Обрывки историй

Лишь когда закрывается дверь, они, наконец, переводят дух. —А как же субординация, фонарь Круз? — с широкой улыбкой Хэл Джордан падает на узкую койку. — Что за неуважение к старшим по званию? — Училась у лучших. Плюхнувшись рядом неуклюже, Джессика ехидничает, старательно разглядывает свои ногти без привычных уже перчаток и изо всех сил делает вид словно бы ничего особого не произошло. На краю Тенебрийского доминиона под чужим и странным небом трех солнц они с Хэлом, спрятав зеленые кольца под местной одеждой, болтаются в поисках истоков очередного уродливого межгалактического культа, возвращаясь в этот странный круглый дом на окраине чтоб перевести дух да по очереди поспать. Это был бар, полный космических отбросов всех мастей и рас, где надо было ненадолго спрятать лица, и как в глупом кино про шпионов, которые так любит ее сестра Сара, она влепила ему поцелуй в первый и, наверное, последний раз. Невыносимо тупой штамп. Серьезно, Джесс? Вот серьезно, да?! Так же глупо как было влюбиться в Хэла Джордана до хищных бабочек в животе. Бабочки в животе — звучит мило, ха? У бабочек ее невзаимной любви острые, острые зубки, они больно грызут изнутри, хоть на время позволяя забыть о намертво въевшейся на подкорку страхе и колючей, болезненной череде панических атак, от которых Джесс изнутри гниет с тех пор как друзей убили на ее глазах, разделив жизнь на до и после. Есть же чудесный и заботливый Саймон, напарник и друг, и улыбчивый, добрый Кайл, и суровый Джон Стюарт, и, прости господи, Гай, и, конечно же, Флэш, и даже ее разговорчивый симпатичный сосед из Портленда. С кем-то из них у нее и впрямь что-то могло бы случиться — может, проблема именно в этом. Ей совсем не нужно, чтоб что-то случилось. Поэтому, черт возьми, героический, потрясающий, лучший из всех Хэл. Невозможный, бесстрашный Хэл Джордан, рядом с которым наглухо затыкается даже ее тревожный, мучительный внутренний голос, и кажется что с зеленым кольцом на пальце у нее выйдет хоть горы свернуть. Конечно же только кажется, Джессика ведь не дура совсем — но вот только чувствует она именно так. Рядом с Хэлом Джорданом она тоже чувствует себя храброй — и по правде ей нравится такой быть. У Хэла взгляд веселый, ещё удивленный, самую малость шальной. — Ну ты отчаянная, — со смехом запускает он руку в свои темно-русые волосы, они мягкие, очень мягкие, и теперь у нее не выходит не думать об этом. И о поцелуях. Вкус его губ еще обжигает рот, вынуждая чертовых бабочек в животе бесноваться с новой силой. Снаружи лениво просыпается песчаная буря. — Еще скажи что тебе не понравилось, космический Казанова, — ворчит Джессика, скрывая смущение. Хэл дурашливо ухмыляется, в карих глазах блестят веселые искорки. — За бытность Фонарем приходилось целовать и куда более специфичные формы жизни, Джесс. — Ах ты… — задохнувшись, Джессика яростно колотит его валиком, на этой планете предлагаемым вместо подушки, пока героический Зеленый Фонарь прикрывает голову руками и жалобно просит пощады. Это просто шутливая возня двух задолбавшихся от долгой усталости людей, и когда Джессика, наконец, остывает, улыбка его вдруг становится мягкой. — Расслабься, фонарь Круз, — теплые пальцы шутливо растрепывают ей волосы, тяжестью ложатся на макушку. — Ничего не случилось особенного… Было круто. Это даже странно, что тот, кто может быть таким опасным и грозным иногда, бывает таким мягким. И Джесс знает эти штуки и столько раз видела как он так смотрит на женщин, улыбается им, говорит, просто дышит; иногда это даже не нарочно выходит, черт возьми. Это ничего не значит, совсем ничего. Но рядом с Хэлом она какого-то черта чувствует себя храброй и такой же шальной, проклятые бабочки впиваются острыми зубками в ее грудь и живот изнутри, чтоб отвлечься она наклоняется и просто целует его еще раз. Хэл не сопротивляется — от неожиданности, должно быть — поэтому она наслаждается каждым моментом, целует его так как, наверное, уже забыла что умеет целовать с тех пор как заперлась в клетке четырех стен и собственных страхов. Тепло и твердость губ, немного колючей щетины на щеке, приятно царапнувшей ее пальцы, любопытная ласка языка, уверенно и привычно скользнувшего в ее приоткрытый рот. Ладони Хэла без нажима ложатся на ее поясницу, ее сердце обрывается и с грохотом падает вниз, на растерзание чертовым бабочкам. Ничего же не случилось. Особенного. Ничего. За исключением того что это Хэл, черт его возьми, Джордан, это ее второй настоящий поцелуй со времен трех лет заключения в своей же квартире после смерти ее друзей, и она выбирается из местных мешковатых тряпок. Уже не психованная, сломанная соломинка, не то что бы героиня и уж точно не роковая — влюбленная по уши, ей бы по правде носить не зеленое, а розовое кольцо, но вышло так, что уж теперь. Во рту хрустит красный песок, за круглыми стенами тягуче завывает и вьется пустыня чужих планет с тремя солнцами в чужом небе. — Просто немного расслабиться, — небрежно дергает Джесс плечом — бабочки разрывают нутро острыми зубками, голова идет кругом от собственной смелости. — Разве мы не заслужили? Внезапно Хэл издает какой-то тихий, сдавленный звук. Опустив глаза, она натыкается взглядом на собственные трусики — удобные, хлопковые и в мордочках ушастого Микки Мауса. Ну да, когда ее выдернули с Земли, в планах был сон. Не секс с мужчиной, в которого она по уши влюблена. Минутная уверенность Джессики падает в ноль и в минуса. Разреветься хочется от досады и убежать в песчаную бурю под чужим небом трех солнц, но тепло ладоней на спине не дает. Хэл тихо, чуть хрипловато смеется и гладит ее напряженную спину. — Что может быть горячее старины Микки? Джессике вдруг становится тепло и смешно. Отступает даже привычная липко-ледяная тревожность. Они избавляются от остатков одежды легко и так привычно, словно бы уже делали это сотню раз. Глядя на нее снизу вверх, Хэл улыбается, легко переплетая пальцы с ее нервными, холодными пальцами, и завтра с его новыми страхами кажется Джесс безгранично далеким. Снизу вверх Хэл глядит на нее тепло и мягко, руки скользят по ее спине от дурацких трусиков с чертовыми мышами — спасибо что не летучими, вот был бы смех — до кромки удобного спортивного лифа. То ли ласка, то ли нечто успокаивающее… У него мягкие волосы — она почти грубо запускает пальцы без приглашения, Хэл прикрывает глаза, не говоря нет, улыбается уголком обветренного рта в поцелуй, песчаные бабочки внутри осыпаются и оживают вновь, все, что ей хочется — помнить потом его голос, когда он будет стонать под ней. Это потребность, странная, жгучая потребность, в которой она не хочет себе отказать. Руки, жесткие, осторожные, сжимают ее бедра крепче, неразборчиво Хэл бормочет что она горячая, сладкая, тесная — еще бы если это первый раз с тех пор как страх запер ее в четырех безопасных стенах, а кольцо принудило из них выйти на свет. У Джесс противозачаточный имплант — на случай, если кто-то вдруг кто-то будет достаточно сильным чтоб изнасиловать ее в космосе или по дороге из супермаркета домой, Джесс как параноик обсессивно все самое худшее хочет держать под контролем, стелит соломы где только можно себе и другим. Сегодня уверенно шагает в обрыв — потому что Хэл Джордан, потому что ей чудится что поймает. Чушь, но какая разница если от этого спокойствие разливается по ее перемерзших от вечного страха венам. Плотно сжимая губы, Джесс рывками двигается на нем вверх и вниз, не жмурится — потому что смешливые морщинки у глаз, и линия загара там, где ворот костюма, и еще от гражданского на предплечьях, и трещинки на иссушенных пустыней, влажных от ее поцелуев губах, и темная дорожка волос к низу живота. Если честно, немного плевать на собственный оргазм даже — кому вообще нужен партнер для оргазма, если маленькая игрушка справляется за пару минут; с игрушкой не надо знакомиться, не надо впускать ее в дом, подпускать ее ближе. Ей просто хочется видеть его лицо, чтоб потом воспоминать. Каждый раз умирать в своих хищных зубастых бабочках немножко и хорошо. Она двигает бедрами быстрее, пока мышцы не начинают гореть. Глаза Хэла раскрываются шире, туманятся. — Джесс, — голос шершавый и пересохший как песок, мышцы твердого живота напрягаются булыжниковым рельефом. — Джесс, погоди. Ох, Джесс… Руками он сильнее сжимает ее талию, но в этом нет попытки грубо перехватить штурвал. Это так называется? Черт, она бессовестно залипает на предплечьях, на выступающих венах и узлах мышц, на темных, коротких волосках и светлой коже, и у запястья глубокий шрам… Мокрый, грязный звук, с которым его член выскальзывает из нее, когда Хэл рывком приподнимает ее над собой, напоминает про стыд, про тревожность — про реальность с изнанки этого странного круглого дома, этого чужого мирка с тремя солнцами в небе… Прежде чем Джессика успевает возразить, он ловко сдвигается ниже, его лицо теперь прямо между ее бедер, инстинктивно она дергается, пытается подняться — обмякает, когда язык умело проходится по чувствительной, разгоряченной плоти. Ох черт! Щетина на его щеке колет внутреннюю сторону бедра, пальцы Джесс безвольно скользят по гладкой стене — удержаться не за что, она, кажется, падает, вообще может ей приподняться надо? Она упирается крепче коленями в жесткий матрас, цепляется за боль от тлеющих внутри злых, острозубых бабочек, потому что это не любовь, никакая не любовь — помнишь ведь, Джесс? Его ладони ложатся на ее дрожащие от удовольствия бедра, прижимая ближе, огненный шторм внутри выжигает все, пепел вырывается из ее горла громким, вибрирующим всхлипом… В полусумраке афтершоков она жадно запоминает улыбку на губах Хэла, когда он мягко целует ее живот. И больше ничего — потому что дальше всего уже слишком много. Много после в недостатке воды они кое-как приводят друг друга в порядок и устраиваются на сбитой, влажной от пота постели. Песчаная буря за стенами в самом разгаре, Джессика чувствует себя расслабленной, сытой и мягкой. У нее нет сил даже на тревожность сейчас. Секс чертовски выматывает — она успела забыть. — Черт, Джесс, — зевает Хэл, пытаясь держать тяжелые веки открытыми. — Твоя правда, немного расслабиться было в тему. Джесс, я… — сквозь усталость он с трудом хмурит брови, залегает глубокая, усталая морщинка. — Мы… Ему явно дочерта неловко. И не хочется тонуть в оправданиях. Проклятые бабочки вновь оживают в ее животе, острые зубки противно впиваются в душу. — Ох, да брось, — шлепает Джессика его по плечу, посмеиваясь. — Было круто, мы были осторожны, и если только ты не притащил какой-нибудь космический триппер из глубин галактики… Сонное лицо Хэла приобретает мальчишески обиженный вид. — Да ну тебя, Джесс! — Знаю, что нет. Я уже кольцом тебя просканировала. Он закатывает глаза. Ей хочется показать язык. В конце концов, он не супер крутой Зеленый Фонарь сейчас, а обычный мужчина, сонный, теплый, взлохмаченный, немного забавный. Без маски трепетать как-то не получается. Она успеет потрепетать потом. А сейчас ее немного разрывает внутри от обилия бабочек и много болит, но это — то, что она может держать под контролем и чему не позволит вырваться. Никогда — в конце концов, цвет ее кольца не розовый, а зеленый. — Моя репутация вообще несколько преувеличена, — наконец, бормочет Хэл, роняя тяжелую голову на жесткий валик подушки, и выключается как лампочка, и вскоре уже прижимается лбом к ее плечу. Слишком невероятный и невозможный — может именно в этом львиная доля его притягательности. Понемногу дыхание на ее коже становится медленным и спокойным, пусть поспит, а потом они поменяются. Может, даже сделают это еще разок, прежде чем все останется на этой планете на краю Тенебрийского доминиона. Запрокинув голову, Джессика долго смотрит в странный потолок круглой комнатки, над которым кружат по замысловатым орбитам три невидимых солнца этого мира, где они случайные гости, и красный песок шелестит снаружи, напоминая о крыльях множества бабочек, пожирающих ее изнутри. Сердце еще словно бы умирает, колотится так словно вот-вот разорвется. Она правда как будто бы умирает чуть-чуть, когда думает что сама поцеловала его в первый же и последний раз. Для тревожащих воспоминаний с Земли, для панических атак среди бабочек места здесь уже не осталось. Хорошо. Больно, спокойно и хорошо. Мокрые, горячие дорожки на щеках возникают ей самой не понятно откуда — черт возьми, ведь она не несчастна, нет. Ей сейчас не тревожно. И наверное, Джессика Круз бы могла никогда не влюбляться в Хэла Джордана — нет, правда, зачем бы ей это, если теперь в ней как будто два смертельных вируса устроили войну не на жизнь. Но чем каждый день почуть-чуть умирать от перманентного страха, пожалуй… Лучше уж от любви.