неосторожно выдыхая

Серёженька прыгает со ступеньки на ступеньку, кудри словно золотистая деревянная стружка сыпятся на лоб и уши. Незамутненная деревенская нежность читается в голубых глазах и пухловатых, розовеньких, покусанных губах. Он прыгает, как будто не получил утром тройку по алгебре и как будто не читал на бегу собственные сочинения по пути в столовую, как будто не свистел во дворе, созывая всех окружных собак. Он прыгает, пока не врезается в... Володя. Зачёркнуто. Владимир. Сергуня даже сказал бы Во-ло-ди-мир. По слогу на строчку, лесенкой. К слову, Володимиру подходило свое имя. Двухметровая глыбашпалакаланчашкаф, ну, или как любили учителя: Маяковский. — Смотри куда прыгаешь. — Жираф большой. Ему видней. Жираф хотел ответить что-то поострее в отметку, но раздался звонок. Хмыкнув, Вова зашагал по лестнице вниз — химия. Химия была не внизу, химия была между этими двумя. А Есеня чуть нахмурился и закусил губу, поднимаясь дальше. Уже не прыгая. — …так вот, тебя поставили, значится, в такой себе… Ну как это правильно-то, Серёж, ну как оно… Когда соревнование… — Анна Степановна безрезультатно пыталась учить современные термины и понятия, но всё забывала, так и не успевая понимать учеников. — Баттл? — Да-да, вот оно, баттлы все эти. Короче говоря, у вас с одним молодым человеком поэтическая дуэль. — Это как? — А вот так. Читаете свои стихотворения, можете хоть на ходу выдумывать, а наши судьи уж решат кого на олимпиаду отправлять. — И кто мой соперник? — Да как же, не знаешь? Или у нас в школе много поэтов? — Толька, Аня, Марина.. — Тьфу! Маяковский, Есенин, Маяковский. Голос немолодой учительницы отчего-то стал плохо слышен. Блондин засмотрелся в одну точку и представил следущее.. Вот он, двести лет назад, стоит напротив высокого и грозного, по-особому милого Володи и целится револьвером тому прямо в грудь. И Володя тоже. Оба ждут, а после начала молчат. Володя стреляет первым. Из дула вылетает не металлическая тяжёлая малышка, а жестокие рифмы, сорванные факты. Стреляет прямо в голову Серёже. Он покачивается, но оружие из рук не выпускает. Не целясь и Сеня стреляет: прямо-таки рядом с сердцем знакомца. Только рифмы уже не те. Не слогом на одну строку, не фактами, а нежным чем-то, приятным, трогающим. Свободным, как птицы весной и родным, как уличная дворняжка Кнопа. И Маяковский падает на колени. Поднимает свои тёмные-тёмные, словно волчьи глаза, смотрит на стрельнувшего. — Не надо больше, иди сюда.. Блондин не подходит, а бежит: опускается рядом на колени и бегающим взглядом смотрит на друга, рассматривает его скулы, похожие на стрелки на штанинах, опять кусает и без того красные губы, комканно дышит парню в подбородок. — Победил, пастух. — измученно улыбается великан и целует того в белоснежный лоб… --…алё, Луна вызывает Марс, Сергей Саныч! — смеётся учительница, щёлкая пальцами перед хрустальным ободком есенинских глаз. — Понял я, понял! — врёт конечно, но услышал среди всех мечтаний, что эта самая дуэль на следующей неделе во вторник, сразу после седьмого урока. Впадлу как-то. — Получит ваш Маяковский по коммунистической жопе! - заливисто хихикает Серёжка, пока Анна Степановна в шутку даёт ему щелбан за неподобающие в учительской слова. Вечером, кидая рюкзак на единственный свободный стул, он декламирует Шуре, милой сестре: — Твой брат идёт драться! — Опять! — Да ну ты! Словами, Саш, словами. — Так это другое дело. А с кем на этот раз? — С Маяковским! — С тем из одиннадцатого? Ты с ума сошел? Я даже близко к нему боюсь подходить, вдруг кулачищем своим ка-ак-.. Оба смеются заливисто, как у бабушки в деревне, когда дед опять пел матерные частушки под аккомпанемент баяна, а мать его била тряпкой. Были времена.. Сейчас и мамка с папкой переехали в город, всех забрали с собой, только бабка да дед в деревне остались. Ну и баян с ними. Серёжка разворачивает конфетку «Ромашка», скучая по настоящим полевым цветкам и садится за стихи для «баттла», успешно закидывая геометрию и сочинение по литературе в дальний угол.