Посоветуй что получше

      — Я не передумаю быть геем. И уже все знают, кто я. Но я не хочу боятся выйти в магазин с тобой. А я хочу гулять с тобой. Быть… с тобой.       — Ты не...       — Я справлюсь. А ты сделаешь выводы из произошедшего и…       — «И больше не буду вешаться ни на кого при первом знакомстве»?       Стас прикусил губу; он медленно, но уверенно расцветал (читай: оживал) от того, что Федя воспринял случившееся спокойно. Стас мог бы, конечно, по больному, — рассказать, как подорвал себе этим самоуважение и как тошно на душе от минета, устроенного полноватому менту. Как еле заставил себя встать с утра, и как провёл день, помня из всего лишь какие-то короткие моменты. Но это всё пройдёт; с тем, как смотрит на него Федя, не может не пройти.       — Ты уверен?       — Да, мне жуть как мало…       — Так тебе мало, малёк?       — Не малёк я, а дельфин. Я вообще рыбу не очень люблю.       — Дельфин, значит. А я тогда кто? Полосатик¹?       — Да не-ет, ты вообще двуногое. Мне придётся отдать свой голос, чтобы подняться к тебе на сушу.       — Тебе не обязательно что-т...       Федя его поцеловал. Ну чмокнул, ладно, хотя и попытался прижаться губами от и до, но Стас щекотно притронулся к его рёбрам и Федя тут же прыснул, по-доброму ругаясь. Это немного нервное, у него с ними всё ещё нелады, потому что на райские острова не увозит никто подлечиться.       — Я не уверен, как долго ещё буду заниматься плаванием. Если завяжу, мне нужно будет чем-то другим заняться, в свободное от школы время. Я подросток, я по умолчанию должен быть гиперактивным. А так я буду под твоим присмотром… — и хотя Федя говорил о какой-то там занятости с гей-общинами, он проворно потянулся за новым поцелуем, будто Стас слепой и ничего не замечает.       Очень даже наоборот, если кто не знал, просто этому пацану действительно нужен глаз да глаз. Дорвался до оргазма, понимаешь ли.       — Иди ко мне…       — Придержи коней, альфач! — Стас с улыбкой отпрянул, хотя, видит Бог, он это с трудом провернул.       Федя пахнет, как невинный цветок; а ещё неизвестно, какая на ощупь его кожа, — возможно, от неё нельзя будет оторвать рук и губ отлепить, против чего, вероятно, будет выступать его мать. Стас ведь, если вкусит нормально свой запретный плод, то домой этот плод не скоро попадёт. Он итак не смог остановить себя и поцеловал его, тогда, впервые. А после сегодняшнего так вообще... Честно, он просто помешался, и, вопреки всем законам логики, его до сих пор не отпускает.       К слову, Стас перевернул чашку с чаем. И всё бы ничего, но на ковёр.       — Чёрт, прости. Сейчас уберу.       — Сиди, я быстрее, — и поднялся, оттолкнувшись от пола, как попрыгунчик, уносясь в ванную за миской и тряпкой.       Вернулся действительно через несколько секунд, падая на своё прежнее место. Тряпку Стасу не дал, а принялся самостоятельно тереть ворс, встав мостиком поперёк брюнета.       — Золушка, тебе удобно?       — Я убираю твоё неряшество, мог бы быть и поблагод…       — Так давай я сам.       Федя резво дёрнул на себя схваченную Стасом тряпку, поразительно хорошо удерживая равновесие на коленях и одной руке; ничего не ответил, только разулыбался, все силы бросая на то, чтобы не так очевидно. Полнейший провал.       Стас тоже улыбался, уже не пытаясь себя как-то приструнить или пожурить. Он скользнул рукой по фединой лопатке вдоль позвоночника, к шее. Поигрался с кончиками шёлковых волос, завороженно наблюдая за своими действиями, а потом слегка позачёсывал их в сторону «от себя», в попытке собрать весь загривок в один кулак. Федя поддавался ласке, нагибая голову, как ластящийся кот, не отрываясь при этом от уборки, и когда Стас наконец пропустил густую шевелюру между пальцев, сжимая их, ему открылся чистый профиль Макарова, одобряющего его порывы. Картина маслом.       Мне повезло с тобой.       Федя не переставал тереть ковёр: сильно и быстро, а Стас не убирал руки с двигающейся, из-за выбранной техники, головы, разве что разжал пальцы. У Феди преинтереснейшая ямочка в точке фэн-фу, только об этом Стас и думает. Ну конечно.       — Что здесь происходит?!       Федя-Мама-Мама-Стас-Стас-Мамин табельник-Мама Феди-Федя:       — Мам!       Они оба в мгновение ока были на ногах; Федя попытался незаметно дёрнуть Стаса за рукав, но куда этой глыбе прятаться... Да и не в том брюнет возрасте, чтобы играть в дурачка.       — Здравствуйте, я Стас, — и пошёл с раскрытой ладонью прямиком к Ольге, а Федя, замельтешивший, скинул в миску и тряпку, и кружку, и горсть мокрой заварки, давая всем возможность побультыхаться в коричневой жидкости, ступая следом:       — Это Стас! Здравст… Кхе-кхе.       Макарова неоднозначно вскинула брови, но опустила пистолет. Ей показалось, — просто показалось, — что ребёнок её занимался непотребством. Точнее, она бы не так вспылила (пистолет и все дела), если бы хотя бы имела подобное ввиду, а так вообще была застукана врасплох. Её тоже можно понять.       Руку Стасу Ольга Евгеньевна пожала.       — Ты почему так рано?       — Я сегодня в неполную смену. Полдня решала дела с твоим отцом, — будничным тоном, но довольно уставше ответила женщина, одарив обоих равноценным взглядом, а после взглянула на Федю ещё раз, уже более нежно, по-матерински.       За ней это наблюдалось в последнее время.       Не нужно было просить: оба зашагали следом за хозяйкой из комнаты в комнату. Свет немного слепил Стасу глаза после полумрака фединой спальни.       — Ты не предупреждал о гостях. Чем-то кормил человека? — а ещё незачем было смотреть в холодильник, — положение дел с едой в их доме, к сожалению, пока оставалось без изменений.       Разминающая шею и снимающая с себя пиджак мать располагала Фёдора к положительному ответу, даже если он за целый день напоил чаем только ковёр.       Зато всё ещё оттеняемое цветом большое пятно в паховой зоне Стаса можно было легко объяснить тем же чаем.       — Я не был голоден… — Ольга уцепилась за слово «был», взглянув на Стаса, как ястреб — на рыбу в озере, но смолчав (Ох, знали бы Вы, Ольга Евгеньевна по чему на самом деле изголодался Стас). — Зашёл ненадолго. Нам с Федей нужно было поговорить.       — Так а кто ты?       Стас успел только рот раскрыть (и перебрать в голове с десяток неподходящих ответов), как Федя встрял со своим вариантом:       — Он мой парень, мама.       Ответы Макарова, всё равно, вознамерилась спрашивать с одного лишь Стаса, умно рассудив, что он постарше будет. И это, к слову, её не очень-то и порадовало.       Стас же, сколько бы лет ему не было, чувствовал, что сердцу не хорошо; оно билось чаще и громче, отвлекая и пугая сменой ритма. Очередной сменой. Он так может и не дожить до тридцати, ох уж это семейство! А от понимания, что могла себе напридумывать федина мать со своего ракурса обзора, Стаса вообще кидало то в жар, то в холод. Кто знает, сколько она вообще там простояла.       Да и, ко всему прочему, Стас ещё и не знал, что она в органах работает. Беря в расчёт его «умение» находить подход к людям в погонах, он мог быть в полной заднице и на высоте в равных шансах. Шик, блеск, красота. Голос приобрёл стальные нотки сам по себе.       — Я хотел бы встретиться с Вами при других обстоятельствах, — не реагируя на вопрос в глазах женщины, который заключался, по его предположению, в том, что плохого Стас находил в текущих обстоятельствах, он добавил: — Но, раз уж так сложилось, то рад познакомиться. Федя очень ценит Вас, а это значит, что я должен буду хорошо постараться, чтобы понравиться Вам. Я бы очень этого хотел. И… Я полностью осознаю свою ответственность.       Кажется, только взрослые могли полностью понять, о чём на самом деле говорилось между строк.       Ольга очень хотела знать ответ на ещё один вопрос, — о возрасте, — но выражение лица Феди заставило её повременить; она не из тех родителей, кто будет прибеднять своего сына критикой его выбора на глазах других. Вопросы, которые были бы восприняты правильно, в этом нет сомнения, могли бы спровоцировать на конфликт, самозащиту и слепые доводы своей правоты, в основном со стороны Феди. Работая с разными людьми, Макарова поняла, что нужного себе из них не вытянешь, играть не с ними, а против. Даже если это родной сын, нельзя было отключать голову. Она сдержанно кивнула новому молодому человеку в её доме.       — Спасибо… Стас, — слегка сощурившись, просто по привычке, рефлексу, психосоматическому тику, федина мать ещё не в полной мере осознавала, насколько ей действительно стоит быть благодарной этому мужчине.       Да и никто пока не осознавал.       Сам Стас понял из всего-всего произошедшего в его жизни за последнее время только то, что полагаться на свои предположения ему не стоит.       Ольга вроде и не вынуждала, но Стас вскоре собрался уходить, и даже Федя признал, что так будет лучше. Он увязался его провожать, хотя мать всё же и распорядилась убрать миску и всё остальное прилагающееся по местам, чем таки подчеркнула его возраст. Может нарочно, а, может, по чистой случайности. Как знать.       Федя торчал у вешалки, почти потерявшись в одежде: там висели все его демисезонки, а ещё куртки матери и Стаса по одной. Наверное, он невольно прикрыл собой последнюю.       — Федь… — уже одного голоса оказалось достаточно, чтобы тот самый Федя отмер и подошёл к Стасу, близко-близко. — До завтра, Фе-едь?       Макаров дышал беззвучно, но порядка в этом не было; он хотел обнять Стаса, только не знал, как в этом признаться. А ещё чудился мамин взгляд, которого не было. Услышав, что они увидятся завтра, заставило Федю закрыть глаза и досчитать до трёх: ах ведь он ещё сомневался!       Стас опускает ладонь ему на шею, задевая большим пальцем линию челюсти, а Федя, расценив этот жест за «добро», цепляется ему за бока кофты. Наклонившись, чтобы заглянуть в лицо юноше, Стас улыбается, а Федя, как бы не детально представлял реакцию матери, тянется за поцелуем. Стас ему не отказывает.       Точнее, у него зазвучали тромбоны в груди, когда он наклонился к поднятому к нему лицу и коснулся долгожданных губ, но, вместе с этим, целоваться удалось тихо. Стас прижал к себе Фёдора, позволяя закрыть глаза и облегчённо выдохнуть через нос, а тот самый Фёдор послушно млел от умелого рта своего парня, согласный млеть так до самого утра и даже дольше.       Он сказал это не с дуру, про парня, но просто так произнести это вслух ещё раз не скоро решится. Однако, Федя не видел выражение лица Стаса в тот момент, так что, как минимум один повод попытаться ещё был.       — Я бы забрал тебя с собой, — растягивая гласные, прошептал Стас, прижимаясь лбом к чужому лбу, разорвав для этого поцелуй.       Федя смотрит на Стаса затуманенными глазами, но осознанности в них больше, чем в море — воды.       — А я бы пошёл с тобой, — в его же манере произнёс Федя, ни на полтона громче.       Стас не выдержал, опустил руку Феде на ягодицы, приложив силы достаточно, чтобы вжать его в себя до неудобства. Тот мигом попытался отстраниться, а ещё и обернулся, добрых несколько секунд глядя через пустой дверной проём, будто не верил, что в ней нет матери, а Стас тем временем отошёл к двери, сдёрнув с крючка куртку. И улыбаясь, как последний засранец.       Федя явно не успел проследить за его коварным планом, поэтому Стас выходил за дверь, — спиной вперёд, — под аккомпанемент забавно хлопающих ресниц.       — Это чтобы ты не забывал, чья теперь эта…       Но Стас не договорил; там, на горизонте, замаячила Евгеньевна, а уж ей эти слова не полагалось слышать. Зато выражение лица Феди было бесценно.       Эхо топота ног бодро сбегающего по ступеням Стаса ещё долго звучало в подъезде и даже дольше груди Феди. ¹ Полосатик - разновидность китов.