неосторожно выдыхая

Серёженька хлопает мокрыми ресницами как бабочка крыльями, вздыхает. Курит. В какой момент его милые губы приняли сигаретки — никто не помнит, но зато Серёжа помнит, как впервые закашлялся. Сигареты напоминали о нём. Этот «он» прямо сейчас разбивал костяшки на руках — намеренно. Вы не подумайте, он хороший мальчик, просто бьёт стенку своими большими, грозными лапищами. На ладошках, с верхней стороны руки, в ямочках остаются маленькие кровоподтёки. А потом побольше… Поссорились. Точно не пересказать как было, оба помнили что ругались как собаки, а потом Серёжа заплакал и крикнул: «я тебе не Лиличка!». Громко хлопнул дверью и убежал вниз, усаживаясь возле подъезда на засранную лавочку, доставая зажигалку из рук. Он курил редко и когда плохо, но сигареты в его карманах были постоянными посетителями. Вот и сейчас. Нервный дым вылетел небольшим облачком, смешавшись с чужими слезами. Блондин курил, протяжно рыдая на всю улицу, очень хотелось пить. Алкоголь вообще был страшной вещью даже для девятиклассника, уж поверьте. Не то чтобы Есенин бухал каждый день, но, почему-то ему казалось, что со вступлением во взрослую жизнь так, блять, и будет. Позвольте сказать: у есенинской истерики есть несколько уровней, которые следуют один за одним, как ступеньки. Первый. Серёжа ругается на повышенном тоне (орет, по-русски), потом действительно начинает орать и хрипнуть. Второй. Начинает плакать и что-то доказывать, приводить в доказательства такие вещи, которые он никогда бы не сказал, если бы не ссора. Собеседник обижается. Третий. Серёжа убегает. Он театрально хлопает дверью, скрывается где-то. А там начинает громко выть, рыдать и пытаться заглушить боль другими известными способами. А четвёртый... Кто-то аккуратно присаживается рядом. Зажигалка щелкает. А Володя-то красивый. В случайном зажигалкином блике кажется ещё красивее, даже по-обидчивому нахмуренным. Никто из них первым «прости» не скажет. Посидят в тишине, на разваливающейся скамейке, подуются как дети, а потом... Есенин бросает сигарету куда-то в лужу и лезет резко, настойчиво. Лезет целоваться. Маяковский облегчённо вдыхает и целует в ответ. Когда губы начинают краснеть, Серёжа в очередной раз зацеловывает чужое лицо уже не истерично и безумно, а как надо, приятно. И Володя прикрывает глаза, мол «принимаю твои извинения». Серёжка поднимает бровь, как бы говоря «я и не извинялся». Тогда Маяковский шутливо опускает кончики губ вниз и оба смеются. Уходят пить. Чай, вино — без разницы, мампап дома нет, делай чё хош. Только Шуре отчитайся, хулиган.