неосторожно выдыхая

В комнате уютно горит лампада: Серёжка улёгся на свою небольшую раскладушку возле стенки, справа от него на большой кровати лежали сёстры, в соседней комнате родители. Места, сами понимаете, мало, но укладывать пусть и смазливого мальчишку с девочками — неправильно. Есенин разглядывает мотылька, который невыносимо громко бьётся крыльями об иконы. Кажется, богохульство. Да кто ж его, животинку божью, неразумную, накажет. Пусть себе бьётся, прости его, Миссия… Курчавый думает почему-то снова о Володе. Вот он, Серёжа. Весь вечер писал старшекласснику обидные стишки, жрал конфеты, запивая чаем с тремя ложками сахара и выслушивал от Шурки «нельзя стока!». А Маяковский что, а судьи кто? Он тоже чай так пьёт? Пьёт, сволочь, или даже не думает о всяких там баттлах? Из глубокой пучины раздумий о сопернике его вытягивает сестра. — Сереженька, ты чего, не спится? — шепчет девчонка, улыбаясь мило-мило, как подснежник распускается. — А ты чего? Тоже спать надо! — шепчет в ответку. — Да ладно. Ты о Маяковском думаешь? — Тьфу… Надо мне о таком думать… — Думаешь-думаешь. Кажется, он вообще ничего не ест и не пьет когда пишет. Как робот. — Только рифмы выплевывает… — Точно! А ты у нас соловьинушка, Серёжа, золотце. — ласково болтает Сашенька и вытягивает руку, аккуратно пропуская золотистые пряди через пальцы. — И кому такое достанется… Сеня довольно улыбается, словно кот, тая под сёстренскими руками. — Кому-нибудь большому и холодному… — шепчет он, засыпая. Шура улыбается, смотря как брат закрывает глаза, и про себя подмечает: «Володе». Маяковский хлопает дверью, закрываясь в собственной комнате. Достаёт из кармана зажигалку и сигарету. Курит. Заходит в вк, в который заходит как можно реже, ибо все равно разговаривать почти не с кем, а на пустые диалоги смотреть тоже не хочется: синие лодочки сообщений прибывали в порт «Владимир Маяковский» крайне редко. Включает Цоя. И с ним уже не так страшно, не так тошно и курить тоже, в целом, можно. Вова открывает окно, затягивается и отдается мягким ладошкам осеннего ветра: скоро-скоро придёт зима. Но сигарета кончается, окно закрывается, а Владимир (через о) садится за рабочий стол. Большой, длинный, до боли в глазах аккуратный — перфекционист. И листки только на полках, а на них странные рифмы, странные истории. Думает, что написать, и как предсказывает Шурка, не ест, не пьет. Большинство строчек, невпопад стоящих на линейной бумаге, даже, шагающих по ней, были посвящены одной-единственной даме сердца мальчишки: Лиле. До чего омерзительная особа она была, особенно в чужих глазах. Но, как говорится, а в своём и бревна не видим… Эта девушка казалась мечтой всех мечт для чувствительного внутри Володьки. Ветренная, бесчувственная какая-то. Не в ровень Есенину. Хотя, говорить об этом ещё рано. Но Маяковский решил поставить точку, впервые сказать нет, отказаться от нежных мучений, ибо у Лили был парень, которого она бросать не хотела, а от Осипа брюнета воротило. Вот и сидел он теперь один, в пустой квартире, оплачиваемой мамой. Разве что звук давнишних часов отсчитывал минутки Володиного маянья над неподдающимися стихами. Что сказать этому Есенину такого, чтобы замолчал насовсем… Нет, ну такое, безусловно сказать можно, но и говорить, и спорить с таким… Глупым, но талантливым Серёжей хотелось. Всю жизнь хотелось. Поэтому Вовчик хмыкнул, взьерошил слегка засаленные тёмные волосы (он сегодня их помоет) и, погрызывая кончик ручки, начал писать. Лесенкой, но зато от сердца. Не умел от души.