриста, сложив на них руки. Есенин начал дурачиться, дергая рубашку футуриста в разные стороны, расстегивая пуговицы и всовывая их обратно. — Как скучно… — пронеслось в голове Сергея. — Когда ж он встанет. — тут имажинист засмотрелся на вид лица мужчины снизу, размытая грань подбородка, крупный нос, спрятанные в тени губы. Непривычные снизу. Будто совсем другие. Маяк неожиданно повернул голову, стиснув губу. Сергей немного отодвинулся и мгновенно вернулся на место, не найдя лучшего выхода, чем закрыть глаза и попробовать уснуть. Как и ожидалось, он просто нервно лежал, а сон обходил стороной. Терпение уже лопалось, и Есенин начал будить футуриста, тот еле встал, спустя многое количество попыток. Владимир протер глаза, одновременно с этим зевая. — Доброе утро, наверное? — неуверенно сказал футурист, погладив кудри Сергея. Имажинист привстал и поцеловал его, прижимая к спинке стула. Он почувствовал, как уголки губ Владимира приподнялись, как только он начал. — Дверь уже открыта? — Нет. Недавно проверял. А ты знаешь во сколько она открывается? — Около восьми, кажется. Чего ты так рано встаешь, бала…- он прервал себя, не успев съязвить. — Сережа? — Привык, в селе раньше всех просыпался. — Тогда это многое объясняет. И ты не мог уснуть? — Владимир потрепал его по волосам, усмехаясь. — Сейчас включу свет. Вскоре комната залилась той же теплой лампой, пространство обрело свои границы, стены вновь обозначили себя. Владимир оглядел быстрым взором книги на столе, провел рукой по обложкам. Потом он встретился взглядом с Есениным и подошел к тому, обняв за талию. — Давай потанцуем чуть-чуть? — имажинист одобрительно кивнул, начиная делать первый шаг назад. Воображение самое играло музыку, что срывалась порой тихо с губ Маяковского незатейливой мелодией. Вполне энергичный танец заставил футуриста раскраснеться, но и не только от этого. Еще, когда Есенин танцует он так очарователен. Каблуки в такт ударяли по полу, будто сердце стучало вместе с ними. Круговые движения вновь размывали окружающее, оставляя их одних во всем мире. Руки страстно сжимались вместе, от каждого прикосновения тепло разливалось по телу. Владимир на пару секунд прикрыл глаза, вкушая страсть танца и забываясь. Они уверенно расширяли траекторию танца, но вскоре неуклюже упали, споткнувшись о полку с книгами. — Да уж…- он отряхнул штанины, затем поднял парочку свалившихся книг. — Наверное, это было не лучшей идеей. — Вот знаешь что, — начал Сергей. — я подумал, что уже почти лето. Мне оно так нравится, и мне бы хотелось сделать лето этого года особенным. Ну, ты понимаешь. Лето 1918 года должно быть таким. Мне так кажется, по крайней мере… А что ты думаешь? Мы можем уехать из Петербурга на природу. В моих мыслях все уже так красиво, так романтично, так… Да… Я люблю тебя. — он посмотрел на футуриста самым жалостливым взглядом, который только мог состроить. Затем немного коснулся губами рубленой щеки. — Полно тебе, поедем куда-нибудь. Еще целый месяц. — он подобрался к уху, чтобы прочитать что-то секретное, будто бы по привычке, хотя и знал, что их никто ни за что не услышит. — Я хочу, чтобы ты повалил меня в сено и взял прямо там. — такое резкое заявление вызвало неожиданный смешок. — Не смейся, я серьезно. У тебя когда-нибудь такое было? Это очень необычно, и… скажем, запоминающийся опыт. — футурист подобрался вплотную. — Только следи, чтобы сено не залезло, куда не надо. — уже сам Маяк рассмеялся. — Это конечно хорошо, но, — имажинист мучился, пытаясь аккуратнее сказать о чем-то, что смущало его во всей этой поездке, которая, конечно, еще может и не случится, но все же. Эта вещь вообще была большим бельмом в глазу, что очень мешало им обоим. — Что насчет… Брик? — дыхание участилось, имажинист занервничал, понимая, что обсуждение этой женщины сейчас ни к чему хорошему не приведет. Владимир тяжело вздохнул, взяв Сергея за руку. — Если подумать, то сейчас мне думается сначала сбежать, а потом обсуждать с ней что-то. Я не готов, но полагаю, и потом не буду готов. Потому что пойдут слухи. Я боюсь, что нас могут… Расстрелять. В лучшем случае предстоит разлука, кажется, до конца жизни. А этого я точно не переживу. А причины ее бросать попросту нет. И чтобы весомой причины, чтобы все поверили. Наверное, с этим когда-нибудь придется столкнуться, но сейчас… Что ж, придется опять врать. Ох, меня осенило! Давай просто скажем, что это все — работа над совместным стихотворением. Выступим дуэтом в августе! Работа, все-таки, никуда не денется летом. На первое время я не могу придумать лучшего. Да и лето, впрочем, вдохновение будет… Все слишком просто, да? — он пусто взглянул на Сергея, погруженного в раздумья. Даже ему самому эта идея казалась сырой и слабой, отчаянной попыткой хоть как-то прикрыться, остаться с любовью наедине. — Пожалуй, пусть будет на это лето. Ах, — он упал головой в грудь футуриста. — Как же это сложно. Будь кто-либо из нас женщиной, было бы проще. Намного. На самом деле меня привлекают женщины, мне кажется, я даже никогда и не представлял отношения с мужчиной. Конечно, до того, как встретил тебя. Я не понимаю, как это появилось. Ты ведь ненавидел меня, а я тебя. А потом мы поцеловались. Как же быть, как же быть, — он бросился в слезы. Владимир ощутил все уныние и боль застряла в горле комом, видимо, совсем скоро он тоже заревет. — все, что может быть исходом событий — печально и невыносимо, я скорее умру, чем переживу это. Я так сильно это ненавижу, мне хочется убить всех, кто имеет против нас хоть что-то, и пусть это будет пол планеты, но эта несправедливость, хлещет за края. — Маяковский было хотел возразить, но не мог оспорить это. Ему было так же тяжело. — Но я люблю тебя. — Я тоже, с невыносимой силой, Сергей. — рука успокаивающе гладила макушку и спину. Он уже сотню раз прошептал ему «я люблю тебя.», пока слезы почти не прекратились. И как раз щелкнула замочная скважина. Восемь часов. Дверь не открыли, что очень кстати. Подождав, пока тяжелые шаги с шарканьем пройдут в конец коридора они потушили свет и бросились на выход из библиотеки. Они бежали, держась за руки, бежали против ветра. На улице еще немного людей. Адреналин прошел и мужчины начали задыхаться от непрерывного бега. Они остановились у какого-то круглосуточного магазина. Пробежка несколько взбодрила их, почти не спавших. Затем они шли примерно в направлении дома Маяковского, сбивая уставший шаг. — Одновременно хочется заснуть, но одновременно такая бодрость внутри. — сказал имажинист. — Может нам как-нибудь вместе позаниматься спортом. Я совсем выдохся. Мне даже жаль себя. — Знаешь, да, это жалко. — Есенину в голову пришла очень плохая и очень смешная для него мысль, но озвучивать ее он не стал. — А вообще, Есенин, стоит ли нам сделать это сегодня? — футурист остановился, смотря куда-то в сторону. — Ну, в смысле, позаниматься спортом. Что уж тянуть. Я думаю, на сегодня нам все равно предстоит томящая разлука. Вон в той стороне большое спортивное поле, пойдем туда? Оно невероятно, правда. Я там был один раз, с кем уж не припомню, — не дождавшись ответа он потянул Сергея за собой, пересекая улицу по диагонали. — Тогда было такое чистое голубое небо, покрытие дорожек невероятно горячо пекло, а вот трава, наоборот, была прохладной. Надеюсь, там сейчас так же красиво. А еще оно огромное, невероятно гигантское. — Я еще ничего не сказал, Вова, — имажинист постарался остановиться и оттянуть Маяка, что удалось не сразу. — Но мы уже почти пришли! — Давай сегодня дойдем до тебя и там и расстанемся. Без спорта. Я устал. Жутко. — футурист огорченно развернулся к Есенину, ожидая от того опровержения этих слов, но, видимо, не сейчас. Он опустил взгляд и нехотя согласился, недовольно идя за имажинистом и оглядываясь порой назад, в сторону стадиона. Впрочем, пришлось смириться. — Знаешь, мне кое-что вспомнилось. Ты хочешь послушать? — Есенин утвердительно кивнул. — Хорошо. Это нечто очень стыдное. Год назад я прогуливался в небольшой компании, там было пару футуристов, ну не суть. Это было в Москве. Я там был на пару недель с протестами. Ну вот, с одним из ним пошли мы в бар под вечер. Немного выпили. В баре остались только пьяницы да мы с ним. Ему было дурнее моего и в один момент он забрался на столик для бильярда, и, черт, что же он делал с теми шарами… Было до ужаса странно. После этого я увел его из бара, весь красный, и мы пошли по главной улице. Еще раз, это была Москва. Этот бес меня там, на улице, закидал грязью, весь сам измазался и закидал меня добавкой. Ну и потом затащил в реку, все штанины у меня промокли, а у него и подавно, и мы с ним, собственно, так и шли по столице. Мне было ужасно стыдно! На утро все, с кем я был в Москве это припомнили, непонятно откуда им было известно, что именно было, но по нашему тогдашнему виду можно было много интересного сказать, и я стал сетовать на то, чтобы поскорее вернуться обратно. Жить вшестером еще неделю с лишним, когда люди тебя так позорят! Они меня взбесили получше тебя еще в былое время. Но и это еще не конец. Я уже почти этого избежал, когда они все пришли на станцию и во всю глотку говорили мне и об этом случае, да и вообще о вещах, которые мне бы тогда слышать не хотелось. Все вокруг с круглыми глазами оглядывались на нас, мне хотелось запрыгнуть хоть в какой-нибудь вагон и уехать, но они меня не отпустили. Потом неделя была бурной. Так на ней не везло, я постоянно что-то спотыкался, проливал, опрокидывал. Порой мне кажется, что я слишком высок, хотя были и есть люди выше, но у меня чувство будто я слишком высоко гляжу. Хочется, порой, сделаться меньше Гоголя. И провалиться под землю, — на этом моменте его поразил истерический смех, неудержимый и громкий. — В прочем, со всеми ними я с того момента и не виделся. Так-с… Давайте еще одну. До конца дороги должно хватить. Вспомнилось. Это было еще когда я учился. Я бегал сдавать некоторые свои долги. Прямо перед нужным кабинетом все бумаги у меня из рук будто вылетают, выскальзывают. Тогда выходила наша преподавательница. Это только начало конфуза, Сергей. Я с ней обратно в кабинет и зашел, как только все забрал. Ничего не учил, к слову. Совершенно, будто пятилетнего спросить о высшей математике. Еле как что-то я ей рассказал, и она на меня обозлилась. Крик пронзил уши и ее тон заставил постыдиться. Оказалось, что ей я рассказал то, что было в первое полугодие, еще давнее. А после этого я напрочь забросил это дело. Опоздал. Мне кажется, она в меня верила, и в тот момент все мое существо прочувствовало это разочарование. Это была, кажется, биология. Ну, и, ты знаешь, потом меня отчислили. Не по этому, а все же я бы не смог перед ней появиться, хотя в самом деле я не видел в биологии особой надобности. Я не знаю зачем тебе это рассказываю, но спасибо, что слушаешь про мой позор. — Мне только в радость, Володя. Мне сейчас даже смешно. Я слишком устал для смеха, но поверь, будь сейчас обычный день, я бы тебя засмеял. В хорошем смысле. Порой ты настоящий олух. А что, кстати, сейчас с тем человеком, который с тобой был в Москве? Я его знаю? — Не знаешь, ему недавно только исполнилось восемнадцать. На сколько мне известно, он сейчас учится. Я ведь упомянул, год никого из тех уже не видал. Но знаете никогда не было так стыдно… Нет, даже не стыдно, а тревожно, когда мы с вами стояли на балконе и нас вместе чуть не увидели. Теперь уж точно ничего страшнее не должно случиться. Я уже все, что можно стыдного испытал. Может, только ты меня и заставишь в следующий раз краснеть. Или если я с теми футуристами увижусь. Я предчувствую их неловкий взгляд, припоминающий меня со случая очень странного, а припомнить, что за случай, они не смогут. Как люди живут с глупыми ситуациями? Ведь, наверное, есть те, кто никогда не выставлял себя в дурном свете, такие трепетные о своем лице и репутации. И они, верно, такие параноики, постоянно куда-то смотрят, оглядываются вокруг себя, чтобы даже не упасть неуклюже. Хотя им можно и позавидовать, они везде все успевают, такие точно ничего не упустят из виду. А я будто иногда выпадаю из этой колеи, будто что-то произошло и совсем без меня. Но вот скажи, сейчас ты достаточно узнал мою подноготную, что же скажешь, хорошо я холодного, серьезного, жестокого несколько человека играю? — Да, перед тобой и стоять страшно было вначале. — Тогда ясно, но в последнее время с тобой мне хочется вести себя как обычно. Как я с тобой и обращаюсь. Полагаю, я постараюсь на следующем литературном вечере. Думаю, в конце мая нам и стоит рассказать всем о нашей поездке. Если ты еще не передумал, — имажинист промычал что-то, что видимо должно было означать «нет». — Вообще, хочу тебе как-нибудь поведать о детстве, детских историях и о Грузии. Кстати, неплохо было бы и туда съездить, верно? — Есенин отвечал так же односложно. — Боюсь, что ты там никогда не бывал. Тебе должно понравиться. А еще как-нибудь на Кавказ надо. Его любят все, мне кажется, и тебе понравится. О себе не могу того же сказать, но постараюсь насладиться. — футурист вздохнул, опустив взгляд в пол. — Уже почти пришли. Я уже скучаю и теряюсь. Думаю, сегодня что-нибудь напишу, и если выйдет что-то приличное может и тебе покажу. Отправлю прямиком к двери. Поем чего-нибудь простого, хотя сейчас мне кажется, что я готов весь день не есть. А вы что будете делать? — Посплю. И помечтаю о лете с тобой. А ночью тоже, пожалуй, что-нибудь напишу. Ой! У меня, вроде, заканчивается бумага. У тебя много? Можешь вынести пару листочков? Тогда я даже обещаю, что точно что-нибудь напишу и покажу тебе. Даже если выйдет плохо. — А что, купить нельзя? — Нет, просто… Я думаю, ты должен понять. — тогда они уже остановились у дома Маяковского, вокруг которого цвело много различной зелени. Как же он не понимает, что имажинист тоже не хочет сейчас расставаться и так лишь тянет время. — Ладно, подожди секунду. — Маяковский забежал в подъезд и вернулся обратно через минуту с кипой бумаг. — Ну вот. Пока, и до скорой встречи. Люблю. — он быстро широкими шагами возвратился обратно в подъезд. Есенин развернулся и шел своим обычным шагом, держа за пазухой листы тонкой бумаги. Есенин не устал, не вымотался, но хотел поскорее расстаться с Маяковским, предвкушая то, что еще долго они не увидятся, и сейчас утром это тянуть смысла нет. И так противно до боли от того, что происходит. Большая мешанина внутри, тысячи противоречащих эмоций и нагнетаемая все сильнее печаль. И вроде бы у них все было хорошо, но страшно оттого, что будет, если все не совсем удачно. Когда футурист ему напомнил о том случае на балконе его пронзило осознанием такого риска, каким была пропитана та ситуация. Буквально, ведь их бы поймали и все, конечная. Он побледнел, заново и заново проигрывая эту сцену у себя в голове. Он дошел до дома совершенно для себя незаметно, и пройдя за порог, встал перед коридором, ничего не делая. Сергей скатился на пол, раскидав листы по полу. Отдельно от сознания он о чем-то, кажется, думал. Грусть засела глубоко, что ранила не слезами, а чем-то гораздо тяжелее. Спустя 6 минут он встал и на дрожащих ногах рухнул на диван. Маяковский не выходил из головы, даже сейчас, он вспоминал каждый раз, когда футурист гостил у него. Они оба такая большая проблема друг для друга. Есенин не представлял, что можно с этим сделать, чтобы это ощущалось хоть немного лучше. Такие тяжелые думы мало когда посещали его, и чаще он не задумывался ни о чем, но пришел тот момент, та самая безвыходная ситуация. От этого чувства нельзя просто так избавиться, считая все что уже между ними было. Было это зря или нет нельзя честно сказать. Но либо Маяковский, либо все остальные, определенно точно. Возможно, слишком рано решать прямо сейчас. Но это так странно, что отношения могут сломать всю остальную жизнь. Хотя, может, выйдет совмещать все сразу.

***

Май близился к концу. Скоро должен быть литературный вечер. Есенин виделся с ним за день до этого и тот действительно собирался все высказать литературным товарищам. Гордость зародилась в его душе, потому что футурист сам ранее говорил, что благодаря ему он начал становиться самим собой. Наверное? Он не был так уверен в этом, но ему хотелось, чтобы это было именно так. — Кошмар! Уже опаздываю! — имажинист выскочил из квартиры, бешено несясь на литературный вечер. Футурист поторопился, вышел заранее и вновь пришел первым. Уже совсем первым. Волнение заставляло его торопиться. Когда он добрался до места встречи дверь еще была заперта. Это значило, что даже хозяин еще не пришел. А ведь тот человек и должен являться раньше всех. Видимо, час с лишним до начала это действительно много. Футурист поскитался вокруг, пока не заметил знакомую фигуру организатора. — Здравствуйте, Владимир Владимирович, — Тот был явно удивлен столь ранним появлением футуриста, и все же впустил в здание, сказав посидеть спокойно где-нибудь в комнате. Немножко сконфуженно Маяк занял одно из свободных мест и рассмотрел приевшийся зал. Краска со стен осыпалась еще сильнее. На многих столах лежала пыль. Но в целом неплохо. Заходившее солнце палило в маленькие окошки под потолком. Он начал долго, долго ждать, когда наконец придут люди. Первые пришли из людей, готовящих сцену, потом пошли первые его коллеги. И вот долго протекло тридцать с лишним минут, а имажинист еще не появился. Наверное, вновь опаздывает. Он не мог его предать в этот момент. Литературный вечер начался ровно в шесть. И спустя пять минут в двери ворвался имажинист, привлекая всеобщее внимание своим опозданием. В особенности на него, конечно, глядел Маяковский. Они встретились взглядами и еще раз обновили в памяти то, что сегодня собираются сказать всем, и слабо улыбнулись друг другу. — Проходите скорее, Сергей Александрович! — прикрикнул на него главный. Имажинист заметался и приземлился на первое попавшееся ему место. Выступление на сцене продолжилось. Оно закончилось уже через пару минут. Футурист повернулся в сторону Есенина, но уже не нашел того на своем месте. Он стремительно направлялся к середине комнаты. Владимир встревоженно привстал, готовясь в крайнем случае бежать прямиком к имажинисту. Но пока он наблюдал. — Товарищи, прошу внимания! — обратился Сергей к сидящим. Все тут же подняли головы на него. Есенин прикусил губу и продолжил речь. — Хочу сделать важное уведомление, чтобы ни меня, ни того человека, о котором пойдет речь, никто не потерял и не счел пропадшим. На лето этого года до августа месяца мы с товарищем Маяковским отправимся в небольшое путешествие. Точно еще не знаю куда, но недалеко от Петербурга. — толпа затрепетала, шепот сливался в громкий непонятный шум. — Владимир Владимирович, хотите что-нибудь добавить? — футурист молчал, лишь кивнул, а вот кто-то из толпы выкрикнул — «С Маяковским? Вы? Разве не у вас были постоянные ссоры?». Люди меняются, товарищ. — ответил Есенин. — «Странно это все, у вас такие оскорбления летали, что ни о какой дружбе речь не могла идти!». Могла, могла товарищ. Почему нет? «Но ведь идеализм у вас разный, он футурист, а вы представитель имажинизма.» Это сильно не мешает, поверьте на слово. Могу сказать, что в августе мы представим вам какое-нибудь хорошее произведение, что у вас у всех глаза на лоб полезут. Это уж можно сказать почти наверняка. «А уж Маяковский сам об этом знает?» — Да, подтверждаю все, что сказал Сергей Александрович. — немного неуверенно начал Владимир. — Мы действительно поедем, поедем в Екатеринодар*. Ну, это я так подумал, может быть и куда-нибудь еще. Но все уже точно решено. На днях мы отправимся. И да, мы будем работать над совместным произведением. Можете с нетерпением его ждать, то есть обязательно должны ждать, — после того, как Маяк все сказал любопытная толпа разошлась по своим делам, Есенин сел к себе, Владимир к себе. Еще час пролетел в удушающей скукоте. После литературного вечера никому уже не была сильно интересна эта ситуация, а двое мужчин перед отходом лишь кинули друг другу пару слов о том, где и когда сойдутся и поедут на отдых. Было назначено на семь часов утра, у Х станции. И Владимир, и Сергей ждали следующего утра с большим нетерпением. Маяковский не спал пол ночи, представляя каждый день вместе с имажинистом. Да, возможно, он ему потреплет нервы, но какая уж разница. Это не перевесит той радости, что он также получит в поездке. И верно сочинять им тоже придется. Лишь бы только не принялись что-то лепить в последние дни июля.

***

Утро первого июня. Маяковский с Есениным встретились за тридцать минут до поезда. Некоторые смежные с ними сонные пассажиры неравномерно расположились по вокзалу. Пространство было довольно обширно. Толстая крыша вокзала отбрасывала тяжелую тень на пол. Эту крышу удерживали не менее большие и широкие колонны в ионическом стиле. Небо только начинало голубеть, облаков не виднелось. День обещал быть приятным. Ко второму числу они уже должны будут быть в Екатеринодаре. Поезд пришел вовремя, оглушительно гудя трубой и выпуская облако дыма. Потом он обыкновенно остановился, все спокойно расселись по своим местам. Сергей и Владимир также заняли свои места и почти ничего не говорили первый час отъезда от Петербурга. Теперь пошли их первые сутки вместе целиком и полностью.