неосторожно выдыхая

Маяковский находит ароматные духи покойного отца. Пшикается неловко и кашляет: ясно, автор аллергик. Закинувшись «Зодаком», юноша подтягивает галстук к самому горлу (щеки покраснели от нехватки воздуха), натирает свои ботинки и выходит из дома. Увидя такого, нормальный человек бы подумал «боже ты мой, видно, на собеседование какое направляется! какой солидный мужичок!», но Володя направлялся в торговый центр «Фантазия». В кино. Лиля была лисой. Хитрая, мерзкая и не очень красивая. — Володенька, ты пришёл! — приторно хихикает девочка, прыгая тому на шею. Прыгая, потому что Володенька ростом к двум метрам. — Куда ж я от тебя денусь, Лили. — Ну, пойдём, а то ещё кто-нибудь увидит и Осипу расскажет!.. От осипового имени парня передёрнуло. Но это быстро прошло, стоило ему взглянуть на пудровую улыбку подруги. Серёжа любил кино. Смотреть что-то на большом экране, а потом ещё через очки, которые отличались своей контрастностью в цвете (чувствуешь себя каким-то дальтоником) нравились блондину. Вот и сегодня он решил сходить в ближайший кинотеатр, обвиняя свою сестру и Анатоличку, ибо они-снова-чем-то-заняты. На самом деле звёздные войны никто кроме Серёжи смотреть не хотел. Вот и сегодня золотая голова направилась прямо в «Фантазию» //не вертье, тц совсем не фантазия — одна пошлость//, в надежде посмотреть очередную часть любимого кина. Внезапно, среди цветастой выходной толпы встречается очень знакомая тёмная макушка. Етить, Вова. Есенин улыбнулся до ямочек на щеках, подбежал, чтобы крепко по-дружески обнять и засмущаться, но внезапно увидел чью-то женскую руку с розовыми, длинными ногтями. Ах, Брик. Серёжа меняется в лице и останавливается. Дурак. Фильм проходит по щелчку пальца, Сеня успевает даже всплакнуть. Но, к сожалению, не из-за смерти очередного джедая, а из-за того, что Володя, сука, пригласил в кино Лилю. Ну и правильно. Его должен был, что-ли? Нет, лучше бы его. А то как спорить на счёт стихов и материться в разные стороны — ой, Сергей, а как в кино ходить — ха-ха, Лиличка! Фильм Маяковского заканчивался на несколько минут поже есенинского, поэтому Серёжа обиженно ждал в туалете. Тёр руки, волнуясь. Он не поймёт. Нет-нет-нет. Пошлёт. Пожалуется. Дверь открывается. Владимир непривычно улыбчивый и приятный снаружи: а внутри ему легко. Оттого что к Лиле почти ничего не чувствует. Вот так. С появлением этой несносной кудрявой головы в его жизни все остальные незамедлительно отошли на второй план — тошнить начало. А как сердце укатывается, когда он обнимает… Грубое счастье, ростом в два метра, неприменно припечатано к стене. — Серёж, это немного неприлично. — Так говоришь, как будто это меня когда-нибудь останавливало. — Ты что-то хотел? Есенин меняется в лице: за секунду его брови приобретают форму «ну пожалуйста». — Любви я твоей, падла, хотел! Владимир вздыхает, прижимает Серёжу к своей груди и тепло обнимает. Тот тычется носом в высокое плечо. — Вот и моя любовь. Поднимает за подбородок так, что Сеньке приходиться встать на носки. Целует. Губы у него не только на фотографиях красивые. — Молодые люди, мы же в общественном туалете. — печально подмечает школьный историк, каким-то образом оказавшийся в тц, чем заставляет обоих смутиться. Но как-то хитро улыбается. Слава богу. Лилички уже нет как и настроения общаться с ней; Вова шагает под руку с золотистым гномом и краснеет, отмахиваясь, мол, мороз. — Эт мой дом. — Я знаю. Ну, до завтра. — До завтра. Я тебе спуску на дуэли не дам, даже не думай завтра что-нибудь лёгкое диктовать. Слышится лёгкий смешок, но совсем не насмешка. — Хо-ро-шо. Ладно. Доброй ночи. — целует в лоб. Конечно, Есенину этого мало. Он снова тянется к брюнету, мягко сминает чужие губы, хихикает, выпуская пар изо рта. Улыбается. Он тянется, тянется к нему… И когда большие руки заключают Серёжку в объятия, он наконец понимает: дотянулся.