о собаках и их хозяевах

      Джесси проповедник. Хренов богослов, читающий с листика и не носящий крестик. Пьющий, курящий и, по всей видимости, больной.       У него смазливое личико и он это понимает. Красивая и опасная, как черная оспа, девчонка и охренительная тачка. Он вполне бы мог быть счастливым и абсолютно нормальным. Мог, если б не одно «но».       И дело даже не в Боге, который пропал. И не в бесовской штуковине внутри него, нет. Дело в блядском вампире, который ездит на заднем сидении его охренительной тачки и бегает за ним хвостиком. Джесси, наверное, мог бы его прогнать, аки бесполезную дворняжку. Топнуть ногой, ударить, может.       Вот только у него от пальцев ног до кончиков жестких волос сладкая нега разливается, когда Кэссу больно. Когда тот отворачивается, сдавливает тонкие запястья или сбрасывает улыбку, как ящерица — хвост, быстро и без прелюдий. И только это позволяет чувствовать себя нормальным. Не съехать с катушек окончательно.       И только поэтому праведник держит того подле себя. Не позволяет уйти. Джесси и под дулом пистолета не признается, что паршивец нужен ему куда больше, чем гребаный кислород. Я вот все понять не могу, так ты садист или псих?       Когда именно все изменилось? Раньше Кастеру сполна хватало физической боли. Пьяные драки в барах и вовсе были любимым развлечением. Да и при нелепой вечерней исповеди можно было отмазаться, мол, те парни сами напросились. Но как, черт возьми, объяснить Богу, что тебе не насилие нравится, а разрушение? А ему ли не похер?       Потому что Джесси за всю свою жизнь такого рьяного животного наслаждения не испытывал. Потому что он может избить десяток человек и не почувствовать ничего. Потому что у него встает, когда Кэсс начинает разводить слякоть, а ведь тот его и пальцем не тронул.       Джесси прекрасно знает, где пропадает его мальчик по ночам. Слышит шум ржавой воды из-под крана и надрывные всхлипы. И Кастера устраивает. И будет устраивать, пока это… Все это будет работать. Позволять чувствовать себя «в норме». Так держать, Джесс, у тебя все в норме. У тебя все вообще заебись.       Хотел бы он ответить на тот треклятый вопрос. Проанализировать свою жизнь, разложить ту по полочкам, а потом разорвать, раскидать по комнате и вычленить оттуда чертов ответ. Когда все наебнулось?       Сначала Кастер думал, что виной всему Генезис. Но это началось раньше, намного раньше. Затем свалил на Бога. Джесси даже молился. Встал на колени, как в детстве [и своих мечтах, где опускает на них Кэсса] и протараторил все, что знал. Не помогло. Тогда где? Где именно он проебался?       А он проебался. Знатно так и очень неслабо. Потому что Джесси не идиот и все понимает. Видит, как на него смотрят. Прихожане, Тюлип, отражение в чертовом зеркале. Все, кроме ебаного Кэсса. Потому что разбивать костяшки о лица людей —это не нормально. И напиваться до блева — это не нормально. Насилие над людьми, которых ты любишь — не нормально. Бояться себя — тоже. Раньше ты думал, что трахать мужиков — не нормально. И голоса в голове — это тоже, блять, не нормально.       Джесси наполняет легкие никотином и, наконец-то, может вздохнуть. Окидывает угрюмым взглядом нагую О’Хару, что лежит на кровати, закинув ногу на подушку. Длинную, гладкую и сексуальную ногу. Не такую, как у Кэссиди. В этом то и проблема.       Джесси таскает с собой флягу с абсентом повсюду и слишком много думает. Думает о том, какого черта он творит. Пастырь знает, что Кэссу плохо. Больно, грустно и одиноко. Что сейчас он, заплаканный и заблеванный, лежит на полу уборной.       Джесси побежит за ним на край блядского света, если потребуется. Но он и не подумает тому помочь. Потому что Джесси мудак. Чертов урод и ему наплевать. Кастер Прэнсиса до дрожи в коленях хочет спасти прогнать. Думать так — проще. А еще — это правда.       Кастера мальчики не интересуют, просто Кэсси слишком похож на бабу. Даже сраным именем. Пидор ебаный. Говори себе это почаще, может, поверишь.       Джесси бы закричал и не затыкался очень долго, чтобы заткнуть свои мысли, которые обрели собственный голос и независимое мнение в голове. Вот только Тюлип спит. Вот только у, подыхающего на полу сортира, Кэсса очень хороший слух и быстрые ноги. Почует, прибежит сюда и увидит Джесси таким. Этого нахуй только и не хватало.       Он говорит, выглядит, ходит и даже дышит уверенно. Верно, поэтому все вокруг и считают, что он в норме. Но это не так. А самое паршивое — этого не замечает Кэсс. Джесси не говорит о чувствах. Он не хочет показаться жалким и неуместным.       Джесси и без того знает, что он не в порядке. Глупо отрицать такое. Поэтому и стоит перед стареньким окном, смотрит на одинокие машины, что едут по ночной трассе и курит. С места не двинется. Даже если Кэсс будет подыхать. Даже если уже. Кастеру вставляет это чувство. Пробирает похлеще самого заборного алкоголя.       И пастырь крепко целует Тюлип, когда на горизонте маячит Кэссиди. Трогает ее колени, шею, запястья. И не только ее. Он, наверное, и к побитой шавке пристанет, если рядом больше никого не окажется. Кастер невзначай задевает друга. Плечом, коленом, шершавыми пальцами. Садится всегда непозволительно близко, вглядывается в глаза и начинает заливать о том, как сильно ему повезло с Тюльпан.       Он готов буквально на все, чтобы увидеть в ясных голубых глазах пленку острой боли. Боли, которую он и только он имеет право причинять. А реши кто, что имеет на это право, он смельчаку все пальцы переломает и, перекрестив напоследок, пулю промеж глаз пустит. Потому что все это создает напряжение в штанах. Потому что это чертовски приятно. Потому что он может. И потому что ты ебаный псих, Кастер.       Джесси будет смотреть, как Прэнсис горит и даже не подумает того потушить. Но он отправится за сукиным сыном в ад, в самое пекло. Вытащит из преисподней, отмоет и хорошенько трахнет. Потому что он не позволит себе его потерять. Джесси беспрецедентно считает Прэнсиса никчемной шавкой и своей собственностью. Вещью, ради сохранения которой он и пальцем не шевельнет. Кастер себе их отрежет, если потребуется.