Два поэта

Приближался апрель, приближалась теплая весна. Или не совсем… Совсем паршивая погода, солнце теплом озаряло округу, но тут же, на следующий день, выпадал снег. Этот год, видимо, будет холодным.        Опять жаркий скандал на собрании, совсем противоположный погоде. На самом деле, ярче всего запоминались ссоры именно у этой парочки, наверное, из-за совершенно разных образов, причем абсолютно во всем. Так, быстрым взглядом, даже и не скажешь, что между Есениным и Маяковским может быть что-то общее, кроме работы. Но вновь и вновь они удивляли: — Господи, дайте кто-нибудь воды! — Маяковский отстранился, будто бы отошёл за стаканом. — К господу теперь обращаетесь? Не поможет, не поможет, — смеялся Сережа.— Вы это начали — вы и заканчивайте. Куда же вы? — Есенин стремительно шел за футуристом, придумывая все новые колкости. — Я свое мнение высказал, повторю вам прямо сейчас: Как и раньше, мне не нравятся ваши, извольте сказать, стихотворения, хотя их и стишками назвать достаточно, — Маяковский со злобой смотрел в голубые глаза. — И сейчас, мне кажется, совсем не к месту вами написанное. Вы высасываете все из вашего образа, так скажем, деревенского мальчика, и если копнуть чуть глубже — ничего за ним не стоит, этот образ как картонка. Сергей, — внезапно он обратился по имени, из голоса почти пропала агрессия. — Я не верю, что вы действительно настолько просты, не верю, что вы так поверхностны. В вас ведь точно есть что-то более, скажем, интересное? — Кто знает, Маяковский, — он пропустил все возлагаемые Владимиром надежды мимо ушей, начав выражать претензии к Маяку. — Сейчас я вам ничего доказывать не буду, может быть, минутой позже… А как там дела с вашим, кхм, стишком? Вот, новый, кажется, мы выпустили их в один день, — почему-то Есенину было жутко смешно от этого всего. — Верно? А слышали, что в газетах пишут? Может для вас их мнение не важно, но вот для простых людей, не совсем, скажем, разбирающимся в «прекрасном» — это мнение будет единственно верным. — Сейчас для меня большую ценность представляет мнение моих коллег, нежели горожан, критиков и прочих. Это набросок, и, единственное, в чем могу согласиться, он написан в слишком бурных чувствах. Так что как может об этом судить человек, подчинённый системе? Вы ведь тоже идете наперекор системе, пишите скандальные стихотворения, а теперь сами себе противоречите. Я вас никак не пойму. — Они не в таком смысле скандальные, — куда-то рассеялась уверенность, которая слышалась в голосе прежде. — как бы сказать, посыл разный. В этом же должна быть какая-то мораль, или что-то такое, оправдывающее все происходящее, все грехи, как-то так. Может быть и справедливости нет, но мораль-то есть! Не противитесь ли вы сами, порой, перечитывая свои же текста? Я вот да. Только те, что не публикую. И как вы ранее говорили, «высасываю все из образа», я, знаете ли, не думаю об образе при написании. Он сложился, но на самом деле «деревенский мальчик» — это просто отражение меня, понимаете? Я не создаю себе личность, я пишу о близком, о том, о чем душа просит писать… — Тогда, мне жаль, что вы в самом деле такой идиот.— Владимир поставил жирную точку в их диалоге и покинул комнату, мечтая больше никогда не встретиться с Есениным. — Иногда кажется, что я на него только хуже влияю, — продолжал мысленно Маяковский, огромными шагами идя по коридору. — Вспомнить только нашу первую дискуссию, такой паинька был. Славный, славный был. Тем временем в комнате собраний загудели, отстали от Есенина, расселись по местам. К Сергею подошёл Блок: — Мне кажется, может зря ты так, — начал Александр. — хотя, если так раскинуться, — нависло короткое молчание, напрягающее. — Нет, все же, ты прав. Я останусь на твоей стороне, но запомни, если и дальше так будет — проблем не оберёшься. Стоит всё-таки иногда сдерживаться, не на каждой же встрече такое устраивать? — Тогда буду пропускать их, — рявкнул Есенин. — Встречи-то! Зачем встречи пропускать? — вскричал Блок. — Ради чего? Вы же сюда не просто посидеть да поспорить приходите?  — Иногда я в этом сильно сомневаюсь. — оба замолчали. — Подумай всё-таки, я думаю ты погорячился. Ладно, все оставляю тебя. — Блок отошёл к своим знакомым. Есенин, ещё немного постояв, вышел из комнаты, с каким-то паршивым чувством на душе.

***

       Как только Есенин покинул здание, рядом с входом он увидел курящего Маяковского, расслабленно оперившегося на стену. Дверь громко хлопнула, закрываясь, и Владимир, быстро развернув голову, тоже невольно обратил внимание на Сергея. Оба смутились, нагнетала ночная тишина, рядом слышался еле различимый шелест кустов, где-то далеко проезжающие машины и слабо горел один фонарь, над которым летало два маленьких мотылька, казалось даже, что можно было различить шорох их крыльев. Имажинист первый решился разорвать контакт и быстро спустился с лестницы, засунув руки в карман. Шаги звучали громко на опустевшей улице. Маяковский приподнялся, но пойти за Есениным все никак не решался. Сергей было остановился, как только сошел с лестницы, но тут же направился в сторону. И только имажинист завернул за угол — Маяк поспешил выбросить сигарету и проследовать за ним. Он сам не особо понимал — для чего и зачем, но хотелось поговорить ещё чуть-чуть с этим деревенским дурачком. Он бы с лёгкостью мог догнать имажиниста, но загадочно преследовал, идя метрах в двух от Есенина. Вскоре имажинист заподозрил что-то неладное, будто ощущая чужое присутствие, он неловко оглянулся, и действительно — кто-то шел сзади. Сначала он никак не отреагировал, но потом задумался: — Кто мог идти за мной на пустой улице, в такое время? Не-то чтобы я сильно волновался за свою жизнь, но это подозрительно. Даже слишком. — секунда и он решил свернуть в какой-то переулок. Сергей обернулся, с одного плеча никого не было видно, с другого тоже. — Видимо просто пристал, а я и не заметил, —с облегчением подумал Сергей. Сергей обернулся, ожидая когда человек, шедший за ним пройдет мимо переулка, но Маяковский, чуть погодя, завернул туда же, наполняясь каким-то азартом и чувством, что в любой момент Сергей может повернуться и тогда появится много вопросов. Он уже мог видеть удивленный взгляд и приподнятые бровки Есенина. Ну, что ожидал, то и получил. Переулок был слабо освещен, ещё слабее чем улица, поэтому различить лицо было практически невозможно, единственное что можно было подметить — высоченный рост. Сергей не на шутку перепугался, вздернулся и слепо пошел в темноту, не поворачиваясь, пытаясь нащупать какую-нибудь стену, чтобы на нее опереться. — Чего? — спросили оба почти одновременно. — Владимир? — как только он услышал знакомый голос, беспокойство немного отошло. — Что? Владимир застыл в ожидании ответа от Серёжи. — Извините, может я не прав, но, — Есенин начал подходить, рассчитывая каждое движение. — Это вы? — Д-да…— голос как-то странно дрожал. — Я не знаю, что и сказать— он подошёл уже почти вплотную и мог различить черты лица. Да, это точно он. — Чт-…Зачем? Владимир не мог ответить, попросту не знал, что отвечать. — Ну, я, кхм, увидел как ты вышел, наверное, — Владимир удалился на улицу, Сергей за ним. — А почему ты шел сзади? Догнал бы меня, с лёгкостью, я знаю. Как-то странно. Что тебе нужно? — Я, вообще-то, сам до конца не осознаю. Может, просто, не знаю, поинтересоваться хотел что вы будете делать, но как-то не к месту после вечера. — Ну, ты же знаешь, — начал Сергей как-то успокаивающе. — тебе простительнее будет любая ссора, ведь мы ссорились серьезно только на работе, да? Тебе как-то легче удается вымолить мое прощение, уж не знаю как, и я думаю ты сам догадываешься об этом. Знаешь, как дети ссорятся? Вот что-то такое я ощущаю, когда обдумываю все ссоры с тобой. Но, знаешь, — тон сменился на серьезный, от этого Маяк содрогнулся. — Это, чем ты только что занимался — очень сильно может испугать, не только милую хрупкую девушку, но любого. Это не только страшно, но и странно с твоей стороны. Какие объяснения последуют с вашей стороны? — Никаких, все, пока, — Маяковский выслушал все, немного смущённый, он, в своей обыкновенной манере, с усмешкой развернулся и ушел в противоположную сторону. — Опять, — прибавил в мыслях Есенин. Он последовал, все же, за футуристом, что-то пытаясь ему кричать, но не догоняя. Наконец Владимир повернулся, в нетерпении. — Чего тебе надо? — прикрикнул Владимир. — Не забывай, кто должен был бы постыдится за свои поступки. — говорил Есенин, останавливаясь и вальяжно опираясь перед Владимиром на одну ногу и скрещивая руки на груди.— Предлагаю пойти вместе, что скажешь? — Ладно, — Владимир пошел, замедляясь в темп Сергея. Они шли молча, не зная, о чем заговорить. — Знаешь, об образе деревенского мальчика, — начал Есенин. — на самом деле, я действительно не думал, что кого-то это затронет, причем так глубоко, и, видимо, серьезно. Я уже говорил, что это не образ — это я, но, возможно, для общества легче закрыть все шаблонами. Я хочу чтоб ты понял это, потому, что… Ты ведь хорошо меня знаешь? Ты не глупый, на самом деле я питаю к тебе огромное уважение и могу назвать тебя своим другом, и пойми, что много чего мне пришлось видеть в своей жизни, поэтому я хочу писать о том единственном, что меня искренне радует. И я тоже погорячился. — Хорошо, я думаю, я могу понять. На самом деле я тоже так считаю, про уважение и дружбу… Ну, в общем, у тебя хорошие стихотворения. Я бы назвал их миленькими, но боюсь в них уже давно лежит более глубокая задача, чем просто умиление. На самом деле. Прости. — Знаешь, меня на это как-то Блок натравил. Я ведь возможно сейчас с тобой не говорил… — Да, Блок тоже отличный… Внезапно, Есенина посетила одна едкая мысль, и он шел с нею, уже было хотел сказать, но вопрос застревал комом в горле, и он мысленно откладывал на потом, боясь выглядеть глупо в глазах футуриста. В какой-то момент Владимир остановился, Есенин даже не заметил, продолжил идти, смотря в пол, пытаясь подгадать момент. — Ну и что это? — крикнул ему Маяк. — А? — обернулся будто бы очнувшийся Сергей. — Почему стоишь? — Мне в другую сторону, быстрее будет, а с твоего дома потом сложно дойти. — Ясно…— Владимир уже развернулся, уже сделал первый шаг, все в мире будто бы замедлилось для Сергея, но наконец Есенин нашел в себе силы все высказать. — Слушайте! — Маяковский внимательно развернулся, выслушивая имажиниста. — Не желаете ли… У меня, так скажем… Переноч-, нет, лучше будет сказать — погостить? — У тебя? — Да. — Сейчас? — Ну, Володя, что за глупые вопросы, — он посмотрел на футуриста, будто ощущая как Владимир подшучивает над ним.— Что за насмешка? Конечно сейчас! Иначе бы… Я сейчас бы этого не говорил. — Хорошо, — Владимир глубоко выдохнул, повернулся, мысленно сменяя курс со своего дома на квартирку Есенина. — почему нет? Сергей лишь промычал что-то невнятное в ответ. К слову, идти было совсем недалеко, парк, по которому они до этого шли, почти закончился, остался мост, который, кажется, придется перейти, какими бы путями ты не шел к Есенину. Что самое примечательное, оба совсем не находили тем для разговора, кажется, раньше они так много о чем могли говорить. Будто между ними наросла толстая каменная стена. — Может, через это проходят все отношения, на определенном этапе? — задавал сам себе этот вопрос Сергей. — Прошу, — поэты уже подошли к дому, Есенин без труда отворил хлюпенькую деревянную дверь в подъезд. — Джентльмен, — с усмешкой подметил Владимир, как-то легко проведя рукой по кудрям Есенина. Сергей вошёл за ним, проверил, как хорошо закрылась дверь, и возвратился к Владимиру, который уже стоял на лестнице, ожидая. Кажется, все уже спали. Их шаги чертовски громким эхом раздавались по многоэтажке, что даже немного смущало. Достигнув пятого этажа, Есенин отворил свою дверь, поэты вошли в знакомую квартиру. Пахло медом с яблоками. Первым делом Маяк зашёл в гостиную, где в прошлый раз спал. Мало чего поменялось, разве что увеличился бардак, и может книги новые появились. Ещё, кажется, обои другие. Маяковский подошёл к стене, провел пальцами по выпирающим голубым цветочкам, струящимся по всей длине стенки. Он расслышал, что-то происходит на кухне, отправился туда. Есенин смотрел в холодильник, наклонившись к нижней полке, на плите стоял красненький чайник. Напротив холодильника висели фотографии. Маяковский присел на деревянный стульчик, а его коленки упёрлись в край стола, и было непонятно — или стул высокий, или стол низкий. И что самое примечательное, комната такая маленькая, что со стола, который, к слову, стоял у края одной стены, можно было дотянуться до полок. Есенин, ощущающий на себе взгляд, поторопился достать колбасу и какие-то овощи. Рядом с раковиной взял маленькую досточку, нарезал хлеб, и при этом сохраняя ночную тишину. Маяковский следил глазами за всеми действиями имажиниста, смиренно ожидая свой бутерброд. Скучая Маяковский быстро окинул комнату, особенно обращая внимание на новые вещи. Появились растения в горшочках, они стояли на подоконнике, яркие зелёные листья живо переливались на свету. — Можно ли провести параллель с хозяином и растением, — странно начал философствовать Маяк. — ведь в целом все вещи олицетворяют хозяина. Ясно, что какие-нибудь розы или тюльпаны будет выращивать личность очень романтичная, вся открытая романтике и мечтам. Кактусы, к примеру, — полная противоположность, закрытая личность, с которой обращаться надо осторожно, но которая прослужит тебе долго. Но плохой человек вряд-ли заведет себе растение. Животное — да, конечно, сколько плохих людей ходят с вычесанными пуделями, а растение — оно слишком скучное для него, ну что можно такого сделать с цветочком.? — Маяковский долго мог бы над этим размышлять, в итоге, мог бы поделиться своими мыслями с Сергеем, но прервал странные раздумья закипевший чайник, готовые бутерброды. Куда-то далеко он закинул эти мысли, когда-нибудь он вспомнит их, запишет. Но они скорее всего уже потерялись в глубоком сознании, наравне с воспоминаниями из детства. — Будешь с медом или с сахаром? — очень просто спросил Есенин. — Чай? Ничего можно не добавляй. — Так и думал, — Есенин тоже сел, двигая кружку с чаем в сторону мужчины. Он взял большую ложку и знатно отлил себе меда из банки. — что ты простой чай пьешь. Ты не тот человек, который бы сильно любил сладкое. — Нет, — возразил Маяк. — М? — Есенин уже засунул в рот кусок бутерброда. — Мне нравится сладкое, — продолжил футурист. — Но чай-то ты без сахара попросил, значит не сильно нравится. По крайней мере напитки сладкие ты точно недолюбливаешь. — Может быть. А ты, я смотрю, наоборот. — Тоже не особо, но чай с медом, Володя, это высшее художество, прекрасное сочетание вкуса. Как-нибудь напишу об этом, обязательно… Маяковский не сдержал улыбку, давненько в его жизни не было таких простых разговоров, всё заумные беседы, а здесь обыкновенное, близкое, причем Есенин отличался совершенной искренностью в своих словах, словно ребенок. — Ты есть будешь? — Есенин указал в нетронутый бутерброд. — Да. — Маяковский тут же взял, попробовал первый кусочек. Есенин тяжко выдохнул. Маяковский не доел, оставив огрызок на столе. Он вышел, услышав вслед: — Ну ты и свинья! — после этого Сережа засунул в рот остатки бутерброда. Хоть Владимир оставил немного, но проглотить еду, которую резко положили, к тому же плохо прожевали, было больно. Маяковский уже находился в комнате и заприметил знакомую раскладушку, готовясь к очередной неудобной ночи. Вошёл Сергей. — А не хочешь на диване поспать? — спросил он, сравнив со стороны размер раскладной кровати и Маяковского. — Тебе, наверное, не очень комфортно на такой мелкой спать. — Хорошо, я соглашаюсь, — он бросил полурасправленную кроватку. — В прошлый раз я действительно еле уснул. Ещё и в одежде. — Можешь снять пиджак, жилет, в общем, не знаю, как хочешь. — Учту. Маяковский не стал раздеваться ниже пиджака, жилетки он не носит, и спал в такой желтоватой рубашке. Пиджак небрежно висел на ручке кресла, сейчас и до самого утра. Оба уже были настолько усталые, что лишь бросили перед сном друг другу пару слов и легли спать.

***

Есенин проснулся первый. Раньше, у себя в селе, в своей семье, он вставал часов в пять, и пока все сладко спали, он выходил на скрипящее крыльцо, смотря на свежесть утренней природы, писал маленькие наброски. Это, возможно, было самое спокойное время в его жизни. Утром всегда спокойнее. Иногда кажется, что лучше остаться совершенно одному во всем мире, в этом чарующем спокойствии. Он бросил взгляд на тихо дремавшего Маяка. Он выглядел таким уязвимым, ранимым, совсем другое ощущение создавал, нежели когда бодрствовал, и что-то было такое интимное в наблюдении за ним спящим. И он выглядел так же спокойно, как все вокруг. Есенин вышел из комнаты, запечатлев в памяти красоту Маяковского во сне. Первым делом зайдя на кухню, Сережа покусал оставленный Владимиром хлеб и не выпитый чай, остывший за ночь. Затем поставил чайник закипать, и вернулся в гостиную, одновременно служащую спальней. Маяковский все так же спал, было бы удивительно, если бы он проснулся так рано. Тихо открыв шкаф с книгами, который доставал до самого потолка, блондин выбрал наугад какую-то и вернулся к чайнику. В ожидании, Есенин услышал с улицы как кто-то ссорится и кричит, и так громко, что, кажется, сквозь сон, даже, может быть, самый глубокий, Маяковский прочувствовал. Подошёл к балкону, посмотреть. Мало кто в такую рань будет вставать из-за чего-то бытового, так что видимо это было что-то увлекательное и чрезвычайно интересное. И хотя кричали громко, но не отчётливо. Есенин не мог разобрать ни одного слова, а если пытался, то получалась какая-то ерунда. Он отошёл обратно, но дальше спокойно наслаждаться утром он не смог. Чайник засвистел, прорезая уши ужасно громким воем. Есенин долго, очень долго пил чай, стараясь найти какое-то равновесие, которое вроде ещё было с момента, когда он проснулся, и до того, как на улице закричали и заспорили. Ну и вот чай закончился. Как же, всё-таки, раздражает опустошенная кружка. Сережа уже хотел заварить новую партию, но услышал скрип дивана и тяжёлые медленные шаги, и отложил кружку на тумбу. Он пошел по коридору и в дверном проёме столкнулся с Маяком. — Эх… Доброе утро? — Маяк потянулся, руки дотянулись до верхнего бруска двери и громко столкнулись. — Аккуратно, — заботливо сказал Есенин, заходя обратно в гостинную. — Давно проснулся? — футурист зашел за ним. — Не сказать что слишком уж давно, может полчаса назад- имажинист сел в кресло, не сводя глаз с мужчины. Маяк промычал и кивнул, будто дал знать, что все понял. Он сел напротив, немного раздвинув колени. Взгляд устремился на небольшую фигуру в большом, относительно Есенина, кресле. Маяковский прямо-таки пожирал имажиниста еще мутным, утренним взглядом, находясь еще где-то между дремой и бодростью. Есенин не остался в стороне и, во всех смыслах, делал то же самое. Кажется, потом Сергей пересел на диван, придвинулся поближе, так что штанины прикасались друг к другу, и они сидели так и молчали, пока Маяк окончательно не выбрался из дремоты и, будто вспомнив, что только что творилось, немного прикрывая лицо, вышел на кухню. Есенин ждал его, пока сам так же краснел, ругаясь на себя в мыслях.

***

Маяковский встал посреди кухни. В горле ком застрял, захотелось просто что-нибудь выкрикнуть в пустоту и перестать чувствовать этих непонятных бабочек и жучков в животе. Они кажется уже съели весь его разум. Пытаясь разбавить мысли, он принялся заваривать чай. Приподнял чайник — пустой, включил кран, даже не заметив какой сильный был напор и расплескал все. В мыслях только эти несуразные посиделки на диване, прошлое, прошлое, совсем недавнее. Чайник закипел, и пытался прорваться к слуху Владимира, но тот его словно не подметил и долго сидел еще в раздумьях, пока резкий свист не начал резать перепонки. Тогда он подбежал к нему, с широкими глазами глядя на исходящий пар. — «Что же творится в этой дурной голове, ” — думал футурист — “ как можно было так сидеть и не заметить, пропустить огромный звук…» Уже наполнив стакан, он вновь оступился, отхлебнул кипятка. Он в своей обычной манере много, очень много хмурился, только что шло не так. Холодным глазами Владимир рассматривал грязную скатерть, подмечая каждую царапинку. Кажется, к глазам на секунду накатили слезы бреда и неосознания чувств, но, как видно, тут же отступили. Он сам не понимал, чего ему сейчас хотелось: что-то тянуло войти в гостиную, а другая, в прочем, справедливо, требовала идти обратно к себе, или еще куда-нибудь, подальше отсюда. Белая тишина располагала к себе как никогда. От Сергея ни звука. Чай кончился и он еще с минуту сидел за столом, иногда случайно стукая по нему коленками. В ногах собралось покалывающее напряжение и заставило подскочить с места и все-таки пойти к Сергею в комнату. Он смирненько сидел с книжкой руках. Подметив тень в проеме, имажинист смиренно оторвался от чтения, осматривая снизу вверх Маяка. — «Как же он спокоен…» — пронеслось голове футуриста. — Я, наверное пойду к себе. — заключил футурист, еще секунду глядя на Сергея. — Хорошо, минутку, сейчас провожу, — Есенин встал, аккуратно положив на покрывало книгу и пошел за Маяковским в холл. Под давлением взгляда блондина Маяк пулей собрался, также распрощался и выбежал в подъезд. Вся дорога пронеслась мимо него, забываясь, он дошел до дома, проснувшись от паралича только когда встал перед подъездом. Лили дома не было. Он наконец остался сам с собой наедине. Воздух наполнился странным сдержанным криком. Маяк лежал на большой кровати отстраняясь от любых мыслей, как самый настоящий овощ. Кажется, тени уже начали вытягиваться, а солнце заходить за высокие петербургские дома. Владимир надеялся на то, что ему сегодня уже не с кем боле не придется говорить, но к огромному разочарованию — пришла Брик. Она ни в коем случае не оставит его просто так. В тот момент ее неоспоримая забота была совсем ни к чему. Владимир постарался как-то укрыться в простыни, спрятаться за подушками, пока девушка все более настигала и подходила к нему. — Здравствуй, — она прилежно присела на угол кровати, наклоняясь к Владимиру, всему в одеяле. Глубокими глазами она всматривалась в его профиль. — что-нибудь случилось? Смотришься печально, точно какая-то тревога на душе. Маяковский молчал, все не поднимая глаз на женщину. Сквозняк прошелся по открытой шее. Он напряженно кусал губы, неохотно и осторожно двигаясь, потому, что все, что только могло, у него затекло. Лиля терпеливо ждала хоть слова из уст футуриста. — Нет, все в полном порядке, — Маяковский выдал что-то, лишь бы она поскорее покинула его, от сухости во рту эти слова прозвучали очень лживо. Хотя, как судить, ведь это никогда и не было правдой. — Скажи мне, что тебя беспокоит? Вчера пропал как ни в чем не бывало, сегодня пришел и томишься о чем-то. Женщина какая? Может еще что-нибудь? Ведь что-то вчера случилось? — Я не могу тебе этого рассказать, — все еще сухо выговаривал Маяк. — Пожалуйста, выговорись мне чуть позже. Я оставлю тебя, и буду ждать в гостиной. Люблю, — она поцеловала футуриста в лоб, оставляя легкий след от темной помады на нем. Уходя, она слегка затушила свет и тихо заперла дверь. Стало спокойнее, Владимир даже распустил одеяло, отложил подушки. Солнце оранжевыми полосами попадало в комнату, тени синели. — Мне думается, что даже когда я влюбился в Лилю в моей голове не было столько тяготящих мыслей…- шептал футурист сам себе. — Чем же он так отличился ото всех, не давая мне никакого покоя. Мужчина упал на кровать, затем опять сел, а после и вовсе с нее встал. Он повертел головой, размялся и попробовал успокоиться, беря в руки тушь и ведя по тонкой бумаге неизвестные линии. Владимир вывел несколько буковок, гласящих — «П А Р К» и действительно, для него была нарисована длинная аллея, какой-нибудь почти заповедник даже. Со стороны же было не разобрать, что это такое. Маяк принялся за новый лист, размашистыми линиями он создал некий эскиз, не стал подписывать, нанес пару пятен и решил для себя, что это — ателье в которое они с Лилей часто ездили. На финальной ноте чернила растеклись и создали собой своеобразную кляксу, которая даже давала некого настроения. Он поднялся со стула, рисование это ему уже наскучило, слишком долгое, слишком много приходилось напрягаться с непослушной тушью. Она черными пятнами въедалась в бумагу, растекалась до невозможности, тушь с оборванной этикеткой, купленная или даже полученная где-то в переулках явно больше злила футуриста, нежели успокаивала. Но внезапно в голове всплыло: если он сейчас выйдет, то придется вести разговор с Брик. А что остается, сидеть в комнате словно в клетке? Постояв и подержав медную ручку двери, он развернулся и опять вернулся на кровать. Эта спальня, на самом деле, так пуста. Никаких развлечений, нет ничего занятного. Такая тоскливая, унылая обстановка, что ни яркие обои, ни новый ремонт и красивый вид не могли украсить ее. Владимир лег на кровать, смотря вверх на потолок и думая, как бы он его украсил, разрисовал густым маслом, или чем-то еще, чтобы хоть немного заставить комнату выделяться. Тут сквозь щелку проскочил лучик света, попав прямо в глазное яблоко Маяку. Он обернулся и посмотрел на силуэт в проеме. Стояла, как и ожидалось, Лиля. Поймав взгляд футуриста, Лиля вошла в комнату, осматриваясь, как будто в первый раз. Она так же с заботой смотрела на мужчину, как почти всегда. Прятаться было уже некуда и Маяковскому пришлось начать говорить с ней. — Я понятия не имею, как все сказать в полной мере… Я не могу сейчас сказать всех вещей, Лиля, — он кинулся к ней, положив голову на угловатые плечи, поверх которых была домашняя рубашка. Она молчала в ответ, прижимая к себе и водя руками по пиджаку, будто успокаивая. Брик глядела на его макушку, иногда метая взгляд на окно. — Ты верно предположила, вероятно, про девушку, но я не в чем еще не уверен. Много про что не могу сейчас сказать, не могу сказать и кто…она — на последнем слове футурист запнулся, чуть многого не выдав. — Она не лучше тебя, но к ней от чего-то сильно тянет. Мне, может, прекратить с ней любые встречи, разговоры? Она та, к которой нельзя испытывать этой симпатии. Совсем нельзя. — Что-то серьезное. Она уже замужем, верно? Занята? — Можно и так сказать, — Маяк слегка прокашлял. — Нет, тут не может быть чего-то кроме как отстранения от нее. Обиду расставания вы сможете перенести, но если отношения под запретом — лучше не влезай в это дело. В конце-концов, ты сказал «она не лучше меня», поэтому она того не стоит, правда, милый? Хочешь, прогуливаться будем чаще? Хотя бы сейчас можем выйти. Может хочешь подремать? - она говорила полностью искренно, видя этот взгляд сразу ясно, что она очень много думает о нем. Брик поцеловала его в макушку. — Да, пожалуй. Завтра сходим в театр, — он оторвался от женщины, напоследок поцеловав в уголок губ. Они легли на кровать и уснули, развернувшись в разные стороны, вечно перетягивая одеяло, отчего в одни моменты становилось холодно, в другие — тепло.

***

Завтра они уже пошли в театр, как футурист и обещал, потом бродили по паркам и сидели на лужайке, устроили пикник. Как-то так начали проходить дни Маяковского с момента его признания. «Женщина», кажется, действительно начала забываться. Через пятерку дней такого времяпровождения «она» совсем исчезла из головы. Чудилось, что незаконченное стихотворение само писалось быстрее. Но на ночь шестого дня Владимиру приснился прелюбопытнейший сон, который заявил о «девушке», говоря мужчине прямо: — Нет, друг, ты его не выкинул, будто скомканный кусок бумаги. Не будет простоты, будут одни сплошные сложности. В дреме они без умолку болтали, гуляли по бесконечным улицам, смеялись, а потом, когда глаза встретились, «она» взяла его за руку, и Владимир будто бы почувствовал жар руки, на которой иногда встречались мозоли. Пальцы мужчины гуляли по ладони, разминая будто сжатую кожу. Тут случилась ужасная, необратимая вещь — они оба начали приближаться друг к другу. От партнера, как помнится Маяку, пахло бумагой и сигаретным дымом. Один запах был его собственный. Лица медленно приближались друг к другу, и только двое собирались слиться в поцелуе, Владимир внезапно проснулся, испугавшись собственных мечт. Он встал, совсем без настроения, в глупом бреду осмысливая сновидение. Пока Брик спала, он, совершенно потерянный, уже был готов положить на себя руки. Впрочем, эти слова слишком громкие. За чашкой крепкого чая он сидел в тихом смирении, пока внутри него разгоралась невыносимая истерика, крики, скандалы. Чай слишком долго простоял и отвратительно горчил во рту. Это, видимо, была точка невозврата. Первые дни этого настоящего кошмара он говорил себе, что все надумывает, что щеки алеют совсем не из-за чувств, живот крутило от какой-нибудь еды, а голова кружилась из-за плохого кровотока. Но с каждым днем, даже в дни разлуки, эти чувства лишь больше брали контроль над всей его личностью. Он не мог решиться пойти к нему, но скоро будет встреча с авторами, там, где и обычно, они должны уже все между собой решить, хоть прямо перед всеми. Все ведь решится само собой? Маяковский закурил. Давно уже он этого не делал, первый вдох дал ему неподдельное удовольствие, за долгое время он по-настоящему ненадолго расслабился. Грудь опустилась, веки накрыли яблочки и несколько скрылся шрам между бровями. Когда Владимир затянулся еще раз, он почувствовал совершенно новым. Теперь холодный свет солнца из-за облаков ложился завораживающими слоями на стол, и футурист начал вновь рассуждать о имажинисте. Он сам понимал, как жалок, и уже позволял чувствам так играть с ним. Когда лихорадочная дрожь прошла, Маяк склонился перед самим собой и отчаяние сменилось жарким ожиданием того самого дня. В несколько дней он дописал большое произведение и пока что его мало что волновало.

***

Наступил день икс. Владимир с неизменным более спокойным и холодным лицом собирался, чувствуя небольшое предвкушение и тревогу. А по Сергею нельзя было сказать того же. Все эти дни, почти три недели, он особо не задумывался о своих чувствах и лишь сегодня понял, с кем ему предстоит встретиться. Начали прокрадываться мысли: «Может не пойти? Хотя бы в этот раз…» Он носился по коридорам, страдально стоная. Он просмотрел все, что недавно писал и не заметил среди них ничего стоящего такого колоссального стресса, встречей с ним… Он долго жался, думал, в заключении решив, что, пожалуй, пропустит этот вечер. Вот уже наступило время встречи, Есенин все еще в каком-то напряжении сидел на диване, порой отвлекаясь на чтение. Маяковский выжидал имажиниста так долго, как ему позволяло время, но в дверях он еще не появился. Он уже несколько раз осматривал сам зал, в надежде на то, что Есенин просто пришел очень рано, но, увы, тщетно. Видимо, этот черт решил отсидеться где-нибудь. Сделалось очень обидно за зря потраченное на все пережитое волнение время, а более всего за то, что теперь они очень долго могут не встретиться, просидят еще месяц, не видя друг друга в глаза, а там кто уж знает, что будет. — Даже не знаю как его обозвать, чтобы он отсюда почувствовал, какая ненависть к нему пылает во мне прямо сейчас, — Владимир ворчал себе под нос, уже не имея никакого смысла оставаться в этом зале, в этом месте, среди этих людей. Он широкими шагами направился к выходу, продавливая деревянный пол подошвой. В порыве ярости он хлопнул дверьми так, что они еще несколько секунд шатались на петлях. Вдруг за рукав его пальто схватилась рука и потянула в противоположную сторону. — В прошлый раз ты сделал так, теперь моя очередь, — мужчина со знакомым голосом затащил Маяка немного за здание, где их уже не видели люди. В неярком свете фонаря Владимир различил блондина, который в последние дни никак не вылезал из головы. — Ну что ты так смотришь? — спросил Есенин, поймав на себе удивленный взгляд и усмехаясь. Маяковский не мог и двух слов связать, неожиданное появление имажиниста застало его врасплох. Яркая радость наполнила его, как только взгляд пал на глубокие голубые глаза, глядящие как никогда с большой чувственностью. Мужчина лишь неуверенно сделал шаг к имажинисту, и тут же угодил в непродолжительные объятья. — Сходим сейчас куда-нибудь? — спросил Сергей, беспокойно отпуская мужчину от себя. — Кафе, может быть? Владимир кивнул, продолжая хранить молчание. Они направились в ближайшее заведение, каждый шаг одного точно попадал в ритм другого. Унылая погода будто внезапно стала радужной, летней, какой она была особенно в детстве. Повисла неловкость, но каждый из них абсолютно точно знал, что они довольны, может даже счастливы. Они дошли до первого неизвестного им кафе и заскочили туда, заказав чай и закуски. Обстановка уже более настраивала на диалог и Маяк начал: — Почему не зашел? Ты ведь пришел туда. — Не знаю, будто ощущал, что ты выйдешь. Ты не хотел встретиться в последнее время? — имажинист задумчиво отпил из своей чашки. У мужчины малость запершило в горле, ведь это была сущая правда — встреча с Есениным все, о чем он думал очень долго и очень много. — Может быть, — с небольшой запинкой ответил Маяк. — Не посчитай чем-то странным, — Есенин говорил так же осторожно, еще неуверенный в том, что чувства будут ответными. — Мне хотелось встретиться, причем, хм, — имажинист тщательно подбирал слова, особенно в последнем предложении. — С каким-то нездоровым желанием, может быть. — Так, — чудилось, что блондин говорил совершенно то, о чем и думал Владимир. — в каком смысле? — Не могу сказать точно, только если ты сможешь пообещать, что сможешь пронести это до самой могилы. Только тогда. — Есенин смотрел в стол, говоря редким серьезным тоном. Владимира это несколько насторожило. — Все так ужасно? Я постараюсь тебя не подвести. Обещаю, что если вдруг случится так, что меня об этом спросят и я отвечу правдой, то сам закончу со всей своей карьерой, покончу со всем, что дорого. Выкладывай, я…попытаюсь тебя понять. — он явно несколько гордился этой репликой, и ухмыльнулся знакомой для одного, наверное, Сергея ухмылкой и покорно ждал, когда весь имажинист соберется с духом. — Верно сказать, ты мне симпатизируешь. Во многом. Ты даже не представляешь, сколько есть всего в тебе такого…- он говорил шепотом, сильно смущаясь, но высказав все, ему стало легче и спокойнее. Собеседник долго молчал. Есенин все время смотрел в пол и испугался этого, ему показалось, что сейчас ему конец, он увидит шокированную физиономию, даже злую, но вместо этого, по телу прошлись приятные мурашки, ведь Маяк глядел совсем по-другому. В голове откликнулось, что сейчас блондин выразил мысль, правдивую для обоих сидящих. Глаза футуриста загорелись совсем иным огнем, тепло от которого доходила до самого сердца Сергея. — Ты же уже все понял, да? — спросил Маяк, накрывая своей теплой рукой ладони Есенина. Тот глянул на руку, по телу прошлась теплая нервная волна. — Да, — голос подскакивал, забивая речь ненужными звуками. — лишь по глазам понятно. Сильно себя выдаешь. — Маяк с облегчением посмеялся, понимая, что все те дни он страдал не по пустому звуку. Есенин то же лучезарно улыбнулся, вновь смотря в пол.

***

После ужина они пошли вместе, почти не смотря друг на друга и глупо улыбаясь. Дорога прошла быстро, они остановились на развилке.  — Так ты не против, если я зайду? — Владимир остановился, широко расставив ноги и засунув руки в карманы. — Буду только рад, если честно, — Сергей встал менее вальяжно, но смотрел футуристу прямо в глаза. — Давай тогда быстрее, — мужчина почти бегом направился к Есенину. — Стой, я не поспеваю за тобой! Маяковский с какой-то особой жадностью зашел в знакомую квартиру, резко зашел в гостиную, ничего не сняв с себя. Есенин подошел к нему, тоже в одежде, и сел рядом. Они повернулись, смотря друг на друга, и словно сила, которую долго сдерживали, кинулись друг на друга, сначала обнимаясь, а потом и целуясь в щеки, нос, лоб. Владимир упал на диван, пока Сергей нависал сверху. Он немедля поцеловал футуриста в губы, стараясь со всей страстью передать свои невыносимые чувства. Сам Владимир не избавлялся от своей частой привычки — стонать партнеру прямо в губы от любого малейшего углубления поцелуя. Маяк гладил растрепанные кудри одной рукой, а другой проходился по щеке, удерживая голову партнера рядом с собой. Есенин, хотя и был на два года младше, но умел уже многое, и его поцелуй был не только долгожданным, но и очень сладким, нежным, и он переходил на резкость в некоторых моментах, добавляя в поцелуй контраст. Кожа с губ обоих была полностью искусана, съедена. После долгого поцелуя Сергей сонный, без сил свалился прямо на футуриста. Маяк потушил свет, сам лег рядом, и ласково оставил поцелуй в уголок губ на ночь, желая Есенину сладких снов. Они уснули обнимая друг друга, желая так дремать хоть вечность.

***

Утром они нежились в объятьях друг друга, затем поели, и прожили этот день совершенно обыкновенно, но совершенно счастливо.