Вдохновение

«Не опускай руки до той поры, пока не определишь место Неба и Земли. Меж ними помести пейзаж, пройдя весь путь от начала творения к совершенству, и передай в своей работе красоту не только внешнюю, но и внутреннюю».

ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ Год за годом его творения становятся всё хуже. Не Хуайсан не может видеть свои старые работы; они, пусть и нарисованы не столь умело, исполнены смысла. Проникнуты чувством. А теперь словно бы источают укоризну при каждом на них взгляде: посмотри, что случилось с тобой, взгляни же, какие чувства ты доверяешь тонкой бумаге и шёлку… У него больше не выходят ни лёгкие бабочки, ни цветущие пионы — он рисует их так детально, что впору восхититься, но всё это бездушно, и, значит, мерзко. Недостойно называться искусством. Сразу вспоминается дагэ, считавший живопись красивой, однако не очень-то полезной мазнёй, и, кажется, то, что происходит сейчас — один из поводов согласиться с таким мнением. И правда — вот какие-то бессмысленные, несвязные штрихи, вот кисть, вот тушь и лист… Но что с того? Тёмное пятно вновь расплывается по бумаге издевательски долго, наконец скрывая очередную попытку изобразить чарующие водопады. Когда-то он очень любил рисовать пейзажи, что изначально несли в себе чистое искусство, гармонию и сообразность. Ведь этого так не доставало в его жизни, наполненной каким-то вечным сумбуром! Теперь же хаос вокруг всё множится. Эти кипы налоговых бумаг, каких-то донесений, эти договоры, письма, приглашения, сплошные цифры… Вот только у Не Хуайсана больше нет ни водопадов, ни птиц, ни цветов, чтобы забыться хоть ненадолго и отпустить мысль в незримое странствие. Говорят, природа врачует душу… Но душа, выжженная жаждой мести, не несёт в себе искусства — она пуста. Бессмысленно искать вдохновение в том, что разрушительно.

***

Не Хуайсана изматывают советы кланов — он разглядывает всех вокруг со скуки, обмахивается веером, подмечает детали и мечтает, чтобы всё это кончилось поскорее. Но на одном из бесконечно одинаковых собраний ему вдруг хочется подольше задержать взгляд на том, кого он когда-то мог назвать если не другом, то по крайней мере товарищем. И глава Не, будучи не в силах себе отказать, смотрит чуть пристальнее, с лукавым прищуром. Смотрит иначе. Не оттого ли, что глава Цзян в этот день мрачнее и раздражённее обычного? И не оттого ли, что освещение, столь важное глазу художника, лишь подчёркивает благородство черт лица Саньду Шэншоу? Ныне Цзян Ваньинь почти не похож на того человека, каким он был во время обучения в Облачных Глубинах. Всё стало сложнее. Особенно теперь, когда доверие измеряется вовсе не в порнографических картинках, которые Не Хуайсан когда-то умудрялся протащить даже в Гусу, обитель праведников… И где теперь все совместно выпитые кувшины «Улыбки Императора»? Разве кто-то о них вспомнит? А глава Не невольно любуется поднятой головой и расправленными плечами, фиолетовыми одеждами, туго сплетёнными сбоку прядями волос… Печаль и усталость, глубоко залёгшие и изменившие чужие черты, неотрывно следуют за Цзян Ваньинем, но он всё столь же горд и стоек. Как цветы дикой сливы среди зимы, что тем же вечером появляются на белом листе где-то в Нечистой Юдоли. Впервые за эти годы кисть Не Хуайсана легка и чувственна, как прежде.

***

Цзян Чэн носит серебряную заколку; он и сам — сплав древней меди, твёрдой стали и сияющего серебра. Не Хуайсан чувствует себя изящной безделицей из легкоплавкого золота… Но сколько бы ни стоило золото, серебро для него дороже всего на свете. Саньду Шэншоу — могущество и воля горных потоков, укрытые снегом и облаками вершины, стойкость бамбуковых стеблей и трепет листьев под ветром. Цзян Ваньинь — имбирь, инжир и шафран. Сладость, острота, горечь — все пряности Поднебесной в одном имени. Цзян Чэн — небесные лотосы, магнолии, пионы и орхидеи, что ложатся на бумагу сами собой. Он — бесконечное вдохновение. Он — чувство, что цветёт бессмертным персиковым деревом. Оно сквозит даже в официальных письмах главы Не, которые написаны неизменно изысканно, согласно этикету, однако не лишены намёков. Вот только Цзян Чэну с его очаровательной прямотой чужды подковёрные игры. А сказать прямо Не Хуайсан… не может? боится? не хочет? Не он ли когда-то, ещё в Облачных Глубинах, со смехом замечал, что «Цзян-сюну следует научиться говорить не кулаками, а словами» — а теперь сам не в силах произнести того, что может или разрешить все противоречия, или погубить всё окончательно?

***

Они подписывают очередной торговый договор (текст которого предусмотрительно и заботливо выверен братом Сичэнем) и пьют лучший в Цинхэ цветущий чай; глава Цзян смотрит на распускающийся в воде цветок, а Не Хуайсан — на чужие руки, поражаясь, как сложно при этом поддерживать беседу. Забавно — перед Цзинь Гуанъяо он может преспокойно быть кем угодно, а перед Цзян Ваньинем он едва вспоминает, как должны звучать слова. Забывшись, Не Хуайсан почти прямо пробалтывается и внутренне холодеет от ужаса: вдруг Цзян-сюн поймёт, вдруг не захочет с ним знаться? Но, кажется, тот ничего не замечает, а глава Не, успокаиваясь, старательно сглаживает углы диалога. Месяцем позже он получает приглашение на какой-то праздник в Пристани Лотоса. ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ ᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠᅠ Цзян Ваньинь стоит, заложив руки за спину, но вдруг оборачивается, словно бы услышав тихое «Цзян-сюн» позади. Хмурится, в несколько широких шагов подходит к Не Хуайсану и всё с той же прямотой и даже некоторой резкостью дёргает его на себя. Выпавший из руки веер ударяется о доски причала, белые пальцы касаются пурпурной ленты — и тёплый ветер над реками Юньмэна обещает Хуайсану, что все его надежды не напрасны.