откуда ты взялась, восхитительная мразь?
Федя чувствует, что проёбывается по всем фронтам: и в учёбе, и в личной жизни, так сказать. А всё началось с физики, с этой идиотской контрольной, где было слишком много непонятных буковок и рисунков, которые Федин мозг воспринимать отказывался.
Двойка совершенно не радовала, а преподавательницу не радовал Федя и его жалкие попытки переписать — читай «перекатать без палева». По итогу, все были несчастны.
Ничего не оставалось, кроме как пытаться постичь смысл этой темы самому. Но постичь дзен и то было проще. А едва Федя попытался узнать, кто лучше всех среди таких же, как он, «физических лохотронов», разбирается в физике, как его направили к Маре. Блять.
Та на просьбу в начале подняла заинтересованно бровь. Коротко усмехнулась. Затем на долю секунды улыбнулась так, что Федя начал невольно искать себе гроб. Трусом себя никогда не считал — наоборот, любого словом поддеть, побольнее в порыве эмоций всадить поглубже не то что иголку, топор острот — а тут захотелось слова обратно забрать самые невинные. Мара согласилась. Внезапно. Когда Федя уже ощутил себя полнейшим идиотом — рядом с
ней становится дурной традицией — выдвинула свои условия, что встали поперёк горла.
Три желания.
Сюрреализм отсылок к русскому народному творчеству,
ну вот серьёзно? Мара внезапно посерьёзнела: «Ты меня услышал, благотворительностью не занимаюсь». И замерла, ожидая ответа. У Феди мозг перекрутился за эти секунды и вывернулся наизнанку, сместив все остатки адекватности, ведь иначе согласие на это безумие не объяснить.
Мара согласилась прийти к нему домой. Сама написала в телеге.
В среду в 4 сможешь?
Будто у меня есть выбор, моя дорогая.
Мара пьёт чай из покоцанной временем кружки — и нашла же ту самую, Федину любимую, неприкосновенную — мелкими глотками, будто не чувствуя обжигающей температуры. Длинные ноги вытянуты в проходе. Специально или нет — непонятно, но взглядом Федя за них цепляется постоянно, а пару раз и не только взглядом, едва не растянувшись на полу.
Окно плотно закрыто, на улице холодина как-никак. Внутри не сильно теплей, на этой большой полупустой кухне, где готовят раз в год — мать никогда не привлекала кулинария, вместо этого проще было взять очередной заказ, уйдя с головой в бесконечные чертежи. Есть множество квартир, где кухня является эпицентром локальной Вселенной, кухням посвящают застолья и тосты, о них пишут песни и трогательные посты вк, а Федя никак не ловит это ощущение — уюта. Для него это даже не место приёма пищи — зачем тогда журнальный столик в своей спальне? — а всего лишь метры пространства, где всё чужеродно. Поэтому Мара, постиронично, не особо выделяется в этом месте — общая чужеродность в сочетании с частной даёт отличный результат.
Федя же воспитанный мальчик — в прихожей помогает снять Ляхтич пальто, вешает его на плечики, «дверь на кухню туда, чай будешь?» Смотрит на мелькнувшую ключицу в разрезе чёрной свободной рубашки —
как не прорвала кожу? — и ставит чайник. В тишине он свистит особенно пронзительно-раздражающе. Чай нормальный, не дешманский пакетик — и похуй, что у них в доме никогда такого и нет, нормальный чай
даже для Ляхтич, представляете — остывает в кружках. Сам предоставил Маре выбор: «Бери любую», — а по итогу расплачивается остатками чужой бордовой помады на ободке. Любимая, блядь, кружка. Теперь разве что с хлоркой мыть.
Мара благодарит подчёркнуто вежливо, спрашивает, можно ли курить хотя бы на балконе, выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Дышать сразу становится легче. За эти несколько минут Федя успевает перетащить кружки с кухни в комнату — хуёвая он всё-таки хозяюшка, подавать пустой чай такая себе идея
ну хоть не чай-кофе-поебёмся — раскопать в куче тетрадей тетрадь по физике, даже учебник найти в этом хаосе, при условии, что, кажется, с начала года его не открывал.
— Это провал, — резюмирует Мара, проведя краткий опрос знаний, если их можно так назвать, своего подопечного. Тот старается вложить во взгляд максимальное количество сарказма —
вот стал бы я к тебе обращаться, если бы не полный пиздец?
— Тебе же не «пять» надо, надеюсь? — Побойся богов, в которых не веруешь, — Тогда легче.
За эти полтора часа Федя успевает понять две вещи. Первая — физика не такой уж и большой пиздец. Вторая — на фоне общения с Марой любая вещь кажется менее пиздецовой.
Ведь дьявол в деталях: как она постоянно меняет ноги, складывая одну на другую, покачивает ручкой, зажатой между пальцами, замирает в ожидании ответа на вопрос и смотрит одновременно на тебя как на последнего человека. Федя замечает всё это. А хотел бы
не.
К концу занятия остаётся заварка на дне кружек, три исписанных тетрадных разворота и ошмётки нервов. Невозможно уловить это ощущение, но расслабляться нельзя — такое животное чувство, первобытное. Нельзя отпустить это, а потому Федя морально выжат досуха.
Они стоят на балконе, где холод обволакивает буквально сразу, расползаясь под одеждой. Но после их общения — разве это холод? Мару хочется снова укутать — она же и так бледнее трупа, и так ледяная — и это начинает походить на какую-то традицию.
Нехорошую.
Курят молча, стряхивая пепел за окно — как быдло, но там все равно пустырь, извините. Молчание, внезапно, не напрягает. И от этого становится ещё страшней — Федя из тех, для кого комфортная тишина рядом с человеком является плюс одной ступенькой к доверию. Обдумывать это не хочется. Избегание, избегание,
избегание.
На прощание снова помогает надеть пальто, соглашается, что спишутся в телеге насчёт следующего раза —
чай был, остался кофе, а там недалеко — и выдыхает, едва закрывает за Ляхтич дверь. Словно тиски рёбра отпустили. Кружку отмывает с таким количеством моющего, что пена едва не заливает весь кухонный пол.
В следующий раз, естественно, кружку Мара берёт ту же.
Помнит, что убрал её с глаз долой — из сердца вон, было бы ещё оно — но абсолютно не удивлён, что Ляхтич находит. У неё определённо талант выкапывать то, что Федя тщательно прячет. Например, недосып последней недели, ведь спать по два часа в сутки не то что стиль, а привычный образ жизни, иначе не успеешь с домашкой для репетиторов, и пофиг, что решаешь все эти варианты ЕГЭ —
«ебись говно это» — ещё и на всех бессмысленных уроках, все равно не успеваешь никуда, нигде и никак. Федя заебался. Кофе относительно помогал держаться, поэтому себе привычно засыпает две ложки. Оборачивается в сторону Мары с вопросом в глазах.
— Тоже кофе, — кивает благодарно. Костлявые коленки плотно обтянуты чёрной джинсой. Блядские колени. Откровенно блядские, но Федя сдохнет, чем скажет это вслух, а если и скажет, то в любом случае умрёт, но уже от чужих рук. Не самая плохая перспектива, но всё же.
Кофе выходит крепким, горьким, но иной пить стало непривычно. Федя пытается вспомнить, где стоит сахарница — не все ж такие извращенцы — но потом видит, как Мара отхлёбывает, словно в кружке вода. Одной проблемой меньше.
Ляхтич хрустит спиной на всю квартиру, когда потягивается. Звук бьёт по ушам. Неприятненько. Федя морщится, а по губам Мары на секунду проскальзывает усмешка ехидная. Ей же нравится раздражать, и иногда даже не важно, какими способами.
Она объясняет ненавистную физику так, что ты одновременно себя чувствуешь и умным, что это понял, и максимально тупым, что не мог понять этого сам и раньше. Она оставляет после себя терпкий полынный запах духов. Она курит всё также исключительно «Собрание» и оставляет на фильтре тёмный отпечаток помады. Она подчёркивает размашисто, резко, а почерк у неё вообще убегающий, но все равно какой-то
чересчур красивый.
Федя хочет спросить: «Блядь, в чём ты не идеальна?», — но понимает, что это явно будут его последние слова в жизни.
На прощание Мара говорит:
— Первое желание — достань на следующий раз бутылку «Эссы», терпеть трезвой тебя невыносимо.
«Кому ты пиздишь», — хочет сказать Федя.
— Слишком просто, — отвечает он вслух, делая вид, что не видит во всём этом постиронии. В конце концов, в такие игры обычно играют вдвоём.
Этап кофе уже пройден.
В их следующую встречу сталкиваются два факта: Мара светит голыми — ладно, в телесных капронках — коленками, обрывая подол своего платья выше, а на журнальном столике стоят две бутылки грейпфрутовой «Эссы». Второе влияет не так сильно, но скидывать с весов нельзя — точность превыше всего, они же
точной наукой занимаются.
Федя залипает на две родинки на правой коленке этой совершенно невыносимой Ляхтич.
К их обоюдной чести, открывают они алкоголь только через час занятий, когда прорешивают однотипные задачи до ряби в глазах и мозгах. Мара остаётся, снова вытягивая свои ноги — охуенно блядские — вдоль дивана и откидываясь на спинку. На фоне играет русский рэпчик — ну простите, Федя не богема какая-то, а обычный семнадцатилетний пацан — и вся спираль сюра последних событий скручивается плотней.
Банальные слова, но на секунду кажется, будто воздух между ними реально искрит.
Это только в фильмах герои красиво стоят напротив друг друга, проникновенно смотрят в глаза, переводят взгляд на губы, потом снова поднимают взгляд — и нежно — или страстно, тут как нужно по задумке — начинают целоваться. В реальности всегда-то проще. Вы действительно глядите глаза в глаза, но всего лишь ловите нужный настрой, словно волна какая-то мыслей одинаковая: «Сейчас мы засосёмся». И всё, понеслась душа в рай.
Мара целуется как искусство.
Если бы Федю кто-то спросил, каково это, целоваться с Ляхтич — хотя в его планах, чтобы эта тайна ушла в могилу, ибо ну вдруг это всё-таки его глюки, не хочется потом всем в глаза после этого приступа шизофрении смотреть — все равно не смог бы дать чёткий ответ.
Есть девочки, что в поцелуях отдают инициативу сразу, ластятся телом, как кошечки, и вообще — будто пушистые облачка. А есть Мара, которая каждым движением губ будто показывает — нет, мальчик, ты всё ещё в моих руках, и на твоём месте я бы не дёргалась. Будто кто-то собирался, боже ты мой.
Федя наклоняет голову чуть правее, мягко прихватывая чужую нижнюю губу. В ответ чувствует, как на плечах пальцы сжимают сильнее.
Вас понял, мисс.
Уже не так нежно, жёстче, на грани с насилием — смотри, не перешагни, иначе сожрёт заживо — захватывает зубами, проникая языком глубже в буквально горящий рот. Обстоятельно так целует, с полной самоотдачей. Напрочь забывая всё, что говорил себе раньше. Не связывайся с Ляхтич, не говори с Ляхтич, не пускай Ляхтич глубоко — похуй, похуй, идите в пизду, так устал уже копаться в себе и своих желаниях, никогда не совпадающих с возможностями, а подавляемое вытесняется в бессознательное, как говорил Юнг, вот и вышло сейчас это бессознательное боком, явившись в виде этой костлявой —
жаль, не смерти — что жадно дышит ему в полуоткрытый рот.
И, блядь, даже с размазанной помадой она выглядит красиво.
Ну как так.
Невозможно удержаться от прикосновения к этим рёбрам невозможно-острым, даже через платья замшу прощупывающимся — Федя проводит с нажимом, пересчитывая каждое. Мара замирает, резко опуская одну руку, ставя очередной заслон.
Вот и за ручки почти подержались. Ладони её невозможно-невозможно горячие, и это так неожиданно, что Федя пугается и впервые осознаёт, что происходит, в принципе. Отстраняется, глядя в глаза пристально. Руку при этом не убирает, отчего со стороны их положение, скорее всего, смотрится странно.
— Вот этого пока не надо, — хрипло произносит Мара, своим взглядом бездонным словно портал в ад открывая.
—
Пока? — Федя умеет акцентировать внимание на главном.
Игра набирает обороты. Как говорил Шерлок из сериала, глядя не менее безумно: «В игру, Ватсон, в игру!»
— Ты опять слишком напираешь. Напрягает, — Ляхтич отпускает, наконец-то, ладонь и встаёт, одёргивая платье. — Хотя, вообще с тобой интересно.
И
улыбается.
Так, что Феде хочется уебать — то ли ей, то ли себе, что позволил ввязаться и повестись так тупо. Ведь понимает, что слова эти от Мары вполне можно считать за комплимент, но она не из тех, кто произносит их
просто так. Ирония под иронией и под ещё иронией. Правда по-любому есть, надо просто до неё докопаться, дорыться, вскрыв все слои, ведь это же безумно интересно — вскрывать людей и понимать их мотивацию.
Федя ведётся на самую очевидную манипуляцию и ловушку, но ему действительно интересно — до какого уровня в этой головоломке сможет дойти?
Поэтому улыбается в ответ не хуже.
Помогает надеть пальто, смотрит, как перед зеркалом она поправляет пару сбившихся на другой бок прядей, как застёгивает ботинки на привычном каблуке. Сама по себе высокая, на каблуках становится как раз ростом с Федю. Их лица оказываются на одной высоте — и Федя не может удержаться, физически ощущая, как его кукуха машет крылышками. Они целуются прямо в прихожей, и пальто с плеч не падает разве что чудом.
— Ещё раз волосы мои тронешь — за себя не отвечаю, — говорит это с абсолютно серьёзным лицом, но Феде уже не страшно.
Кому суждено быть повешенным, как говорится.
— Ещё раз?
— Всё-таки ты поразительно умеешь доебаться.
Дверь хлопает одновременно с тяжёлым падением груза осознания на Федины плечи. Он остаётся в квартире один на один, хотя, какое это один на один — Федя против своих демонов в несметном количестве, крайне токсичного внутреннего голоса и стояка. Последний вообще мудачьё последнее.
Остаётся только тяжело вздохнуть и идти в ванную, прихватив с собой пачку влажных салфеток. Ещё и скинуть пустые бутылки в рюкзак — выкинет завтра по дороге в школу, главное, не забыть.
