о собаках и их хозяевах

Все, что есть у Кэссиди — это холодный кафельный пол и разбитое сердце.       Наверное, будь он человеком, и без того больная печень отказала б уже на втором десятке жизни. Хотя, говоря по правде, даже эта уже на ладан дышит.       Кэссиди льет холодную текилу в глотку и сидит на холодном кафельном полу заблеванного сортира. Под стать мотелю в котором они остановились.       Они. Тюлип и Джесси. А Кэсс лишний. Кэсс всегда лишний. Как собаки-каннибалы, откусившие немного от своих хозяев, когда старичье сдохло. Таких усыпляют. Кэссиди тоже бы не помешало усыпить. Ебучая псина.       Он глотает, кажется, уже восьмое колесо за последний час. Кэсс тихо матерится, когда выпитые таблетки выходят из него вместе со рвотой. Снова. — Паршиво выглядишь, дружище. Завязывал бы ты с выпивкой.       Кэссиди шлет пастыря на хрен и ищет на ощупь, выблеванные только что, таблетки тонкими, слишком тонкими пальцами. Слайсы его собственной рвоты, он чувствует их на языке и заставляет себя сдержаться. Прэнсис его ненавидит. Так, блять, сильно, что готов придушить голыми руками [вот только он остановится, стоит Кастеру попросить и никакой Генезис не понадобится]. Джесси действует на него как солнце, заставляя гореть изнутри. Нахуй солнце. И блядского Джесси тоже нахуй.       Он не уйдет отсюда, даже если захочет. Может, от того, что уже ног не чувствует, а, может, слышать пьяные стоны незнакомцев за картонной стенкой толчка ему приятнее, чем шлюшные крики Тюлип и томно рычащего пастыря за стеной номера. Кэсс не станет просить их проявить уважение или заткнуться, чтобы он, наконец, смог поспать и перестать выгрызать из себя кости. Лучше бы тебе заткнуться, Кэсс и перестать уже, ебись оно все, позориться.       Потому что Кэссиди пообещал, что проблем от него больше не будет. И он уже почти готов [завтра точно начнет] жить по чертовым заветам чертовой библии. Не напиваться, не жрать таблетки и не снимать девок, и, мать его, не представлять руки пастыря на своей талии, шее, и волосах каждый долбанный вечер. Его горячее дыхание возле уха и истинно-техасские шершавые губы. Потому что Кэссиди пообещал Джесси, а Джесси обещания — это важно.       И вампир просто подождет, когда парень в соседней кабинке кончит [потому что у него есть совесть, в отличие от блядского Кастера], чтобы свернуть ему, и его подружке шеи. Кэссиди голоден, прямо как псы-каннибалы. Он не скажет об этом другу. И Тюльпан не скажет тоже. Потому что говорить нечего, он скоро завяжет. Он даже библию с собой везде носит. И не потому, что это подарок ебучего Кастера [Кэсси повторяет это, наверное, слишком часто].       Кэссиди бы убил Тюлип, он умеет, а Джесси справится с этим через полгода. Максимум через год. Убил бы, не будь у проповедников таких больших глаз [и не будь они проповедниками, которые заклеймят тебя убийцей]. Ты и есть убийца, Кэсс, херов убийца, которому прямая дорога в преисподнюю. Жалкий, влюбленный и окончательно поехавший.       Потому что Кэссиди и себя прикончит [как алкоголь его печень], если позволит сияющим шоколадным глазам покрыться печалью и поволокой слез. Он себе этого, блять, никогда не простит. Ебучие чувства, ебучий Кастер и ебучее сердце, которое так сильно болит. Этот бесполезный кусок мяса не бьется уже семьдесят лет. Проще вырвать его с концами. Да Кэсс и вырвал бы, знай он наверняка, что его пастырю от этого не взгрустнется.       Херово солнце, херова Тюлип и херов он, такой жалкий и кровоточащий. Плачущий на холодном кафельном полу заблеванного сортира, неподалеку от Кастера, который прямо сейчас ебет свою красотку-подружку. А Кэсси только и может, что дрожать всем телом [и неясно, от нервных всхлипов или передоза] и непрерывно выблевывать свои внутренности, как хуева булимичка.       Но Кэссиди не уйдет. Он пообещал, что ничего больше не похерит. Вместо этого достанет смятую фотку друга из заднего кармана зауженных джинс, что сделал недавно и подрочит на того прямо посреди всего этого дерьма. Рвоты, пролитого алкоголя и крови. Потому что чертов Кастер счастлив. А Кэссиди только лишь поэтому все еще жив.       А утром Джесси найдет его тихо сопящим в своем номере, отсыпающимся с похмелья. Джесси снова позовет и Кэсс снова прибежит к тому по первому зову. Он и лапу даст, и в рот возьмет, если пастырь попросит. Или прикажет. Лучше бы Кэсси выучил команду «сдохни» и перестал портить все, к чему прикасается.