Посоветуй что получше

      Знание того, что ты есть у кого-то — если не окрыляет, то вдохновляет жить. Всем нужно что-то мотивирующее, и порой хорошей погоды и сладкого недостаточно. Феде, например, важно чувствовать себя существенным.       Никто никогда не нуждался в нём, даже Саша. По-настоящему он хотел быть независимым и самодостаточным без ходячей копии, и только здоровье твердило об обратном. Федя мог бы быть более понимающим, но он не был.       Изменить тут уже нечего. Только надгробие можно было подобрать другое.       А тут он помог человеку домой добраться, лечь в кровать, а не в лужу блевотины, может быть, даже поспособствовал крепкому сну, оставшись, — чем не повод взбодриться морально. Мелочь, а приятно, причём, тому же Макарову.       Всяко лучше разнообразить жизнь добрыми чувствами на фоне суицидальных бед.       Федя раскрывает глаза в темноте, не испытывая сонливости, будто провалялся не каких-то полтора часа, а сутки. Моргнул дольше положенного и всего-то. Если организм не ругался, значит ничего плохого в рваном сне нет. Зато прервалось сумбурное сновидение без явных образов и силуэтов.       В квартире было тихо; живых звуков с улицы долетало совсем мало и даже часы не тикали, — здесь они электронные и то только на духовке. Время было неважно; Федя знал, что длилась всё та же ночь.       Приняв сидячее положение, он долго провозился с занемевшей рукой, возвращая над ней контроль, — успел отлежать, — а потом пошлёпал по непокрытому ковром паркету искать ванную, чтобы немного освежить ротовую полость, прополоскав водой. Думать над чем-то серьёзным совершенно не хотелось, а, раз не спалось, можно пошароёбиться по чужой квартире. Без злого умысла, Феде просто было интересно узнать что-то новое о Стасе.       Его ждало скорое разочарование: ничего в этой квартире не свидетельствовало о том, что в ней обитали живые существа. Было хорошо убрано, однако убрали, кажется, не только пыль и грязь, но и признаки длительного проживания. Ни картин, ни фотоснимков, ни брошенных тапок где попало, ни штор, ни даже грязной кружки. Только что Федя смыслил во взрослой самостоятельной жизни?       Зато люстру головой не задевает. Да и люстры тоже не было, сплошь натыканы приповерхностные светильники. Иными словами, необжитая ячейка новостройки. Посему Макаров очень скоро вернулся к спящему Стасу слегка разочарованным.       Уселся с ногами в изголовье, но просидел так не больше минуты, посчитав бескультурщиной располагать своё бедро у посапывающего носа другого человека. Улечься бок о бок было даже приятно, но всё равно что-то было не так. Федя не придавал ситуации большого значения, правда старался, чтобы это было искренне, но притвориться, что из обыденности всё это не выбивается, было непросто. Макаров и не хотел, если по чесноку, чтобы всё скатилось под черту рутины, однако не отказался бы от ещё парочки столь спокойных ночей.       Эта идея поселила у него на лице умиротворённую улыбку. Поёрзав плечами по подушке, на которую голова Стаса не попала, он скрестил руки на груди и прикрыл глаза. Тут же, впрочем, Стас издал во сне какой-то резкий звук, и Федя дёрнулся, взглянув на него, как на призрака. На секунду подумал, что он его прогоняет (Ну а что?! По его мнению, этого стоило ожидать), но увидев, что глаза Стаса оставались закрытыми, а сам он больше не голосил и, вроде, не собирался даже, медленно выдохнул.       Больше оторвать от него взгляд не получилось.       Не идеализировал его, совсем нет. Мысли были поверхностными и бесхитростными, заключаясь на понятиях «парень» и «целующий его парень», что было лишь условной констатацией факта. А ещё снова захотелось назвать его сказочным персонажем, — просто лунный свет удачно лёг. Но он быстро прогнал эти мысли; когда Стас проснётся, эти чувства уйдут. Федя за них не держится, считая их лишними. Что если он должен чувствовать нечто более грубое и резкое, чтобы соответствовать образу мужчины? Так, по крайней мере, ему легче будет переносить свои особенности…       Экран телефона вспыхнул уведомлением с давно забытого приложения. Федя поворачивается на сторону, заграбастав мобильник; ему всё равно на оповещение, но оно напомнило о существовании смартфона как такового. Давно пора было убить время перед ярким, даже на минимальных настройках, экраном.       Пальцы сами находят и застывают над вкладкой диалогового окна переписки с Другом. Тоскливо, но у него сохранились хорошие воспоминания о нём; несмотря на всё плохое в глазах других, а после и по мнению самого Феди, одно время он приносил ему душевное успокоение. За таким не стыдно скучать, наверное. Стыдно разве что за то, что становился причиной чужих страданий, какой бы величины они не были. За это он бы извинился, но как дождаться извинений самому?       Блокирует, вжимаясь лбом в подушку, а губами в тёплую ткань рубашки на плече. Живой ещё, а этот сукин сын просрался. В моменты, когда хочется представить его в гробу, Федя не думает, что Друг — это Лера. Не даёт ему нормальных человеческих очертаний, потому что это был бы полнейший пиздец представлять кого-то из знакомых в гробу, тем более девушку. Друг — олицетворение всех негативных людских качеств, которые не оставили на нём и следа от нормального человека. Он существо безликое, но мерзкое и грязное; ему не место в их жизнях.       Признания этого уже широкий шаг на путь искупления и… исцеления.       Федя и не замечал, как елозил на месте, так и не найдя себе места, думая, ко всему прочему, что Стаса и холодной водой не разбудишь, а тот неожиданно хмыкает и закидывает поперёк его корпуса свою тяжелую руку, вынуждая замереть.       Во-первых, Макаров не ожидал. Во-вторых, Стас мог тесно прижаться, наплевав на то расстояние, которое Федя так упрямо выдерживал между ними, и, в таком случае, шатен растерялся бы ещё больше: прильнуть ближе или высвободиться?       Вот в чём вопрос.       Но Стас снова замер, будто выныривать из сна и снова в него проваливаться — обычное для него дело, и Федя, прислушавшись к нескольким вдохам и выдохам, медленно переворачивается на спину. Дышит незаметно, стараясь не сильно двигать животом, придавленным рукой, и косится на дремлющий профиль хозяина сия кровати. Можно ли прощать эти выкрутасы только потому, что кровать (и комната, и вся квартира) принадлежала ему?       Ну прекра-асно. А Феде что прикажете делать? Делать вид, что его не беспокоят обнимашки в постели? Даже заправленной постели. Если кого-то это может усмирить и приспать, то не Фёдора.       Треклятая рука.       Он не озабоченный, убеждает себя, выдержит. Главное, не думать об этом совершенно. И о машине его не думать. И о распущенных руках в туалете.       Машина осталась у ресторана, за ней придётся ехать и забирать; туалет — место асексуальное; а здесь вообще прохладно становится так, что пальцы ног уже ледяные. Больше, больше отрицательных!       Федя снова тянется за смартфоном, оставленным на прикроватной тумбочке. В квартире, где все комнаты без дверей, Макаров чувствовал себя тем же беззащитным и открытым несуществующей публике; в свете мобильника, который углубляет тени вокруг, немного спокойнее. Ещё есть на что отвлечься. Главное не на навязчивую рекламу сомнительного содержания!       Блять.       Ещё одним вариантом было разбудить Стаса или встать, чем так же можно было его разбудить, но Федя не решался. Ну, просто, незачем давать повод лишний раз засвидетельствовать его вспыхнувшее лицо? Почему-то, Федя этого стеснялся. А зря.       — Просто засыпай, — глухо отозвался Стас, проговорив это в матрас, от которого не отлипал уже какой час.       Ему явно лень было шевелить губами. А потом, с пару секунд поразмыслив, задвигал рукой, убирая её с юноши. Федя, не иначе спятивший, резко ухватился за чужое запястье, не давая забрать руку достаточно далеко, чтобы потерять исходящее от неё тепло. И снова застыл, будто сам от себя этого не ожидал.       Ну не ожидал же!       Внутренний голос одобрял.       Строжась взглянул на Стаса, который всё ещё на порядок ниже его лежал, и сразу же подметил, что дыхание того изменилось. Из поверхностного и свистящего стало почти беззвучным, размеренным. Проснулся?       Ну что ж ты за человек такой, Федя? Не дал выспаться другому, это, ты считаешь, простительно?       Что теперь? Оттолкнуть его руку? Положить обратно? Потянуть больше на себя, развернуться и вернуться в прежнее положение, спиной к нему, будто ничего и не происходило? В три часа ночи его мозг не должен так активно работать.       И самое абсурдное, что Федя мог сделать в этот момент, это коснуться ледяными пальцами ног открытого участка кожи Стаса, тоже ног. Они у него были тёплыми, привыкшими к ночному холоду, но погреться брюнет не даёт. Вскидывается, — злой и хмурый волк, — и как прижмёт Федю за руки над головой к кровати, почти на самом её краю, ведь Макаров рефлекторно отпрянул, что у того отмёрзло разом и всё остальное от неожиданности. Стас быстро ослабил хватку, руки его стали мягче в локтях и он стал опускаться, снова слепив (или не разлепляя вовсе) глаза; почти уткнулся Феде в шею, причмокивая языком. Ему бы тоже прополоскать рот, ужин и алкоголь осели неприятным послевкусием.       На мгновение к Феде закралось сомнение, а помнит ли Стас вообще, кто с ним сейчас. Не было похоже, что он хотел бы так прижать самого Макарова ранее, а если он подумал о другом…       Федя взбрыкнулся, хмурясь. Стас ему симпатизировал, но не его бывшие.       Теперь понятно, зачем просил заснуть, — вряд ли подозревал, что Федя останется с ночёвкой, точно принял за другого.       — Ты это специально? — тихо, вымученно.       Федя скорее почувствовал, чем услышал его голос, резонувшись от кожи ключицы. Линии челюсти коснулся холодный кончик носа, провёл невидимую нить до уха, а локти неуверенно (спорить бесполезно: Стас боролся с собой) опустились по разным сторонам от фединой головы.       — Изводишь… А, Федя?       Федя зажмурился, ощущая, как ниже пояса начала закручиваться жгучая пружина. Что вообще такое «холод»?       Его явно в чём-то обвиняли и инстинктивно хотелось защищаться, оправдываться, но Макаров по-глупому запутался в своих же ощущениях.       Мы могли бы спокойно выспаться, Федя.       Я мог бы наутро почувствовать себя человеком, Федя.       Человеком, а не эфебофилом, Федя.       Федя не хотел ничего говорить. Да и что тут вообще скажешь? В душé он класть хотел на то, что законом ещё считается тем членом общества, которому рано принимать решения относительно своей же сексуальной связи, но самое то нести криминальную ответственность. Чем запретнее плод, тем слаще он.       Как раз о сладости…       Ему ничего не стоит слегка приподнять голову и подхватить губами мочку уха Стаса. Даже ничего толком не предпринять, просто коснуться, а потом уцепиться несильно зубами, не контролируя протяжный выдох. Всё равно же выпускает мочку из мнимого плена, тогда как Стас припадает к его шее и кусает поцелуем.       В груди Феди разлетаются салюты; он возбуждается эмоционально и физически как по щелчку. По щелчку челюсти, захлопывающейся на его сонной артерии.       Стас так и прижимает его за запястья ладонями к матрасу, но чем больше нависает (почти лежит на нём), тем тяжелее удерживать руки в таком положении. Поэтому слепо ослабевает хватку окончательно и ведёт ладонями к их-чужим парам, замыкая все двадцать пальцев в два больших замка. Зализывание укуса занимает у него немало времени, а когда он отстраняется и в полумраке раннего утра довольно оценивает своё творение, зависает над самим фединым лицом.       Тот смотрит на Стаса, как верующий — на старинную икону. Только невинного благоговения и набожного трепета во взгляде Макарова было в несколько раз меньше; грешил он страшно, не ведая того.       Вспухшие губы Стаса манили дурака этого безбожно.       Секс — это ещё не всё, но, в то же время, это так много. Федя готов звать себя хоть девственником, хоть куртизаном, хоть рыбой, хоть мясом, если какой-то из этих вариантов отвечает за спусковой механизм сдерживающегося Стаса. Эта ночь, казалось, была создана, чтобы запомниться надолго.       Федя готов высвободить руки, задрать его джемпер на спине. Запустить ладони в кромешный ад, на раскалённые угли, под продувающуюся, но не охлаждающую кожу ткань. Стас широкий, крепкий; мышцы под пальцами двигаются, потому что Федя невольно щекочет чувствительную спину, и прогибаются дугой под давлением, когда он жадно сжимает пальцы. Макаров приподнимается за Стасом, тянется за ним, как привязанный, тяжело выдыхая:       — Хочу, — не узнавая свой голос.       Федя готов ко всему, что прячет от него Стас.       К единственному, к чему Федя не готов, это к пробуждению.       Белый день пробирается в сознание через воздушные пробки в ушах упрямо и непреклонно; Федя просыпаться никак не хотел. Да он и не понимал, что нужно это делать, потому что был всё ещё там, в единственном сне, который запомнился. Впрочем, для него этот сон до последнего оставался самой что ни на есть реальностью.       Он всё также пребывал в своей одежде без единой потери, и даже был любезно укрыт скользким покрывалом. Сверху, — Макаров ощупал себя, и матрас в досягаемости рук заодно, — оно оказалось холоднющим, но под ним было идеально тепло. Качественная синтетика. Федя назвал его «покрывалом заботы», а потом долго и тихо смеялся, растирая глаза, лицо, уши, — ни черта не выспался, в реальности ни с кем не спал, шея затекла, вечером на первую индивидуальную тренировку к отцу, но Федя давно не просыпался с обычной тяжестью в голове и без разочарования в себе.       Не стал сразу выбираться из постели; где-то в глубине квартиры шумел душ и долетал аромат кофе, а Федя полез проверять соцсети. Группа ласточек молчала уже несколько дней и Макаров посчитал, что таким неплохим утром нужно сделать что-то полезное: покинуть беседу. Пятница и суббота были насыщенными у многих его подписок, но среди них достаточно мало знакомых сверстников со школы. Наверное, не всех тянуло тусить в печали о королеве вечеринок, либо же они просто не светили. Кому Федя написал, так это Кате. Она ответила не сразу, потому что Федя, по идее, не должен был писать ей первым после того, как она самовольно решила передать все записки Полины его матери. Но, с учётом, где все оказались, Федя обиды не держал. Да и не время было им разделяться.       Катя заспамила чат счастливыми стикерами.       Отдых — это хорошо, но хватит валяться.       На кухне Федя ещё вчера нашёл много еды, но ограничился только виноградом и кофе, который попивал, пока заваривал себе чай. Организм требовал жидкости, а воду из холодильника пить не хотелось; он бы поел, отдавая должное самому важному приёму пищи, завтраку, но, кажется, дело шло уже к полудню.       Что там Стас так долго делает?       В дверь неожиданно позвонили. Федя мог бы и проигнорировать, но гость оказался неслучайным, потому что буквально повис на звонке. Будучи воспитанным, Макаров не смог дольше мучить… курьера?       — ВашзавтракотПестроКафераспишитесь?       — Э-эм… Нам?       — Ну-у… Тут на четверых? — кажись, парень отдышался, хотя эту вопросительную интонацию внезапно захотелось затолкать ему в зад. Кто так отвечает?       — Тогда… это не нам? — Федя просто прикольнулся, сам не понял зачем и почему. Но ему понравилось, он улыбнулся; курьер сглотнул, потоптавшись на месте.       — Сергей Кучерук? — вцепившись в доставленный термопакет, парень суматошно затыкал по планшету, выуживая из системы имя заказчика.       Федя, успевший проголодаться от мыслей о горячей приготовленной еде, скис на глазах. Действительно промазал с адресатом, а всё так хорошо начиналось.       — Нет… — раздосадовано выдохнул отворивший, одарив цветной фирменный пакет тоской и печалью, как уезжающего на заработки близкого родственника.       — Да! Спасибо, — Стас бодро вклинился в происходящее, оперативно протягивая руку за электронным пером.       Не постеснялся прижаться к Феде голой грудью, вместо того, чтобы переступить порог и спокойно расписаться в планшете. Ещё и упёрся рукой о дверной косяк, обмениваясь лишней фразой с окаменевшим курьером; Феде всё равно на курьера, но не всё равно на топлес Стаса, но ещё более ему не всё равно на пакет, оказавшийся в его руках. Курьер пошёл себе, а упомянутый «стриптизёр» по-хозяйски обвил Федю за талию, медленно затаскивая в своё жилище, успев ещё и подбородок опустить тому на плечо. Просто кое-кому, замедлившему шаг на лестнице, нужно было это увидеть.       — Ты чего такой довольный? Использовал всю горячую воду и рад?       Федя тоже рад: он сейчас поест (!), но кольнуть Стаса надо, чтобы не повадно было. Тот улыбнулся только шире, всё ещё притаиваясь за спиной, мысленно ликуя от того, что до сих пор не получил тычок под рёбра. Убрал подбородок с плеча и зарылся лицом в отросшие волосы Макарова.       Пока ты берёшь и ничего не отдаёшь взамен — приходится всегда быть на чеку того, что лафа закончится.       — Ты беспокойно спишь, знаешь об этом?       А ещё Федя остался на ночь, Федя остался на завтрак-обед, Федя оставил его руку на поясе.       Федя пахнет ночью.       Проигнорировав пробежавший по телу табун мурашек от махинаций незатейливого бармена, Федя сглотнул подсобравшуюся слюну и хмыкнул.       — А ты забыл, что ты Стас, знаешь?       Вдохнув запах юноши поглубже, Стас прибавил улыбке скромности и отпустил Фёдора, сунувшего нос в пакет. Тот, несмотря на отвлечённость, тут же потопал следом за Стасом на кухню.       — Я не забыл. Сергей Кучерук правда не я. И это не моя квартира, — членораздельно, чтобы дважды не повторять.       Снова этот невозмутимый тон! А Федя аж ногой мимо перекладины высокого стула промахнулся, едва не завалившись с ним на пару. Поцарапал паркет уж точно.       — Так вот о каком сроке ты говорил? Мы вломились в чужую квартиру? Это прощальный завтрак? — Федя усмехался немного нервно, хотя сузившиеся глаза пытались уличить Стаса в качественном подъёбе; последние слова он произнёс с какой-то подозрительной надеждой, но курьер и его гостинец явно положительно на него повлияли, — Макаров не повёлся на «обман» Стаса.       Стас хотел сказать, что если бы срок за взлом и использование чужого быта был бы единственным, который пугал бы его, то оба были бы куда-более счастливее (и довольнее) сейчас.       — Это не прощальный завтрак, — вместо этого он улыбнулся, сложил руки на столе и опустил ладони с края, перекрестив запястья. — Поешь хорошенько и пойдём. Заберём машину и я отвезу тебя домой. Мне ещё на работу, у нас около трёх часов.       Между прочим, он успел накинуть на себя знакомый Макарову джемпер.       Федя, который уже начал исследовать пластмассовые контейнеры, прервался, на порядок серьёзнее взглянув на Стаса, — тот выглядел спокойным и отдохнувшим, но эту идиллию нельзя было не нарушить.       — Что ты помнишь со вчерашнего вечера?       Федя оказался прав, — Стас свёл брови на переносице, вздыхая.       — Не всё вышло идеально…       — Я не ушёл, потому что ты казался чем-то подавленным, — тут же вставил Федя, явно испытывающий потребность оправдаться за то, почему всё ещё не отлип от него.       Но Стас коротко усмехнулся на это уголком губ, опуская взгляд: милота Феди была прелестной, но ему тоже было что сказать.       — Извини, что выпил. Не спорь, я не должен был, не вчера, — Федя повёл плечами, будто и не собирался перечить, хотя по всему было видно, что остался не вполне довольным запретом на то, чтобы вставить словцо-другое поперёк. Стас тихо изумился фединой ложной покорности, закусив кожицу нижней губы, но продолжил, выждав паузу лишь для того, чтобы шатен принялся есть. — На самом деле, я немногое помню. Пусть я и работаю за барной стойкой, я не фанат алкоголя, и, иногда, мне достаточно одного бокала хорошего вина.       Федя был благодарным слушателем с набитым ртом.       — Ты сказал, что не хочешь меня, — прочавкал он, лукавя злостно.       — Бредятина! — среагировал Стас, не подумав, от эмоций даже выпрямив спину и хлопнув по столу ладонью.       Тихо хлопнул, но жест возымел эффект: Федя удивился. А потом оба потупили взгляд, смутившись и слегка разулыбавшись.       «От засранец», — мелькнуло у Стаса в голове.       «Попа-ался», — пронеслось у Феди.       — И это я-то беспокойный… — отозвался Макаров вслух, тут же прикусив язык. И вилку.       Стас сощурился. Электронные часы слишком ярко светили красным, чтобы не заметить их краем глаза; Стас внял голосу разума, но всё равно так и подмывало зацепиться за брошенную фразу. Федя попытался задобрить его остатками греческого салата.       В федином восприятии дорога забрала немного времени, потому что одну её часть он вынужденно общался с матерью по телефону, которая наконец вернулась со смены, а другую они, собственно, пробирались мимо людей, тряслись в набитом транспорте или просто молча друг за другом наблюдали.       Феде хотелось спросить о чём Стас разговаривал со своим другом и почему его это так расстроило, не забыв уточнить о мистере Кучеруке.       Стас же просто старался не испортить это утро-полдень.       Их сблизили прошедшие несколько дней; Федя менялся в лучшую сторону, если спросите психолога, а Стас понемногу пересматривал свои приоритеты. Они были нужны друг другу, и пока судьба сводила их, этим нужно было… нет, не пользоваться. Дышать.       А дыхание, как мы знаем, — жизнь.       — Тебе очень идёт деловой стиль. Но с парой расстёгнутых пуговиц смотрелось бы куда лучше.       — Только сейчас заметил? — Федя улыбнулся, показав кромку белых зубов.       — Я хочу, чтобы ты мне всё рассказал. Хотя бы о том, что я видел и слышал за последние сутки, — сказал он следом без доли шутки, осматривая двор у своего дома.       Они оба вышли из машины, но Стас был уже одной ногой на работе.       — Ты расскажешь? — конечно, он не мог ничего требовать, они знакомы всего ничего.       Но Феде это было важно, и расстаться, как ни в чём не бывало, он просто не разрешил себе.       — Только если ты пообещаешь не целовать никого больше при первом знакомстве.       Подумав, Стас выстрелил сразу в нескольких зайцев, но, самое главное, он дал слово.       Даже если человек со стороны мог этого не понять.       И его слово — это Федя.