Посоветуй что получше

      Ольга берёт парочку отгулов, хотя её выпроводили бы собственноручно все, кто подольше пары секунд всматривался в её лицо за последнюю неделю. Она действительно устала, и хотя физически могла взобраться на Говерлу, морально ей нужна была передышка.       В конце концов, если не психологическое восстановление, то время на прогуляться несколько раз в загс и обратно требовалось. Всё, как бы, закончить официально. Чтобы потом иметь полное право гулять по судам, разделять имущество.       Федя отметил в календаре когда, по его мнению, делить придут его.       Он чаще выходил из своей комнаты, выбирая посидеть вместе в гостиной перед телевизором и засорить крошками диван, забыв об обеденном столе. Вели себя как дети, но разговоры оставались по семейному шаблонны; мать не могла скинуть с себя образ следователя, а Федя — партизана, даже когда в ход шли «сына» и «ма-ам».       Федя не жаловался, он хотел быть опорой, но выходило так себе. Пока всё, что мог предложить, это совместное время и избегание разговоров об отце. Ольга могла легко закрыть глаза на свои обиды на супруга, чтобы помочь ребёнку, но она пересматривает свою политику, основанную на давлении. Теперь «расскажешь, когда будешь готов» звучит чаще, хотя Федя видит: мать уже готова ломать арматуру, и никакие его «готов-не готов» ей не нужны для материнского инстинкта защищать.       На самом деле, Федя хотел услышать её, а не говорить сам. Он уже много говорил о себе, Саше, даже немного об отце и семье в целом. Но она ему никогда толком не открывалась, поэтому Макаров и решил выделить несколько вечеров для них двоих в надежде, что в благоприятной атмосфере всё случится: мама выговорится, а у него перестанет двоиться в глазах при виде неё, и она снова станет просто родным человеком, а не тенью своей профессии.       Возможно, если бы Федя немножко поднажал, то дело прогрессировало бы быстрее. Но у него школа, которая проще не стала, подвешенные отношения с Ником и даже с Катей. Так бывает, когда связывающее звено исчезает, а лица знакомые всё ещё встречаются, только о чём теперь говорить не всегда ясно. Федя наблюдает первое время со стороны, как Ник больше не тянется успокаивающе приобнять Щасливу, и как его место ловко занимает Яковенко. Ник вообще редко на уроках появляется: ему либо пропасть за учебниками, нагоняя программу, либо с головой в творчество. Федя ещё не видел его новое увлечение и видео по этому поводу не открывал.       В такие моменты, когда каждый своим занят, а учитель ещё не пришёл, Федя садит зрение в телефоне; Стас теперь всегда отвечал на его сообщения, но о новых встречах пока речь не шла. Точнее, она шла, но до дела всё не доходило, — оба заняты, на самом деле. Федю это держало в тонусе.       Мысль о заинтересованном в тебе человеке (в котором ты сам, бля, заинтересован по самые уши, какую бы дичь он не творил) делала скучные дни интереснее. Как новая глава супер интересной книги, к прочтению которой ты всё никак не можешь приступить, потому что есть дела понасущнее. В детстве это были мультфильмы. Теперь — это Стас. Как быстро растут дети, как быстро меняются интересы.       Федя всё ещё опасался улыбаться открыто, потому что иногда, совсем уж редко, по правде, колючий взгляд со второй парты задевал его, но, пока ещё, видимо, хищник не чувствовал запаха крови и копил силы.       Просто вопрос времени.       Время не ищет союзников.

***

      Федя возвращается, когда уже смеркается. Час ранний, но осень не радует длинными днями, с чем никак не смиришься.       Чем ещё позаниматься в жизни, как не помахаться с воздухом.       У него устало тело; щемило в плечах от очередной тяжёлой тренировки (отец в этот раз свёл все свои тренерские обязанности к щёлканью секундомером) и пульсировало в висках от перемены в отношениях с тем, кто был чаще примером наследия, чем просто родственником.       Федя немного спокойнее перенёс бы предательство просто родни по крови, но не того, на кого полагался. Родственник может быть с гнильцой, а объект подражания всегда «рядом», чтобы подбодрить.       Оказалось, что всё это полнейшая херня.       Домой недалеко, — школа за несколькими дворами; Макаров бредёт на автомате. Путь слишком заучен, чтобы отвлекаться на дорогу. Спортивная сумка методично бьёт по бедру, язычок куртки царапает нежную кожу под подбородком — всё, как обычно.       Всё да не всё.       Стас смотрит мягко, но даже издали Федя ощущает дискомфорт, с каким ему удаётся это простое действие. А ещё, наверное, боль. Федя привык к своей физической боли, но боль Стаса ему кажется острее тысячи уколов татуировочной, даже если, на деле, он не может её измерить ни одним известным ему способом измерения величин.       Но всё это издали, — вблизи же Стас настоящая кровоточащая рана: уязвим и так мал в своих двух метрах, хотя крови нет.       Стас, он, не осознал, как пришёл к знакомому ему подъезду. Ноги были здоровы, они могли увести его хоть на край света, но очнулся Стас уже когда оказался в самом центре своей вселенной. Да, пиздец как смешно, а слащаво-то ка-ак, всё, пиши-пропало, мужик поплыл. Ищите нового, теперь уж точно. Минус один новорождённый; перенаселение, не плачь.       Но ему бы не здесь быть; ему бы в клетку или, хотя бы, к груше. Там, где горькие слёзы не разберут за льющимся потом; где ты с виду старше себя на года; где за горой блестящих в искусственном освещении мышц не видно того парня, который не понимает, что в двадцать шесть он всё ещё чей-то ребёнок. Его можно пожалеть, — луна не падёт, биржа не рухнет, какой-то дельфин всё равно выбросится на берег.       Сложно просто поднять взгляд и показать дно, на которое тебе доводилось опускаться, мужчина ты или женщина. Стасу сложно вдвойне, потому что рвать себе глотку за себя же слишком часто доводилось, иногда тратя большие силы просто на то, что объяснить кто ты: мужчина или женщина. Достучаться в одиночку так проблематично.       В двадцать шесть ты должен состоятся несмотря ни на что: вырасти морально, физически, обзавестись банковским счётом. Особенно банковским счётом, ведь что может быть стабильнее и безопаснее. И не пускать слюни перед каким-то там одиннадцатиклассником.       Стас понимает, что его так учили. Что так, в какой-то мере, даже правильно. Но однажды, когда после небольшого подъема ты вдруг срываешься и пробиваешь уже породнившееся тебе дно, где взять силы на «должен» и «нужно»?       Пока всё, что получается, это вымученная улыбка и взгляд, которым мечтал взглянуть на него все предыдущие дни, не находя возможности даже для видеосвязи, лишь эсэмэски, эсэмэски, (фото), эсэмэски. Жаль только Федя на неё не смотрит…       — Ты подрался?       Федя рядом: раздражён и самую малость зол, а ещё встревожен, заботлив, смущён.       — Когда?       Тоже ведь дрался, было дело, но оттенки фонаря под глазом не сопоставляет со временем получения «подарка» вот так сразу. Готов поверить сказанному, если только молчать не будет.       Оглядывается, пока Стас всё ещё жуёт язык, но в этот раз не в поисках любопытных зевак, а машины. Её не было.       — Ты пьян?       — У тебя есть кто-то дома?       Трезв, как стёклышко. Почему-то это только пугало его.       Федя знает, что мать уже должна была выйти на работу, но не звонит и не пишет, чтобы уточнить, потому что… куда им идти в противном случае? Если на то пошло, Федя и не знает, где живёт Стас на самом деле, а рисковать, теперь уже осознанно, Федя не стал бы в нынешних обстоятельствах: Стас сам не свой.       Не прикасается и смотрит так странно, что по ошибке кажется, будто он может разговаривать взглядом, в реальности же молчит пуще прежнего.       Матери дома не оказывается и они идут прямиком в его комнату.       У Феди дурное предчувствие, совсем на душе тошно, совсем как раньше. Он ещё не оклемался толком, не восстановил иммунитет, ему нельзя обратно. Туда, где его отшвыривают за ненадобностью. Это совсем жалко думать об этом, вспоминать и не отпускать. Надо взбодриться, показать характер, но Федя так учится на своих ошибках.       С ней он уже показал характер, и к чему всё это привело?       Скажите ему уже кто-нибудь, что Стас — не Поля.       — Я занимаюсь кое-чем.       Федя касается запястий неосознанно, но Стас цепляется за это взглядом. Понимание настигает его слишком быстро, как будто он уже сталкивался с подобным. С подобными людьми, не дружащими с собственной жизнью. Макаров лишь на секунду отвлекается, одним глазком в прошлое заглядывает, проверить, не изменил ли чего владелец Тардис, а Стас уже (снова) в его личном пространстве, только теперь он по-настоящему недоволен, да так, что собственные проблемы на время блекнут.       Федя впитывает, как губка, его эмоции.       — Пусти.       — Что там? Скажи, что я ошибаюсь…       — Ты ошибаешься, — ему это слишком легко даётся.       В глазах Стаса настоящие молнии, такие, что убивают. Или, по крайней мере, поджаривают от души.       — Федя… — почти угрожающе, ого.       — Себя-то ты видел? — Феде нужно защититься, теперь без вариантов. Но он уступает Стасу в напоре, потому что так сразу не может переключиться: для него состояние парня актуальнее того, о чём помнят сегодня уже только его рефлексы.       — Это другое, — это не я с собой.       И фингал — это вообще мелочь, что б ты знал. Но ты не знаешь, потому что, кретин мелкий, как тебе можно рассказать такое, когда ты жизни ещё не повидал толком, а уже в крайность успел.       Вообще-то, Стасу ещё узнавать Федю и узнавать, но в чём-то он тоже был прав: Феде нельзя просто так взять и вывалить правду-матку о том, что гомофобы в школе и семье — далеко не предел страданий.       — Рассказывай или проваливай…       А как же позаботиться о его здоровье, Феденька? Пойди, наскреби льда со стенок морозилки, приложи к лицу. Прояви участие. Не будь ребёнком, не руби с плеча.       У него немного сдают нервы; он не разговаривает с отцом, с матерью говорит много ни о чём, к Стасу его тянет, но страшно, что он может оказаться лишь пустой воронкой, которая не готовит для него ответных чувств. Что, если его снова затянет, а, по итогу, опять ни-че-го? Ему хотелось большего, капли стабильности. Повременит с водой, ледники всё равно тают, не высохнут океаны, а, пока что, можно почву твёрдую под ногами обрести.       Для этого Стасу нужно подпустить.       — Это из-за отца?       — Да бля-ять, — Федя вспыхивает, кресло на колесиках скрипит и отказывается к столу, когда он поднимается, закатывая глаза.       Избегает Стаса, который пытался расстегнуть ему запонки, пересекая комнату. И тут же обратно.       — Ты уже сто раз мог сказать, что лупанулся о дверь башкой, но увиливаешь от темы. Мы уже говорили о моём отце, о тебе я знаю только, что ты не спешишь мне говорить ничего. Такое себе знание, понимаешь? Я устал от тайн, устал хранить их и разгадывать тоже устал, — на последних словах он отмечается вселенской заёбанностью, но быстро собирается, как феникс из пепла. — Скажи уже…       — Ты сам продолжаешь скрывать многое, — Стас вставляет слова в речь Феди и, поскольку, тот резко умолкает, почти все они были услышаны.       — Так а кому мне рассказывать? Ты говорил, что ждёшь от меня чего-то, но пока всё, что я вижу, это твои «ой боюсь-боюсь», — Федя резал по-живому, уже просто лишь бы задеть. Лишь бы выиграть в этой внезапной ссоре.       Слишком часто мы срываемся на тех, кого должны беречь. Может это потому, что верим— они простят.       — Что ты там любишь? Предпочитаешь, м? Сексуальные фантазии небось потянут на новые пятьдесят оттенков? Любишь по жёстче? — и пнул в плечо, провоцируя. Выводя на что-то, с чем мог не справиться. — Думаешь, я вообще шкет и сбегу сразу же?       А мог ведь, чего кривишь душой? Ты ни черта не знаешь о сексе двух парней, не знаешь как оно в реальности. Но тявкаешь, как мелкая сошка на грузного боксёра. Прав Стас, колеблясь; мал ты ещё для отношений со взрослыми.       — А что, не сбежишь?       Федя хмурится, ожидал другого. Не ответного удара, нет, не этого, но, хотя бы, оправданий. А во взгляде Стаса снова что-то, что Феде разобрать трудно, но поджилки сами собой подрагивают. Стас опасен с этим взглядом.       — На кой черт мне бежать? Это мой дом, — глупый-глупый Феденька.       Ещё и толкает Стаса снова, теперь в другое плечо, совсем обнаглев от бездействия второго. Вот и нарвался, щенок. Стас молниеносно реагирует, заламывая Макарову руки за спину, а потом вжимает его в матрас лицом и грудью, сильно надавливая на трапециевидную. Федя глухо стонет, но не от до боли скрученных рук, а от давления на мышцу, что покоя не давала целый день. Стас устраивает колено на краю, другой ногой, выпрямленной, собирает ковёр гармошкой, и рукой по плечу елозит, почти массажирует.       Сущий рай.       Федя стонет снова в свои закрытые губы, всё же пытаясь освободиться. У Стаса во рту пересыхает от звуков, которые Макаров издает под ним. Он не может постоянно срываться рядом с ним, это чревато.       Федя, молокосос, только этого и добивается, кажется.       И добился, как ни крути.       — Да чтобы меня чужие дома останавливали…       Не то Стас, господи, не то ты говоришь!..       Федя краснеет, ему действительно тяжело так лежать, но он чувствует, что запястья зажаты и к ним не добраться, да и интерес немного съехал. Штаны у него тоже съехали с талии, основательно так, ведь он не соизволил натянуть ремень после тренировки, совсем размякнув. Трусы подсобрались немного между резинкой и джинсовым поясом, но ему этого не почувствовать; рука Стаса грубо просовывается между тазом и кроватью, решая, что хозяйству Макарова удобнее будет у него на ладони.       Федя шумно выдыхает, вроде бы, с языка слетает какой-то мат; он раскрывает глаза, а потом сильно их закрывает, облизывая губы. Капля слюны расползается по темно-синему покрывалу, потому что дышит он ртом. Стас, совсем потерявшись, прижимается сверху на скрещённые руки, не отпуская запястья, бесстыдно выстанывая в самое ухо. Бесстыдно прижимаясь возбуждённым, закованным в слои одежды, членом в приподнявшиеся ягодицы Фёдора.       — Ты, блять, такой дурак, — ласково. На самом деле ласково и, в то же время, страстно, надрывно.       Его пальцы массируют просыпающийся член Макарова, и тот слегка поворачивается на бок, чтобы пространства у руки было больше. Не соображает: открывая глаза, он видит только расплывчатую картинку, а, закрывая, — одни цветные вспышки.       У Стаса в голове кавардак: он пришёл (раз уж пришёл) сказать Феде, что пока тому нельзя в его ёбанный мир, пришёл сказать это прямо и своевременно, пока ещё не было поздно, а, вместо этого, оказался с ним на кровати и уже по-хозяйски лез тому в трусы. Нарочно сначала оттягивает резинку и отпускает её, чтобы та звонко хлопнула по своему же, едва заметному, надавленному следу, вызывая не болезненное, а заведённое шипение их владельца. Чудак, на что ты подписался. А потом Стас проникает в тёплое пространство и стонет сам, потому что Федя твёрд и влажен.       Федя вторит ему, прогибаясь в спине. Лопатки почти встречаются, а трицепс даже сквозь ткань рельефит. Стас кусает его за плечо, обхватывая член в тесноте, с трудом умудряясь хоть как-то двигать рукой. На Феде штаны теперь плотно сидят, мешают. Но слишком долго, кажется брюнету, избавляться от вещей. Он высовывает ладонь только для того, чтобы расстегнуть пуговицу и ширинку, а потом снова в трусы. Федя поворачивает к нему голову, скашивает взгляд из полуприкрытых век, пытаясь схватить в фокус его губы. Стас, заметив взгляд, наваливается больше, выше, почти ложится сверху, хотя Федя и сопротивляется, не позволяя снова уложить себя на живот, желая, чтобы рука Стаса только ускорялась; но не целует, прильнув открытым ртом к его щеке, как к первому источнику воды за километры пустыни.       Активны оба, жадны оба.       Оба злы и по своему скованы.       Стас не снимает бельё с Феди, но если опустить взгляд, то благодаря тому, как его размашистые движения отстраняют резинку от тела, можно было видеть то член Феди, то кулак Стаса, то появляющиеся снова чёрные волоски, — все мелькало наперебой с отрывистыми хрипостонами Макарова, смотря на что обращать внимание.       Стас толкается Феде в ягодицы, подмечая спустя минуту-другую, что Федя подмахивает ему, и, одновременно, так уж получается, вбивается в кулак. Макаров дышит сквозь зубы, держа голову на весу, и Стас инстинктивно копирует его выражение лица, представляя, как тому хорошо. Показывая, как хорошо ему самому просто от того, что он вжимается в его зад.       — Какого черта у тебя творится в голове? — обрывисто спрашивает Стас, не переставая, однако, доводить Федю до исступления сильными толчками, которым нереально было не поддаваться, крепкой рукой, завладевшей не только его стояком, но и половиной тела, содрогающейся и горящей огнём.       Вопрос его сложнее, чем мог бы показаться: Федя и в обычные время не всегда понимает, что у него в голове происходит, а сейчас взяться объяснить непосильная задача. Поэтому он просто огрызается, уже не чувствуя прежнего раздражения, из-за которого всё началось.       — Молчи.       — Молчать? Чтобы ты опять решил, что я представляю кого-то другого вместо тебя?       Они встречаются взглядом и Стас, на взводе из-за того, что делает то, что делает, и делает это так, как делает, утыкается лбом ему в кромку волос, где-то за ухом и выдыхает тяжело:       — Ты же мой… Федя… Прости…       Слегка вывернув запястье, Стас медленно, посильнее сжав кулак, поводит им к головке, будто желая выжать Макарова до последней капли, а через мгновение возобновляет быстрые движения, давая Феде словить оргазм. Как только шатен начал успокаиваться, Стас вынул руку и, вцепившись пальцами в тазовые косточки, трижды быстро толкнулся в Федю, почти не отстраняясь и не разрывая тактильный контакт.       Кончил следом, вроде и расслабляясь, но беспокойство от разговора, который никуда не отложить, осталось камнем на сердце.       Он ведь сейчас всё только усугубил…       За что Стас извинялся Федя не знал; он, пусть и таким варварским способом, получил то, чего так сильно хотел. Может с ним и повелись отчасти грубо, ему это понравилось. Наверное, он мог бы сейчас забыть обо всём, что не давало ему в Стасе покоя, но сам Стас не позволил бы закрыть на это глаза: проблемы откладывать — себе дороже.

***

      В этот раз Стас дал Феде выспаться после того, как они по очереди приняли душ. Федя, конечно, рвался поговорить, но сам же выбился из последних сил, уснув мёртвым сном. Стас же затащил свою обувь в спальню и спрятал её под столом, так, чтобы его мать не заметила в случае чего. Сам Стас совсем вовремя вышел на балкон покурить, разминувшись с пришедшей Ольгой (та взяла за правило проверять Федю в его же комнате, чтобы не было так, что не доглядела, так что риск столкнуться с ней был действительно велик), а потом он вернулся к Феде как раз перед тем, как она вышла из ванной по направлению кухни.       Стас не то, что не слышал её, он просто жуть как хотел лечь к Феде под одеяло. Конечно же, он не стал. Пока они не поговорят, он не сможет себе позволить… любить его.