Скажи «даттэбайо», и я скажу, кто ты

Заглянем же в дебри, в которых заблудится собеседник Итачи. (1) «О чем он вообще говорит?» Разум Итачи бултыхается вдалеке: он где-то там, на своей гениальной волне. И вовсе не обязательно, что эту волну оседлают другие. «Почему… брат?..» — давит из себя маленький Саске, шокированный смертью родителей. «Ради того, чтобы измерить свой сосуд», — не моргнув глазом, отвечает Итачи. На месте слова «сосуд» («utsuwa») Саске, скорее всего, слышит слово «способности». Потому что у «utsuwa» есть значение «способности». «…измерить способности?.. — удивляется Саске. — Только для этого?.. Только… для этого… ты всех убил… говоришь?» На самом же деле, понятие «utsuwa» куда более геморройное, чем мог представить себе семилетний ребенок. Оно также означает потенциал и границы/глубину/размах личности. Величина сосуда как бы символизирует величину разума и души: как много человек способен в себя вместить, на какие высоты он заберется и с каких высот оглядит мир. Так что клановая резня для Итачи — конечно, не испытание способностей. Это испытание размаха его личности: готов ли он переступить границы кровных уз во имя будущего всей деревни? «Я притворялся старшим братом твоей мечты… — безжалостно продолжает Итачи. — Для того, чтобы определить твой «сосуд». Тебе суждено стать тем, кто определит мой сосуд. Именно такой потенциал в тебе сокрыт. Ты меня недолюбливал, испытывал неприязнь — всё желал меня превзойти. Потому я и оставлю тебя в живых… Ради себя». Теперь представьте: весь этот ворох смыслов за смыслами вываливается на первоклассника, который только что потерял целый клан и который понятия не имеет ни о каких учишьих интригах… Надо сказать, что страдает не только маленький Саске. Досталось, к примеру, и бате: «…почему ты не пришел на собрание вчера вечером?» «…чтобы вознестись к высотам», — объясняет Итачи. «О чем ты?» — хмурится Фугаку, понятия не имея, какого рожна несет его сын. В общем, речь Итачи — газлайтинг как для других персонажей, так и для читателя. Он может выражаться метафорично, иносказательно, сбивать нас всех с толку — и, кажется, не то чтобы парится по этому поводу. (2) «Чё, Лермонтов, застрял в прошлом веке?» Уже поминалось, что лексикон шиноби накрошен из гопнических выражений и припорошен лиричной архаикой. Дерьмо соседствует с пафосом. Скорее всего, вы уже догадались, сколько в лексическом салате Итачи дерьма, сколько — пафоса. Итачи любит поэтичные вставки. Клан Учиха у него «воспет как сильнейший». Шисуи, по мнению Итачи, не просто умер, а «стер собственное существование». Их с Кабуто «одурманил и сделал своими игрушками мир шиноби». Сосуд у него тоже «теряет последнюю надежду». А вот подъездной ругани у Итачи я что-то не обнаружила даже с лупой. Если где встретите — звякните. Что у Итачи легко обнаруживается, так это налет старины. Это выражается грамматически. ☛ Суффикс «-i» у него превращается в древнеяпонский суффикс «-ki»:       - нормальный персонаж скажет «na mo nai shinobi» («шиноби, у которого нет даже имени») → Итачи сказал «na mo naki shinobi» («шиноби, у которого несть даже имени»)       - нормальный персонаж бы сказал «orokashii koto!» («как глупо!») → Итачи вам скажет «orokashiki koto!» («как скудоумно!») ☛ Вспомогательный глагол «-nai» Итачи может использовать в старенькой форме «-nu», поэтому…       - «kudaranai ichizoku» («жалкий клан») у него будет «kudaranu ichizoku» — «никчемным кланом»;       - кому нужно слово «shiranai» («не знать»), когда есть сочное «shiranu» («не ведать»). ☛ В принципе, из-за той же любви к устаревшим формам его «чтобы» иногда можно переводить как «дабы»: «Nochime wo meguru tatakai ga okinu you ni» — «Дабы не вспыхнула битва за оставшийся глаз». ☛ В норме Итачи, конечно, говорит «если». Однако что есть условные формы современной грамматики… «Ежели хочешь меня убить, держи злобу! Ненавидь!» …ежели надо выпендриться перед глупым маленьким братом. ☛ Выпендриваться перед глупым маленьким братом можно и с помощью повелительно-рекомендательной формы «глагол + ga ii», которая эпична и архаична настолько, что применяется в Библии — то есть в японском ее переводе: «Soshite minikuku ikinobiru ga ii…» — «И да влачи сколь угодно жалкое существование — лишь бы выжить…» «Sei ni shigamitsuku ga ii» — «Всеми перстами вцепись в жизнь». Короче, насладитесь переводом всей реплики: «Тебя, ничтожного… даже смысла нет убивать… несмышленый мой младший брат!.. Ежели хочешь меня убить, держи злобу! Ненавидь! И да влачи сколь угодно жалкое существование — лишь бы выжить… Убегай… Убегай… Всеми перстами вцепись в жизнь. И когда-нибудь, обретя глаза, подобные моим, приди и стань предо мной». Если речь Шикамару отдает душком уборщицы подольского РУВД, то Итачи в минуты пафоса смахивает на дарковую госпожу, отрешенно взирающую с трона в холодных небесных высотах, либо на пророка, выползшего из тьмы веков. Главное — не переборщить. Архаизмы и иже с ними — все-таки украшение, а не основной ингредиент лексического салата. (3) «..?» Нет, когда Итачи несет, то Итачи несет. Он на порыве может разлиться реками философских суждений, возвышенно заявить о заскорузлости мышления Яширо и закатить младшим товарищам лекцию об ошибках бурной молодости, но в целом (без триггера) Итачи не то чтобы много болтает. К примеру, на собраниях Акацуки он нередко выдавал лишь одну реплику: «…» С одной стороны, немногословность тормозит потоки философического газлайтинга, украшенного поэтизмами и архаикой. С другой — делает Итачи еще более загадочным, то есть еще более невыносимым. (4) «Хам или учтивый вассал?» Итачи вежливей многих шиноби. Но, как он сам говорил: «Не стоит судить человека по поверхностному впечатлению». Ежели вздумать, что он терпила какой пресмыкающийся, можно очень быстро обнаружить пресмыкающимся себя и еще отхватить кунаем в свой собственный герб. Разберемся, где начинается и кончается вежливость Итачи. - Клан - Итачи знает свое место. Когда в дом вламываются семпаи — Текка, Инаби и Яширо — и учиняют допрос, он отвечает учтиво: «В чем дело, господа? Зачем вы пожаловали?..» Семпаи совсем не учтиво ругают его за прогул собрания. Итачи держит марку: «Я вас понял. Впредь постараюсь быть более осмотрительным. Не могли бы вы оказать честь и… [покинуть помещение]?» Вместо того, чтобы оказать честь, семпаи упоминают погибшего Шисуи. Итачи хмурится, но все еще держит марку: «В последнее время мне с ним не доводилось встречаться, однако… очень жаль…» Семпаям не верится, что такой превосходный (и преданный клану) шиноби, как Шисуи, мог разувериться в Учиха и свести счеты с жизнью. Итачи хмурится. Но все еще держит марку: «Лучше воздержаться от того, чтоб судить человека по поверхностному впечатлению, мерить его своими убеждениями!» Семпаи требуют содействия Анбу в расследовании и угрожают: «Попытаешься замять дело — мы тебя сразу раскусим!» Итачи сжимает записку Шисуи. Спрашивает, не спрашивая: «Не хотите ли сказать прямо». И перестает держать марку: «Вздумали заподозрить меня?» Тут проходит разрыв. От вежливой речи, снабженной формами -mas/des: «Motto chokusetsuteki ni ittara dou des» // «Не хотите ли сказать прямо». Итачи спускается на уровень ниже — к речи простой: «Ore wo utagatteru tte wake ka?» // «Вздумали заподозрить меня?» Этот спуск — сигнал к бою. Именно в такт речевому разлому участники сцены активируют шаринган. Итачи уже называют «мелким засранцем». Итачи расшвыривает соклановцев и повторяет собственные слова: «Не стоит судить человека по поверхностному впечатлению, мерить его своими убеждениями», — но уже просторечно. И далее всех возвышенно поливает говном. Лишь после окрика Саске Итачи опомнился, упал на колени и вернулся к нормальному уровню вежливости: «Шисуи убил не я… Однако прошу прощения за множество грубых слов… Пожалуйста, извините меня». Итого: как Итачи орально (вербально) ведет себя в целом по клану? 1. Знает и применяет речевой этикет. 2. Но срыв может случиться и у него. 3. Скорее формален и следует правилам, чем реально уважает соклановцев. - Отец - Большинство шиноби-детей общаются с предками просто и неформально. Это нормально: мы тоже обращаемся к матушке с батюшкой на «ты», а не на «Вы». В случае Итачи, однако, все интереснее. Для начала, он зовет батюшку архаично-возвышенным «chichiue» — «великий отец», «Отче», как бы подчеркивая иерархичность их отношений. Фугаку — не столько «папаня», сколько «начальник». И в разговорах с этим «начальником» Итачи использует вежливые формы. Но не всегда. Зацените: «Насчет завтрашней миссии: я иду с тобой, — оповещает Фугаку. — Если в этой миссии преуспеешь, Итачи… твое зачисление в Анбу — практически дело решенное. Ты ведь понимаешь?..» «Не стоит Вам утруждаться! — возражает Итачи. Как видим, очень даже учтиво. — Есть кое-что поважнее…» И взглядом подбадривает младшего брата. «Отец… — скромно вступает Саске. — Завтра мое…» «Завтрашняя миссия, — не дослушав, перебивает Фугаку, — важна для всего клана Учиха!» Спустя неприятную паузу Итачи выдает: «А знаешь, я откажусь от завтрашней миссии!» …нежданный соскок с вежливой речи. Батя яростно возмущается. В ответ Итачи с легкой ухмылочкой поясняет: «Завтра отправлюсь в Академию на вступительную церемонию Саске! Ведь на вступительной церемонии должен присутствовать родственник: таков обычай», — все это сказано просторечно, без капли формальной вежливости. Но в следующей фразе вежливость возвращается: — «Должно быть, и извещение Вы получали… Отче». В ходе ночного разговора (скорее, ночного разноса), где Фугаку чуть не орет: «Что ты несешь? Сам ведь в курсе, какой завтра день! Знай свое место!..» Итачи отвечает опять просторечно — без вежливых форм: «Завтра я иду на миссию». «Какую миссию?!» — возмущенно вопрошает Фугаку. «Этого сказать [тебе] не могу… сверхсекретная миссия». Скупые ответы, отсутствие эмоциональной окраски, отказ от учтивости наводят категоричное впечатление. Тут Итачи говорит с отцом не как с родным батей и даже не как с главой клана, которому подчиняется, а, скорее, как с оппонентом. Оппонентом, от которого нужно наглухо закрыться. Иначе выглядит отказ от учтивости в сцене внезапного срыва на тройку семпаев. Итачи не смущает появление Фугаку — он простой речью отбрехивается от отца: «Ничего странного. Я выполняю свой долг… всего-навсего». …и продолжает методично унижать клан. Отсутствие вежливых форм тут — взрыв откровенности на фоне отчаяния, а Фугаку — оппонент, перед которым неожиданно приоткрылись. Окончательно открывается Итачи в сцене казни: «Вот, значит, как… — произносит Фугаку. — Ты встал на их сторону…» «Отец… мама… я…» — Итачи будто бы хочет объясниться. Он наконец-то зовет отца как нормальный человек: «tou-san», а не «chichiue». Маму — «kaa-san». «Итачи… напоследок пообещай… — просит Фугаку. — Позаботься о Саске!» «Конечно…» Итачи — просторечное «wakatteru…» Он впервые за долгое время говорит как нормальный ребенок. - Данзо - К сожалению, в манге общение Итачи и Данзо выглядит следующим образом: «Как бы ни стелил Третий, случись что, он выступит на защиту Конохи… таков человек. Ежели дойдет до того, даже Хирузен, невзирая на свое миролюбие, будет вынужден принять решительные меры как Хокаге», — говорит Данзо. Итачи молчит. «Настанет ли в результате война или нет, в момент переворота Учиха в любом случае обрекают себя на погибель… В том числе твоего младшего брата, который не ведает ни о чем, понимаешь?» — говорит Данзо. «…» — отвечает Итачи. «Итачи… Для тебя, верно, это тяжкая миссия… однако взамен я могу оставить твоего младшего брата — лишь его одного. Ты тоже заботишься о деревне… Примешь ли ты… эту миссию?» — говорит Данзо. «…» — отвечает Итачи. Вы поняли. Во всей манге зафиксирован лишь раз, когда Итачи что-то сказал Данзо словами через рот: «Sore wa odoshi ka» // «…это угроза?» Негусто — и просторечно, к тому же. Интуитивно ожидаешь, что в отношении Данзо Итачи бы все-таки использовал вежливые формы -mas/des. Чтобы не заниматься гаданием по одной фразе, обратимся к новелле «Истинная история Итачи», где отношения этих двоих раскрыты намного добротнее. Знакомство стартует с того, что к маленькому Итачи подходит смурной мужик и ни капли не подозрительно интересуется: «Ты Учиха Итачи?» Итачи молчит. «Все ясно…» — говорит мужик. Итачи молчит. «У тебя злые черты», — говорит мужик. «Злые?» — не понимает Итачи. «Черты, влекущие хаос. Эти морщины, — поясняет мужик. — Твою жизнь будет вечно преследовать хаос». Вместо того, чтобы защищать деревню из тьмы, Данзо мог бы вести курс пикапа. Чтоб закрепить впечатление, он смотрит на семилетнюю жертву харассмента и добавляет: «Хочу задать один вопрос гению, каких Академия не видала со времен основания». Итачи молчит. «На терпящем крушение судне плывут десять сотоварищей. Один из них заразился тяжелой болезнью. Если дозволить ему жить, оставшиеся девять также заразятся и умрут. Какое решение ты вынесешь, будучи капитаном судна?» — спрашивает Данзо. Размышляя, с чего бы задавать такие вопросы незнакомому ребенку, Итачи отвечает: «Заразившийся человек умрет в любом случае. Лидер должен в первую очередь думать о спасении оставшихся девятерых. Я выбираю убить одного человека и спасти девять». Здесь у него речь смешанная. Первое и третье предложения просторечны, второе включает связку «des» — он относительно вежлив, но без особого пиетета, с оттенком суховатой формальности. Чтоб было проще понять: происходи всё на российских просторах, какой-нибудь хамский пацан сказал бы смурному незнакомому мужику: «Отъебись, Даня». Итачи же сказал что-то между «Даниил, отъебитесь» и «Даниил, отъебись». К моменту вступления в ряды Анбу Итачи переходит на полновесную вежливую речь в общении с Данзо. Теперь его ответы стали звучать как «Отъебитесь, Даниил Александрович». «Такими темпами клан Учиха придет к погибели. Для того, чтобы это предотвратить, нужна твоя помощь», — говорит Данзо. «То есть вы приказываете мне предать клан?» — уточняет Итачи. Стоит отметить, что и в новелле в его ответах преобладают «…» и короткие «hai» — «да», «есть». В лучшем случае — «вас понял». Что Итачи совершенно не понял, так это убийство Шисуи. «Почему ты убил Шисуи?» — отбросив учтивость, говорит он. «Все-таки ты знал», — заключает Данзо. «Шисуи ради деревни пытался остановить мятеж клана. И в этот самый момент был убит вашими руками». «Вашими» — это не в смысле «вашими, Даниил Александрович, руками». Это в смысле «твоими, Даня, руками и руками твоего подхалима Сухарика (то есть Сугару)». Тут он не просто забил на вежливые формы, но еще и обращается к Данзо «omae» — фамильярным «ты». «Его действия были помехой для моих планов по предотвращению мятежа. Однако мы говорим о «Мерцающем Шисуи». Если бы я — не будучи даже его начальником — попытался что-то ему приказать, он, вероятно, бы не послушал», — выдает Данзо. «И потому ты его убил, говоришь?» — охреневает Итачи. Дальнейшая катсцена красноречива настолько, что лучше посмотреть ее целиком. «В глазах Итачи мелькает жажда убийства. В момент он сжал кунай в правой руке и вонзил в горло Данзо. На пути встает белая тигриная маска. Кунай Итачи пробил ладонь Сугару. Через плечо верного подчиненного Данзо заговаривает с Итачи: — Разве ты еще не уразумел? — Заткнись… — Каким образом защищаются мир и спокойствие в деревне? И каковы люди, которые занимаются этим? — Я сказал тебе заткнуться — не слышал?!» С тех пор Данзо не услышал от Итачи ни единого слова в вежливой форме. Расстались они на еще более хамских тонах: Итачи пролез к Данзо в облике подчиненного и пригрозил: «Посмеешь тронуть Саске — тебе конец. Вырежи себе это на печени». Если по-русски — заруби себе на носу. Даня. - Старшие односельчане - Как Итачи разговаривал с остальными односельчанами? В частности, взрослыми. «Давно с вами не виделись, — приветствует подозрительное существо в шляпе и плаще в облаках. — Асума-сан… Куренай-сан…» Асума не выказывает подобной приветливости: «Итачи-и… да у тебя кишка не тонка: совершив такое, вновь заявиться в деревню». «Асума-сан… Куренай-сан, — просит Итачи. — Пожалуйста, не стойте у меня на пути… у меня нет намерения убивать вас». Что мы на этом этапе можем увидеть? Наш герой… ✓ использует вежливую речь с формами -mas/des — можно сказать, обращается на «вы»; ✓ использует вежливый постфикс «-сан»; ✓ обращается к Асуме с Куренай относительно вежливым местоимением «anata». Когда начинается битва, однако, Итачи переходит к простой речи: «Таким гендзюцу ты меня не проймешь», — говорит он Куренай. С приходом Какаши оральные (речевые) качели раскачиваются еще интенсивней. То он вежливо лепит связку -des: «Sagashimono wo mitsuke ni kita dake des…» // «Мы лишь пришли за искомым…» То просто бросает: «В отличие от Кисаме, я [тут с тобой] время тратить не буду». То вновь уважительно: «Как от вас ожидалось, Какаши-сан. Вы достаточно проницательны… — спину Какаши пронзает кунай. — …не так ли?» То обратно спускается к простой речи: «Более или менее ты способен противостоять моему «Мангекё Шарингану». Однако зрительную технику этого особого шарингана, гэндзюцу «Цукуёми», тебе не разбить…» По какой логике эти качели качаются? Можно предположить, что соскоки с вежливой речи на простую и обратно здесь связаны не столько со сменой отношения Итачи к своим собеседникам (как это было в случае с Фугаку и Данзо), сколько с уровнем экшен-напряжения: диалоги со старшими сотоварищами Итачи ведет достаточно учтиво, но в ходе битвы бывает некогда играть в вежливость. Вероятно, в бою он большей частью предпочитает сокращать речь до смысла, откидывая лишние конструкции (есть также шальное предположение, что Кишимото как-то должен был умещать слова в разговорные баблы, и всякие «-mas» не всегда пролезали). Так или иначе, даже переходя на простую речь, Итачи обращался к означенным товарищам совсем не фамильярным «ты»/«вы» — «anata» — и не забывал добавлять «-сан» к именам. - Младшие - Как любой нормальный японец, перед младшими Итачи бисер особенно не расшвыривал. С Саске, Наруто, Кабуто он общался просто и фамильярно: ✓ без вежливых форм -mas/des; ✓ простым «ты» — «omae». При этом есть пара нюансов. В отношении Наруто Итачи использовал постфикс «-кун». Не в смысле «ах, Наруто-ку-у-у-ун! ♥», а в смысле «это ребенок, к которому я демонстрирую нечто вроде детсадовского формализма». Можно сказать, звал его «Николай», а не «Коля». Когда нужно было унизить мелкого Саске, Итачи обратился к нему через совсем уж враждебное «ты» — «kisama» (что-то вроде «ты, Сеня, мразь»). Но то было притворство с целью стимулировать ненависть. В норме Итачи все-таки использовал «omae». - Акацуки - Если к Асуме, Куренай, Какаши и Джирайе Итачи демонстрировал формальное уважение, то «Мадара» (он же Обито) подобной чести не удостоился. 　 Итачи к нему обращается: ✓ без вежливых форм -mas/des; ✓ средне-вежливым «ты» — «anta», которое уважительнее, чем «omae», и небрежнее, чем «anata». Приблизительно так юные шпаноби говорят с теми, кого признают взрослыми. Однако Итачи, как мы выяснили, далек от шпанобского этикета. С чего б опускать уровень вежливости? «Мадара» — пускай старший, но не товарищ. Он враг. «У меня есть условие… — предупреждает Итачи. — Я помогу с местью клану Учиха… Взамен же не вздумай трогать деревню. И еще… Учиху Саске». Отношения сдерживаемой враждебности проявляются и в эпитетах, которыми эти двое за спиной наградили друг друга. Обито назвал Итачи «бельмом на глазу», Итачи нарек его «makeinu» — «проигравшей собакой». Короче, «сутулым псом». С остальными членами «Акацуки» Итачи общался как шиноби общается с шиноби или с маленькими шиноби. То же просторечие + фамильярное «omae». Но даже тут он не коверкает слова в «пацанячьем» диалекте — сравните: «Не надо смареть на меня свысока… на искусство!.. — надрывается Дейдара. — Мое искусство возвышенней всех искусств! У-гум!» «Если я выиграю, то забираю тебя в «Акацуки», — ровно отвечает Итачи. (5) «Человек или киборг?» Мы видели, как Итачи философски бомбил, зловеще молчал, отстраненно вещал, иногда с уважением, иногда — подчеркнуто без, и время от времени крыл это все поэтичной пургой, словно веточкой базилика. Просочится ли посреди зловещей тишины, философского бомбежа и непоколебимого служения высшей цели простой человеческий человек вроде нас? Мы знаем, что просочится — и не только от злости, сквозь трещины травм. Простой человеческий человек просачивался, например, на крылечке под оранжевым небом: «Я тебе неприятен?» — спрашивает Итачи. Маленький Саске впадает в шок. «Betsu ni ii sa…», — говорит Итачи. Его реплику венчает частица «sa». Она уютная: привносит оттенок теплой нежности, выражает желание подбодрить и расслабить собеседника. Буквально ее переводить тяжело, но можно попробовать передать, например, через описание тона голоса: «— Ладно тебе… — тепло говорит ему Итачи». В том разговоре он не раз ее вбрасывает: «Yuushuu tte no mo kangaemono sa». // «Быть лучшим — тоже перспектива сомнительная». «Omae no koeru beki kabe toshite ore wa omae totomo ni aritsudzukeru sa». // «Я буду и дальше стеной для тебя, которую нужно преодолеть». По соседству с «sa» идет «na» — разговорная частица, призывающая внимание; по сути — стремление достичь понимания собеседника (как «ne» в «datteba ne»): «Shinobi tte no wa hito ni nikumare ikiteku no ga doori tte mon da kara na». // «Послушай, ведь жить в человеческой ненависти — в порядке вещей для шиноби». «Tatoe nikumareyou to mo na…» // «Пускай, Саске, ты даже возненавидишь меня…» Вкупе с легкими неформальными сокращениями («человек, существо»: «mono» → «mon») и ну совсем неформальным «aniki» («старший бро») получаем очень живую сцену: «— Я тебе неприятен?» — спрашивает Итачи. Саске впадает в шок. — Ладно тебе… — тепло говорит ему Итачи. — Послушай, ведь жить в человеческой ненависти — в порядке вещей для шиноби. — Не… не нужно так… — смущается маленький Саске. Тихонько усмехнувшись, Итачи доверительно делится: — Быть лучшим — тоже перспектива сомнительная. Сила и в одиночестве оставляет, и ввергает в высокомерие. Даже если поначалу ее жаждешь и требуешь. Вот только… Саске удивленно глядит на него. — …мы с тобой — братья, каких больше нет. Я буду и дальше стеной для тебя, которую нужно преодолеть, — с нежностью говорит Итачи. — Пускай, Саске, ты даже возненавидишь меня… Это и значит быть старшим бро». Близость резни сушит речь юного Итачи, как мышцы стройнеющей фитоняшки. За ненужностью отпадают частицы, выражающие нежность или попытки достучаться. Но, возродившись из мертвых, он понемногу возвращает в речь облетевшую теплоту: «Ore wa hitori de nandemo shiyou to shi… shippaishita… kondo wa sore koso nakama ni makaseru sa» // «Я рвался делать все в одиночку… и потерпел поражение… уж в этот раз положусь на товарищей», — легко говорит он Наруто. И даже начинает шутить: «Итачи… Ты всегда от меня отделывался враньем: «в следующий раз» говорил или «потом», — а потом умер… И потому хоть сейчас сдержи обещание!» — требует Саске. «Горбатого могила исправит… Но я как раз был в могиле, так что… сдержу». <…> «Змеи обладают тепловой чувствительностью и развитым обонянием, работающим за счет передачи запахов в ротовую полость», — говорит Саске. «А ты порядочно изучил… Прямо доктор змеиных наук», — восхитился Итачи. Конечно, и посмертный Итачи не будет петросянить направо-налево или разбрасываться частицами, как известные представители клана Узумаки. Но после смерти его речь чуть живее. Потому что, как там было у Пелевина в «Священной книге оборотня»… «Наступит удивительная секунда, не похожая ни на одну другую. Потом этот мир исчезнет. И тогда, наконец, я узнаю, кто я на самом деле». Итачи узнал. И тогда наконец смог себя отпустить — и простить в себе человека.