Обрывки историй

Когда растрепанная, в домашнем халате Артемида выходит в кухню, Дик возится у плиты — немудреный завтрак уже почти готов — кофе, тосты, яичница на плите. Крадучись, она обнимает его со спины, с наслаждением прижимаясь лицом между лопаток.  — Утра. — Утра, — теплая, жесткая ладонь сжимает ее ладонь с поблекшей, но так до конца и не истаявшей после смерти Уолли меткой. Это не первое утро, но как в первый раз они просто стоят, прижимаясь к друг другу, пока яичница на сковородке уже начинает потрескивать. Пахнет горелым. И только тогда машинально Дик хватается за сковороду голой рукой, до волдырей обжигая мозолистую, уже неровную кожу ладони. Там, где была метка — глубокий, застарелый ожог в рубцах.  — Так вот, наверное, свою метку и испортил, — ворча, Артемида заставляет его сунуть руку под холодную воду, долго копается в аптечке в поисках мази и бинтов. — Непутевый. — Ага, — беззаботно и солнечно улыбается ей Дик. — Непутевый и есть. Прикусив губу, она поднимает лицо от здоровенного короба с лекарствами. — Неужели ничего нельзя сделать? Ну серьезно, есть же какая-нибудь бэттехнология или… С беззвучным вздохом он разводит руками. Раз за разом ответ одинаков: нет, нельзя, ничего не поделать, но разве он хоть пытался по-настоящему? Каждый раз, когда Артемида спрашивает об испорченной метке, он вдохновенно сочиняет истории — разные, откровенно придуманные, обычно смешные и глупые. Ускользает от правды, и она в упор не может вспомнить ни какой его метка была, ни когда повредилась так, что ни один сканер не может теперь распознать. Это несправедливо, чертовски несправедливо что среди всех именно он так глупо утратил шанс найти родственную душу даже с помощью самых обширных баз данных по миру. Это Артемиде с Уолли повезло оказаться нос к носу. И не повезло — потом. Они с Уолли были одними из первых, кто нашел друг друга, когда заклятие родственных душ Цирцеи упало на Землю да так и осталось не снятым. Кому радость, а кому как ей горе — потерять соулмейта врагу не пожелаешь, и не поможет ни время, ни терапия, ни группы поддержки… Иногда она думает, что это Дик тогда просто спас ее — встряхнул, расшевелил, показал что даже со смертью родственных душ жизнь еще не закончена. Впрочем, он говорит, что тогда они оба друг друга спасли. — Даже шанса себе не даешь, — твердит Артемида упрямо, ощущая что подписывает сама себе приговор — один черт не может иначе. — Сам не знаешь от чего отказываешься! — Взгляни на Кона и М’ганн. Они и без всяких меток вполне счастливые… — М’ганн сама по себе телепатка, — парирует Артемида, собирая на стол тосты с солнечно-абрикосовым джемом и свежесваренный кофе. — И марсианка. Коннер — клон, у них все по-особенному. А я… Я никогда не буду знать о чем ты думаешь. Никогда. — И хорошо, потому что тебе чертовски идет этот халатик, а мои мысли сейчас чертовски грязные. Как обычно он сводит все в шутку, и она чуть-чуть ругается, а потом целует его, забывая хоть ненадолго о тревоге, о заклятиях и близости родственных душ. Думалось ведь — без Уолли ей уже никогда не почувствовать себя такой счастливой, а вот поди ты… Счастливая снова — пусть и иначе, не сразу. Но кто сказал, что то, с Уолли, было настоящее, а это — нет, где эталон и мерило, и ведь жили же как-то прежде без меток… Или она упрямо пытается себя и свой эгоизм оправдать? — Однажды ты поймёшь сколько времени потерял…. — В мире миллионы людей. Как, по-твоему, я найду соулмейта без метки? Тут даже Бэтмен не справился бы, так что… — Дик намазывает тост золотистым джемом с такой сосредоточенностью, словно важнее сейчас ничего нет. — Пусть все идет как идет. Подлить тебе кофе? — Ты слушаешь меня или нет, Ричард Грейсон?! — ругнувшись, Артемида встряхивает его за плечи. — Обещай что из-за меня не откажешься, не перестанешь искать. Отвлекшись, наконец, от завтрака, он смотрит на нее очень внимательно. У нее в груди становится тепло от того, каким мирным и безмятежным он выглядит сейчас — после всего, через что уже довелось им пройти и еще доведется. — Сначала скажи, что любишь меня. — Конечно, люблю! — ненадолго прижимается Артемида лбом к его лбу, словно без всяких меток поделиться пытаясь, объяснить ему все, вместо того чтоб просто чувствовать, просто знать на двоих. Именно потому что она любит Дика так сильно, этой любви ей всегда кажется недостаточно. Говорят, у соулмейтов идеальная генетическая совместимость. Или может, эмоциональная; теории все еще разнятся, и общего ответа на всех так пока что и нет. Лучшее что может случиться, любовь с первого взгляда и до последнего вздоха, счастье по умолчанию — скажите об этом доктору Квинзель, теперь чокнутой пациентке Аркхэма Харли Куин. Даже такой отвратительной хтони как Джокер нашелся свой соулмейт, и кто теперь скажет что они не подходят друг другу до идеальности? Но если называть это счастьем… Может, Дик прав? Может, к черту вообще все это? Какое-то время он молчит, разливая по чашкам остатки кофе. — Обещаю, — кивает он вдруг, и потом совершенно спокойно ей улыбается. — А пока что давай лучше завтракать, хорошо? Их счастье никем и ничем не подаренное — из обломков собранное, выстраданное, вылепленное по крупицам, и с каким-то глупым самой себе и целому миру вызовом Артемида глотком допивает остывший кофе, чтоб привычно уже устроиться у него на коленях. Их счастье простое, живое и теплое — как солнечный свет через тонкие занавески, как абрикосовый джем к завтраку или мгновения мира, после стольких пройденных плечом к плечу битв. Нет нужды искать ему эталонов, проверяя на правильность. И, черт возьми, если это не любовь — что такое эта ваша любовь вообще? *************** — Это все из-за гребаной метки, — рычит Джейсон, когда они с Затанной в очередной раз ссорятся. Та лишь невозмутимо пожимает плечами. — Знаешь сколько людей спокойно живут без всяких соулмейтов и счастливы, Джей? Ненадолго он затыкается — крыть тут нечем. Ее правда, для иных метки не сделали ничего лучше. Вот к примеру, Рой: у них с клоном соулмейт одна на двоих, и пусть это чертова сука Чешир, пусть она сожрала Уиллу Харперу сердце, правда оставив чудесную девчушку Лиан в обмен, Рой все не может смириться с тем, что ему ничего не осталось. Для соулмейтов секс оставляет на сердце нечто большее чем линии метки. Это как… вечное притяжение. Уже не избавиться, не унять, не забыться. Чешир и Уилл Харпер связаны прочней чем браком, надежней чем обещанием. Обдолбавшись, в очередной раз Рой упрямо твердит, что у него что-то отняли, трет линии метки так, словно те ладонь жгут. У самого Джейсона руки чистые — метки нет и не будет уже, она стерлась, изгладилась, то ли водами Лазаря, то ли посмертием смытая. Джейсон весело скалится, ёрничает и любит говорить что ему наплевать. Врет безбожно. Все же в мире где у любого есть, будет или хотя бы был кто-то родной, самый важный и близкий, паршиво так насовсем и остаться ничьим. Затанна не его соулмейт, ее маленькие ладони чисты — она вывела метку давным-давно, о чем говорит часто и с гордостью, хоть молчит о том, чем пожертвовала взамен. Так же легко однажды вновь вернет на кожу черные линии чьей-то чужой судьбы. Если захочет. Когда… — Думаешь, я не знаю что для тебя только замена на время? — ядовито бросает Джейсон. — Дешевый эрзац. Развлекаловка. С обычным своим упрямством и вызовом она вскидывает голову. — Не верю я в эту чушь о предназначении. Я Затанна Затара, повелительница магии… — А я Джейсон, мать его, Питер Тодд. И что теперь? — Для меня нет и не будет другой судьбы, кроме той, которую я выбираю! — ее голубые глаза вспыхивают опасно, тревожно, она вскидывает руку, обрывая его попытку продолжить этот бессмысленный спор. — Только попробуй сейчас сказать, что мои чувства фальшивка просто потому что у нас нет одинаковых меток. Только посмей, Джейсон. Это уже серьезно, и Джейсон осекается, переводя дыхание с трудом.  — Я люблю тебя, идиот, — тонкие руки в бархатных перчатках сжимают его виски, вынуждая наклонить голову и смотреть ей в глаза. — Но, черт, как же это тяжело иногда. Так тяжело, как и объяснить ей словами насколько сильно болит внутри от мысли, что она однажды наиграется своим детским, затянувшимся бунтом против судьбы, примет предназначенность, покорится ей… И на маленькой светлой ладони вновь расцветут темные, тонкие линии чьей-то чужой метки. Поэтому Джейсон исступленно оставляет на смуглой коже ее шеи и плеч злые следы своих поцелуев, обновляя их прежде чем успевают пройти. Затанна же никогда их не сводит. Разбросанные вещи отмечают дорогу до спальни пунктиром. Иногда он действительно ненавидит себя за то что неидеальный, за то что не может быть ей подходящим, не может совпадать с ней как зубчики шестеренок безупречного механизма — так чтоб одним целым, одним дыханием с первого до последнего дня. Иногда, думая об этом, он просто с ума сходит, устраивает безобразные сцены, как будто ее любовь проверяя на прочность. Они ведь с Затанной совершенно разные, словно на скорую руку вместе слепленные — острые выступы и колючки стачиваются в ссорах мучительно медленно, провалы в душах друг друга они с трудом учатся заполнять. — Найдешь соулмейта — глядишь полегче будет. — иногда это впрямь звучит как дельный совет. Может, поэтому его голос почти не просаживается. — Это все из-за гребаных меток. — Потому что ты из-за них ведешь себя как кретин. После примирительного секса Затанна растрепанная, раскрасневшаяся, досадливо сдувает со лба мешающие прядки темных волос. Простая белая простыня, измятая, влажная, быстро вздрагивает над тем местом, где бьется ее упрямое, капризное, взбалмошное сердце. Он кладет ладонь поверх простыни, надеясь ощутить хоть тень того что, как говорят, доступно лишь настоящим соулмейтам. — Я не знаю, что ты по правде чувствуешь, — что-то тоскливое все же прорывается из груди наружу. — Никогда не узнаю. — Попробуй спросить. — она прижимает его руку своей, теплой и маленькой. Чистой — без намека на метку. Пока еще чистой. Сейчас. Джейсон вдруг просит: — Поцелуй меня, Зи. И от ее поцелуев кружится голова, забывается их не-предназначенность, и то злосчастное место на его ладони, с которого метка исчезла в посмертии, уже не болит. Какое-то время — а потом, быть может, все начнется по-новой. Ее сердце навсегда останется непостижимой загадкой, но однажды Джейсон все же привыкнет ему верить, так же как однажды она поверила, как увидела в нем то, чего тогда не видел он сам. И если это не любовь — не та, не самая идеальная и единственная в мире, другой им обоим, похоже, не надо. ************ Они сталкиваются в коридоре Зала Лиги Справедливости по дороге к зета-порталам — неспешно идут бок о бок, не касаясь друг друга даже плечом. На ходу Затанна улыбается легко и немного дежурно. Дик молча бросает на нее спокойный, чуть сочувственный взгляд. «Серьезно, ну кого ты хочешь провести, Зи?» Немного похоже на сонастройку, чем ближе тем проще они попадают друг с другом в резонанс. И это мягкое, спокойное чувство близости — как будто рука на плече или даже объятие, не касаясь. «Что на этот раз?» «Как всегда». Затанна старается мыслить короче, чтоб не открывать слишком многого, все же есть уголки, куда не хочется впускать ни души. Даже родственной. Ей не нужны для этого широко рекламируемые курсы по контролю мысленного пространства и не нужны практики. У нее своя школа. «И как ты его только терпишь?» «Эй, полегче!» Она бросает недовольный взгляд, в ее голове становится неуютно и взрывоопасно — едва заметно Дик морщится, потирает висок. “ Джейсон хороший человек, лучше многих». «Знаю» Не сбиваясь с шага, он улыбается коротко. Чертов манипулятор. Затанна глядит косо и даже с неким оттенком уважения. «Ах ты ж…» «А еще знаю — чем громче он рычит и бросается, тем сильнее болит, Зи. Когда-нибудь все срастется» «Когда Артемида перестанет пытаться сплавить тебя, надоеду?» «О да». Дик тихонько вздыхает. «Боюсь, она будет болтать об этом даже на выпускном наших внуков…» Угол его рта слегка кривится. «Но я не теряю надежды». Она чувствует как его спокойствие рябит и мутится у поверхности — есть и глубины, темные, холодные, но туда она предпочитает никогда не нырять, потому что слишком отчетливо знает что может найти и что ей не понравится это. Остается надеяться что он хотя бы не навредит себе сам. Затанна за него всегда беспокоится, правда. Потерять соулмейта — боль, с которой легко не ужиться, и конечно же она любит Дика… по своему. Странно. И когда он грустит — тяжесть на ее сердце становится тоже весомой. «Невыносимый романтик», — качает Затанна головой. — «В этом твоя проблема.» «Сказала девушка, которая терпит Красного Колпака уже третий год и не придушила его подушкой…» Она бросает озорной взгляд. «Кто сказал что я не пыталась…» Вдруг смеются оба, и это странный смех посреди полного молчания в коридоре, теплый и мягкий. Связь между ними прочнее чем тросы Бэтмена, невидима как ее заклятия-перевертыши и полна тепла даже больше чем во время их первых поцелуев, первых касаний, не слишком уверенных. Никогда не исчезнет, не сотрется даже безжалостным временем. Но понять — не значит принять для той, кто всему миру назло никогда не скрывала лица и имени, и того, кто всегда прячет себя за масками. Слишком разные в мелочах, понемногу ставшие непримиримыми в главном; с головой Дик принадлежит Бэт-семье, играет по чуждым ей правилам, и она никогда не вписалась бы в них, не потеряв себя. Тогда метку она и свела. Он свел свою после смерти Уолли. Утром теперь она просыпается с Джейсоном, он с Артемидой. Без ревности или зависти — чужое счастье теплым эхом всегда отражается в сердце, и только чувство вины иногда напоминает о себе угрызениями совести за ложь во спасение. Напоследок она ловит его за руку. «Мы когда-нибудь скажем им?..» «На предсмертном одре», — так же молча Дик качает головой, — «в окружении рыдающих детей и внуков». Легкое прощальное касание на кончиках пальцев — обжигает ладони, искрами пробегается по нервным окончаниям, отдаваясь где-то в животе, в груди, в голове болезненной жгучей тягой друг к другу. Затанна прерывисто вздыхает, ждет, пока дыхание снова станет ровным. Где-то в груди снова теплеет, успокаивается все — своя грусть, разбавленная совсем иным чувством, так похожим на нежность, чужим чувством, уже не так жжет нутро. Зета-трубы вот-вот раскидают их в разные стороны мира, но даже там они всегда есть друг у друга, собирают друг друга из кусочков, из обломков, без труда заполняют все новые и новые трещины. Рядом снова и снова становятся целыми чтоб и дальше быть чьим-то чужим счастьем. Чужой любовью — чем эта ничуть не менее искренней, не менее чистой.