Посоветуй что получше

      Эта сторона Стаса Феде так же была ещё неизвестной; воодушевлённый, охваченный идеей он будоражил сознание и обращал на себя взгляд всякий раз, когда набирал в лёгкие воздуха для новых слов или выдыхал его после продолжительного высказывания. За то недолгое время, которое они разделали у него в квартире-тире-штабе за последние несколько недель, Федя всегда поражался тому огню, что разгорался в глазах Стаса при упоминании гей-общины, неважно, был он добрым или со злым отблеском. Впервые, конечно, он немного переполошился, потому что новости Серёга (тогда ещё Сергей и пару раз Сергей Иванович) принёс не самые обнадёживающие, в особенности после событий в участке, но и Стас тогда умело и вполне быстро сменил тему, довольно скоро разжившись весёлой улыбкой. Возможно, опять-таки, всё дело было в Феде, который тогда едва ли не в рот ему заглядывал, желая выудить любую более-менее конкретную информацию о номере полицейского отделения, при большой удаче даже что-то о личностях, паскудивших не только честь легавых, но и всей нации, прости Господи, но Макаров не заморачивался, что ничего у него не получалось.       Вскоре Федя начал понимать, о каких причудах и желаниях заикался при нём Стас. Он-то, дурак, всё думал в сексуальном плане; переворачивал действительность из-за недающих ему одному покоя мыслей, так ещё умудрялся прислушиваться к себе и пытаться определить, что думает по этому поводу, готов ли к чудачествам в постели и, почему, собственно, он не должен быть готов, маленький, что ли? В общем, несложно догадаться, что он загнался там, где даже не пытался создать себе новых проблем. Стас же горел своим делом.       Работа в «Гоголь Пабе» действительно не была его единственной. Стас, как и рассказывал, много где светился из-за гей-общины, и даже не думал переставать после горького опыта последствий; наполеоновские планы его бодрили в непогожий день, а на ужин иногда было достаточно его пламенных речей, но к ночи, когда доводилось расставаться, или когда Сергею так и не удавалось выбраться к ним и составить компанию (он был мозговитый, несмотря на всю экстравагантность и, казалось бы, ветреность), а дела не удавалось сдвинуть с мёртвой точки, становилось вдвое тягостнее на душе из-за высоких целей. И Федя, признаться, не всегда знал, как ему помочь развеять эти тучи…       Стас мечтал то о многом и признавал необходимость маленьких шагов, то загорался мелким свершением, но подавай его ему, пожалуйста, уже на следующий день, что, порой, изматывало будь здоров. Серёга тогда превращался в Сергея и объяснял, что так случается, когда живёшь чем-то долго, а всё, что получаешь из бенефитов, это не фатальный запрет на аренду помещения, за которое ещё можно будет побороться.       — Уходить в минус на кураже, потому что это твоя мечта, всё равно ощутимо, а Стас привык к такому темпу жизни. Поэтому затишье, которое непременно случается, он выбирает проводить в одиночестве, подальше от знакомых дрязг. По крайней мере, так было раньше. Но в последний раз он вернулся с гостинцем…       Федя тогда долго размышлял над сказанным ему, чтобы убедится, что понял Сергея правильно. Но, наверное, скажи он ему, что Стас — фанатик, Макаров тогда здорово бы на него обиделся, но и попытку донести до него мысль, что Стас никакой не фанатик, просто небезразличен и ответственен, Федя принял обособленно к чувствам дружественным и любовным, желая вырисовать для себя наиболее объективную картину. В конечном итоге, он просто навязался со Стасом в клуб — тот самый, для геев и лесбиянок, и би; трансы чаще ходили в другой, — так и не придя ни к каким конкретным умозаключениям.       У него просто возникло острое желание выпить столько алкоголя, сколько нужно чтобы забыться и разучиться думать раз и навсегда.       Он и правда тогда нализался в щи, хоть и под строгим контролем Стаса, наливавшего ему мало и подсовывавшего закуски побольше, да Макаров был настолько неопытным в этом деле, что ему и за полчаса до того, как Стас осознал всю серьёзность ситуации, уже хватало степени опьянения для ускорения земного шара, просто виду не подал. Тут уж он не сплоховал.       — Серёга сказал, ты гостинец из затишья притащил с собой. Кто это был? Клоун¹? Бритва²? Хирург³?       Стас едва поспевал за гостями и ещё сложнее ему было угнаться за ходом мыслей Фёдора.       — Ты только честно признайся. Что, если я его знаю?       Стас вообще не хотел его брать с собой сегодня; сегодня в клубе настоящий трешак, коль между нами, потому что выступает известный диджей, ранее не проявлявший заинтересованности выступить в месте, где дамы на него поглядывали бы реже мужиков, а тут вдруг принял предложение за несколько дней до намеченной даты, и клуб не успел организовать толком фейс-контроль, так что привалило, казалось, полгорода.       — Это Немо, да? Засранец это рыжий, правда? Вечно от него одни неприятности…       Стас едва не скулил, не имея возможности разорваться: одним глазом на Федю, другим на ещё с полдесятка человек и их руки, деньги, ещё раз «руки, молодой человек!».       Вообще дурдом. И не заменить себя никем, потому что другие тоже в работе, если только Федю за стойку затащить, чтобы под ногами путался и странными предложениями веселил под боком. Что ещё за Немо, капитан?       Но Стас и обдумать эту затею толком не успел, как потерял Макарова с радаров. Конечно, можно было не спешить с битьем тревоги, в конце концов, Федя не сахарный, хотя облизать тут его мог каждый первый.       Блять.       Успокоить себя не вышло уже с первой попытки, а если бы он ещё слышал его слова о том, что дельфины похлеще акул будут, даже не определив смысл его слов, точно вскипел бы, потому что воинственности Макарову хоть отбавляй в его-то смешной ревности к океанским особям. Совсем в дрова мальчик…       Ну, тут, впрочем, они друг друга стоили: Стас как представил, что кто-то Федю за сахарок принимает, так и позажимались кулаки навалять и тому, и другому.       Федя нашёлся бы так или иначе, Стас другого и не представлял. В каком состоянии тот мог его найти, вот это уже вызывало беспокойство, но в реальности Стаса ждало облегчение: Макаров тихо-мирно стоял за медной фигурой Иэна МакКеллена — не в полный его рост, но в прикиде знаменитого дедугана, — и, упёршись о плечевой разворот упомянутого, что-то бубнил себе под нос.       — Ты что тут делаешь? — Стас дёрнул его в сторону слегка порывисто, явно запаханный и задравшийся его искать.       — Очередь…       — Очередь? Какая ещё?.. — кинув взгляд в сторону, которую указал Федя, Стас не увидел ничего, кроме стены, потом уже сам огляделся и понял, что стоит у туалетов. — Ах, очередь. Ну-ну, — ухмылка сама блеснула на лице, стоило Стасу сложить два плюс два и под новым углом взглянув на фигуру известного актёра и гея по совместительству, которого Макаров удачно использовал в качестве опоры.       — И долго ты так стоишь?       — А долго мы уже здесь?       — В клубе — часа три.       — Тогда долго…       Стас не мог злиться, вот не мог и всё, потому что вы посмотрите на этого пацана: да какой из него нарушитель правопорядка и искатель приключений на пятую точку? Он может и не прочь с кем-то подраться, но для осуществления задуманного нужна мотивация ого-го и ноль отвлекающих факторов, а на пьяную голову он только балаболить способен, но не буянить.       Какой же он всё-таки…       — Пойдём, — мягко окликнул его Стас, махнув головой в сторону двери в мужской туалет, очереди в которой пока не наблюдалось, — я попросил, чтобы тебя пропустили.       Федя благодарно послушался, выступив из своей «очереди», отвесив заниженный поклон медному Иэну за компанию и разрешение его опередить, а Стасу сказал, что справится сам. Тот решил подождать его там, где музыка заглушила бы его умиляющуюся душу, пищащую в ушах голосом малолетки при встрече со своим идолом. И что это с ним такое?       Стас улыбался, пока по ушам били жёсткие басы; Стас улыбался, пока за барной стойкой вместо него разрывались другие.       Стас улыбался, пока Федя терялся в толпе, незамеченным выскользнув из-за угла. Он не специально, он отвлёкся и забыл, что Стас ждал его на выходе, а не на рабочем месте. А позже попал взглядом на какого-то рыжего парня и в глазах разом потемнело. Что-то недоброе проснулось в нём, те самые черти, о наличие которых Стас подозревал, но не имел ещё шанса лицезреть наяву. Тупо наплевал на соображалку и двинулся к незнакомцу через море танцующих и веселящихся.       Может Федя и не хулиган, может он драться не любит вовсе, но он так часто в последнее время думал о том, какой Стас, всё же, особенный, какой он потрясающий в своём деле, в жизненных целях, решимости их достичь; а какой красивый, а как смотрит на него иногда, что дух перехватывает, и расплыться лужицей хочется от обволакивающей теплоты; от истинного покоя, к которому он приучает его по вечерам и от искусства молчания, которое не во лжи заключается, а умиротворении. Что уж говорить о фединых сокровенных желаниях...       А ещё он часто думал о том, что сам хочет стать для него бенефитом, таким, в котором он не разочаруется, и всякие там Немо не смогут так просто отобрать у него шанс стать кому-то нужным…       Но, похоже, драться в этом месте принято не было законами внутренними, исходящими из самих людей, а не только заведения; Федя подсознательно чувствовал, что что-то было не так, но ему позарез нужно было отвоевать своё у того, кто даже не понимал в чём, собственно, проблема, и всё, по мнению Макарова, отсталым прикидывался.       Стас нашёл его в эпицентре, куда сбегались сотрудники клуба, как водоросли, которые затягивало в водоворот, — была бы их воля, они не лезли бы к дерущимся, зная прекрасно, что им обязательно прилетит, какого сухого нейтралитета они не придерживались бы. Он рванул туда, до последнего надеясь, что в середине толпы окажется кто-то — кто угодно, блин, — другой, но мало во что-то только верить.       Федя даже не выкрикивал уже ничего, просто пыхтел, отчаянно, но не всегда умело выкидывал кулаки, попадая и мажа по цели с завидной систематичностью; он кувыркался, крутился на полу, сцепившись с неизвестным ему рыжим за идею (далеко не такую возвышенную, как у Стаса), но заканчивая начатый переполох уже просто на желании защитить оставшиеся нетронутые места на теле. Ему прилетели ответные, но тоже не особо острые удары, хотя морально он воспринимал их за колотые раны. Как дети иногда реалистично валились на землю, когда кто-то из противоположного лагеря «убивал» их, так и Федя воспринимал всё серьёзно. Так или иначе, он боролся за Стаса!..       Стас вклинился к другим, принявшихся их, наконец, разнимать. Никто иной не мог (просто он так для себя решил и точка) приложить силу к Феде, поэтому именно он был тем, кто заграбастал его к себе, уволакивая на пару метров от взлохмаченного рыжего. Капитана, видимо.       — Прекрати, — на ухо, тихо, но ожесточённо. Дёрнулся, встряхивая ещё сопротивляющегося Макарова. — Ну!       — Пусти… — отчасти пристыженно, Федя нашёл в себе силы на то, чтобы дать отпор новой силе.       Конечно, он узнал, тут же узнал его, но сразу воспринял его действия за предательство. По-идиотски, пьяно, он подумал, то тот переставать изменять ему и не думает (сначала тащит за собой рыжего со своего отдыха, теперь вот не даёт отбить ему почки, ишь). Тут же, однако, Федя желает прижаться к нему сильнее, в ту же самую секунду. Глупый алкоголь.       — Что ты устроил? Зачем?       Вырвавшись из захвата, Федя бойко повернулся лицом к Стасу, хоть и отступил на шаг машинально.       — А ты думал, я в стороне стоять буду? Пока какой-то чел таскается за тобой, как ни в чём не бывало?       — О чём ты? Ты же мой п…       — Не твой я, — перебивает, пылко.       — Не мой? Чей же ещё?..       — Ты так и не сделал меня своим! — искренне, громко, напропалую.       Стас за пару недель уже и подзабыть преуспел, каким ворохом эмоций обладал Федя при большом желании. Сокровище…       Но что несёт это сокровище…       Федя не слышал (да и Стас не особо), играя с брюнетом в напряжённые гляделки, как толпа вокруг медленно завыла, заулюлюкала. До них доходило, видимо, быстрее, да и страсти такой они не видели, похоже, уже давненько. Так ещё и на людях! Самый сок… А народ они тут добрый, подсобить могут.       За Федю говорил алкоголь, но он готов был всё повторить. У него открылось второе дыхание, настоящая смелость; он вдруг неожиданно осознал, в этот самый миг, что здесь он может говорить (кричать) свободно о своих чувствах. Что люди вокруг не посмотрят косо из-за его желаний, не осудят за влечение к мужчине, и, наверное, он сейчас лопнет от переполняющих его эмоций, но держится, из последних сил не даёт себе ляпнуть ещё что-то, что вполне может оказаться лишним.       Стас дышал тяжело, но глубоко, так, что грудная клетка чуть ли не ходуном ходила; он видел, действительно смотрел на Федю так, будто тот возник перед ним впервые, да ещё столь эффектно. А ещё активно думал, прикидывал, просчитывал свои ходы, чтобы в итоге в очередной раз выдохнуть и понять окончательно, что хватит. Не может больше бороться с собой, да и смысл в этом как-то проворно от него убежал по-английски.       Думал, конечно, что если не привязывать к себе Федю особо, тот сам перегорит им. Ведь, как ни крути, Стас у него первый, но, почему-то, именно Стас и вёл себя всё время, как тот, кому лет на порядок меньше, а не наоборот. При случае гадал, как бы оставить в жизни Феди след поменьше, при этом помочь ему справиться с проблемами, но, по всей видимости, только пудрил себе мозги, потому что Федя не только не передумал с ним дело иметь, а только больше прикипел душой. Даже в драку полез из-за него, умереть не встать! Молодая, горячая кровь… Разумеется, Стаса и раньше влекло к Феде, но сейчас сексуальная тяга превысила все нормы, и всего доля секунды сыграла роль в последующем шаге: Стас только-только вдохнул, собираясь двинуться к Феде, но Федя в этот момент сложил в своей голове какие-то пазлы и развернулся, не заметив, наверное, порыва своего парня. Сам прервал зрительный контакт и сам потерялся в толпе, будто не было громких поступков, слов и претензий.       Выдохнул Стас в пустоту, хлопая ресницами, точь-в-точь поменялся с Макаровым местами, и, вероятно, не испытай на себе он сей холод от молчаливого отказа, не сообразил бы до конца то, что переживал Федя. А потом его хлопают по груди, но жар от приложившейся к солнышку ладони остаётся незамеченным:       — Ты уволен, Стас… На сегодня. Вали за этим красавцем, пока он не попался весь такой расстроенный кому-то в руки…       И сдёрнул с него набедренный передник, ускользнув в неизвестном направлении прежде, чем Стас успел сообразить, кто это был и не совесть ли позволила ему взять на оставшийся вечер выходной.       А, знаете что? Похеру. Он должен был догнать Федю любой ценой.       Продавать душу, однако, не пришлось. Макаров ушел недалеко, вновь испытав какую-то сложность в пространстве и времени. Стоял в двух шагах у входа в клуб, около авто, похожем на его, Стаса, транспортное средство, но не предпринимал никаких действий. Его немного клонило на бок, словно под лёгкими порывами ветра он превращался в молодое дерево, в остальном не вызывал беспокойства. Стас же всё равно страхуется и говорит без остановки, встав перед ним:       — Федя, милый мой Федя, — впервые называет его так, но звучит это настолько естественно, что Стас только лишь приободряется больше, укладывая ладони тому на шею и плечо, то ли его поддержать, то ли себе обрести опору. — Прости меня, я идиот. Идиотина. Вёл себя, как тринадцатилетка, вместо того, чтобы взять на себя ответственность. У меня отношений-то нормальных не было уже так давно, что я и забыл, что это не только боль и разочарование. Понимаю, что если дам тебе сейчас уйти, то ни за что себе этого не прощу. Ты нужен мне, — выдаёт как на духу, не лицемеря, поднимая бегающий взгляд на глаза Фёдора, который сжался весь, как комок высоковольтных, глядя себе под ноги.       Стас пугается, что действительно опоздал; что так в жизни ещё никогда не лажал, и спохватился слишком поздно, чтобы вернуть всё назад, за точку невозврата. Облизывает пересохшие губы и, переступив с ноги на ногу, подступает чуточку ближе, слегка сжав под пальцами основание его шеи, — больше, всё же, комкая наспех наброшенную куртку. Стас же вылетел на улицу в рабочей одежде.       — Ты сильно пострадал? — он бережно касается воспалённо-красной скулы, хмуря болезненно брови. Неведение о других, скрытых от него ушибах остро кололо в диафрагме. — Я рядом должен был быть. Тогда бы ты и Серёгу меньше слушал, а то он мастер наворотить дел и смыться. Не умеет по-нормальному добра желать, хотя всё это не со зла. Я ведь ему не говорил ничего даже, держал тебя только у себя в голове, а он всё равно как-то прознал. Эти недели были лучшими, а я только сейчас это осознал. Федя-а, если бы ты только знал...       — Я люблю тебя!       Стас смолк, как громом поражённый. Федя уже смотрел на него прямо, сухими-сухими глазами (а Стас успел было решить заблаговременно, что он пускает втихаря слёзы), и искренней преданности в них было так много, что Стас удивился, насколько слабым Макаров не боялся перед ним показаться. Это многого стоило.       Губы сами расползаются в широкой, счастливой улыбке, — Стас даже не знал, что может так, а лицо уже вот-вот готово было треснуть. Ему стало жарко-жарко, хотя градус вокруг бежал к нулю, и Федя рядом с ним теперь смущённо заливался краской, но уже чуточку ближе. Ему впервые было плевать на окружающих, потому что он наконец сказал то, что неумолимо росло в нём с недавних пор слишком ощутимо, и лучшего способа помочь себе он не нашёл.       — Ты такой удивительный, Федя, — зашептал Стас, перебираясь руками к лицу шатена, — Я никогда тебя не отпущу. Слышишь меня? Никогда, — и поцеловал, сладко-сладко, чтобы у Фёдора и крохи сомнения не осталось.       — Люблю тебя, — повторяет в поцелуй Федя, будто под чарами, без какого-либо намёка на сиюминутную потребность получить в ответ те же слова.       Он любит, невзирая ни на что.       О своей любви Стас скажет позже. Всему своё время.       Довольно скоро они забрались в такси. День студента вытянул на улицы поздним вечером много народа, так что им предстояло попасть в небольшие заторы на дороге, но скучать — это не про них.       Стас кинул на ладонь Феди, покоившуюся между ними, куртку, через мгновение как ни в чём не бывало пробираясь к ней своей рукой, при этом отводя взгляд в противоположную сторону. Они соединяют руки не сговариваясь, — не такой уже Макаров и тугодум. Стас не может сдержать улыбки, подмечая это, но едва не хрустит шеей, пытаясь чуть ли не в заднее окно глянуть, а потом вдруг разворачивается обратно и принимается возиться с курткой между ними (большой, почти зимней), которая всё как-то низко, по его мнению, лежит, намереваясь обеспечить прикрытие последующих блужданий своей руки, и всё закусывая губу, изогнутую в улыбке. Да, Федя не дурак, хотя о его умственных способностях задумываешься, когда он, не стесняясь совершенно, наклоняется и целует Стаса щёку. В тот же момент водитель такси резко останавливается, и всех троих клонит вперёд.       У Феди сердце в пятки уходит не из-за резкой остановки, а от того, что за этим может последовать, и в голове бешеный марш из: мужик заметил, рассмотрел, сейчас завяжется потасовка, поднимется шум, увидел, увидел, увидел. Водитель и правда повышает голос, орёт благим матом, но не на своих пассажиров, а на лярву, выскочившую в неположенном месте прямо перед носом его автомобиля. Федя же едва не поседел, а сердце уже успело побывать и в животе, и в глотке, везде пугая одинаково быстрыми ударами. Стас же (Федя сначала почувствовал его обжигающий взгляд скулой, а потом заметил краем глаза) пялился на него так откровенно, что сразу и не ощутишь свою же ладонь, оказавшуюся у Стаса на бедре. Там на бедре, где ещё пара сантиметров, и бедро перейдёт в таз.       Твою мать.       Они же ещё и близко оказались по инерции, и теперь поедали друг друга взглядом с расстояния ещё меньшего, чем то, на котором пальцы Феди находились от паха брюнета. Пускай Федя и не соответствовал возникшей страсти Стаса в полной мере, всё ещё отходя от двойного шока, но не перенять эту эмоцию было невозможно. К тому же, вот оно, Стас хочет его, наконец, без собственных запретов и не съезжая на тормозах, отчего Фёдор готов был наброситься на него хоть сейчас. Но такси трогается с места и всё, что им остаётся, это благочестиво дотерпеть до стасиной квартиры, попридержав мечты.       Стас не отпускает его, даже когда возникают проблемы с попаданием ключом в замочную скважину, вызывает общий смех; приобнимают друг друга так же сообща, как два пьяных (хотя, постойте, Федя и правда пьян: не успел он освежить голову от алкоголя, как оказался в плену другого наркотика — Стаса) остолопа, а стоит двери поддаться, так Стас заталкивает Макарова внутрь, забывая на миг о его временно нарушенной устойчивости на ногах. Он ведь тоже им опьянён.       Федю нужно придержать, думает Стас вскользь, и буквально вжимает его в стену ещё в прихожей. Тот же срывает с него слой одежды за слоем, чуднó злясь на мелкие детали, вроде шарфа и ремня, который так и остаётся в лямках, позвякивая расстёгнутой пряжкой. Из гостиной негромко доносятся голоса и на миг Федя снова пугается, вырывая губы из поцелуя поворотом головы на звук.       Но недолго остаётся в замешательстве, улавливая разноцветные блики.       — От уже...       Снова Стас не выключил телевизор, — доходит до его ума и он полувыдыхает, полухмыкает на весёлый манер, упираясь затылком о стену. Стас молча смотрит на него вблизи, дыша через открытые влажные губы, и Федя просто не может не посмотреть на него в ответ, вновь приподнимая голову.       — В ванную, — командует тот севшим голосом, и двигается только после того, как Федя слушается.       Ему хочется спросить зачем, но каждый шаг происходит в тишине; чуть позже до него само доходит, что руки в идеале должны быть чистыми, но едва может контролировать их под водой, поэтому Стас моет их руки вместе.       Он близко, стоит вплотную, выглядывая из-за плеча, в который уткнулся подбородком. Федя смотрел вниз, но ничего не видел, думая только о человеке позади, а потом взглянул (не рассчитывая даже увидеть там что-то интересное) на их отражение и безмолвно приоткрыл рот, ловя на себе застывший взгляд карих глаз. Стас смотрел на него так, как смотрел бы рыбак на свой первый крупняк за уйму вымученных дней, и во взгляде этом Федя больше не мог рассмотреть сомнения. А ещё Федя словил себя на мысли, что он там, где хочет быть. Хочет сам и, наверное, в нужный на то момент.       Это ли не счастье?       По крупицам они соберут его всё.       Стас выключает воду и забирается мокрой рукой Феде под футболку, — он тоже лишился своей верхней одежды в прихожей. Брюнет ведь практически не прикасался к этому юнцу за всё время их знакомства, на самом-то деле, и ощутимо проступающий пресс под ладонью возбуждает теперь не меньше жарко выдохнувшего спортсмена. Он ведёт рукой выше, мягко касаясь кожи, к впадине между грудными мышцами, к чувствительным соскам, накрывая один из них своей линией жизни, чувствуя, как у самого за рёбрами потряхивает.       Федя, до последнего держащий взгляд через зеркало, откидывает голову на плечо Стаса и сдавленно стонет, снова смущаясь самого себя, но не имея и шанса устоять перед его прикосновениями, которые только больше распаляют. Стас трётся носом у того за ухом, почти неуловимо касаясь кожи шеи разомкнутыми губами, всё же скашивая на него реального взгляд. Оставляя другую руку придерживать его за талию, перехватив поперёк, он направляет всю ту же, блуждающую, вниз, прямиком к топырящейся ширинке, оглаживая бугорок невесомо, заводясь больше от одного только факта, что у Феди стоит. Как будто в первый раз, Боже, святая простота.       Хватит уже, умоляю.       Да и Федя не деревянный просто терпеть.       Находит в себе волю отстраниться, и тогда оба переходят в гостиную, в которой, собственно, Стас зачастую и спал, прямо на раскладном диване, о чудо инженерии. Тем вечером он услужливо был раскрыт.       Брюнет снимает с Феди футболку, как открывает по утрам хлебницу: подсобрав спереди низ и одним махом вверх стянув. Федя в долгу не остаётся, расправляясь с его рубашкой. В этот раз они не думая лишний раз прижимаются друг к другу, давая рукам полную свободу действий. Так Стас оказывается ещё и без брюк, а Федя — без носков, но тут он тоже сам постарался. Стас в это время исследовал его тело ладонями, где получалось — губами, а от носков избавился после того, как вынудил Макарова сесть почти на центр дивана, и забираясь следом к нему на колени. Федя слегка развёл их в стороны и немного согнул для обоюдного удобства, полностью принимая идею выступить в качестве актива, по крайней мере на данном этапе. Стаса здорово крыло, а Федя, пусть и без практики, всё же чаще представлял их вдвоём за таким занятием (в то время как Стас себя насильно сдерживал, в том числе мысленно) и соображал пока чуточку больше, даже с хорошей порцией алкоголя в организме.       Федя хотел целоваться, много, и Стас теперь не ограничивал его, с лихвой отвечая. А ещё цеплялся в него сильно, балдея от того, как на теле Макарова появлялись быстро исчезающие следы от его пальцев. Чувствительная кожа будто молила о новой метке, и Стас щедро воздавал ей за все оды. На прекрасном теле не оказалось видимых отголосков недавней драки и, осознав это, Стаса накрыло бешеной волной облегчения, а оно открыло путь пылкой страсти. Он шептал что-то горячее, но неразборчивое после каждого прикосновения губ к коже, вызывая в ответ табун мурашек. Ему очень нравилось, как Макаров реагировал на его действия, отчего мог так хоть целый день, кажется. Федя немного посоревновался с ним в искусстве поцелуев и укусов на теле, но позже обратил всё своё внимание на его возбуждённый член в тисках чёрного белья. Скрытый он казался чрезмерно большим и тяжелым, но Федя мог помучить себя воображением ещё немного. Стас отзывался на все его действия лёгкими, неосознанным толчками, качанием бёдер и трением, стонами, рождающими где-то ниже голосовых связок, иными словами поощрял его всеми возможными способами, пока не почувствовал подступающую оргазмную волну.       Тогда он отстранился, балансируя на коленях; полностью оторваться он не мог, поэтому оставил ещё несколько лижущих поцелуев на голом торсе в процессе избавления Феди от штанов и нижнего белья в один захват. В момент, когда Макаров должен был почувствовать полное оголение, Стас поднял к его лицу взгляд, но секунды были слишком коротки, чтобы успеть остановиться, даже если бы Федя этого захотел. Себя он раздевал медленно (несмотря на то, что находился в одних лишь боксёрках), убедившись, что Федя — лежа, всё уже, на лопатках, туше, — смотрит; наслаждаясь его вожделением, отображающимся как в глазах, так и в колом налитом члене, словно продолжение картины «Патрокл».       — Ты прекрасен.       Снова отправляет свои ладони, теперь сразу две, по внутренним линиям бёдер шатена, тогда как Федя подтягивает ноги немного к себе, сжимает маленькие пальцы, почти подбирается весь от хлынувшей к паху новой волны жара, не понимая, что тем самым открывается перед Стасом больше, подпуская его ближе. Тот лишь на секунду подмечает выемку меж его ягодиц, показавшуюся из-за всех махинаций Макарова, и его едва не ломает на части от желания заграбастать эти половинки себе в руки. Но пока он только укладывается сверху, а Федя машинально обхватывает его бёдра ногами, как достаёт без должной растяжки, обнимая и руками тоже.       Стас гладит его ничуть не нежно по ляжке, уводя руку почти к колену и обратно, к соприкосновению тела с диваном, кое-как умудряясь охватить хотя бы часть его упругой задницы. Макаров стонет под ним просто от всего, даже когда они снова сплетают губы и языки в глубоком поцелуе.       Постепенно Федя теряет заслащенный запах электронных сигарет, и алкоголя почти не унюхать; обоняние улавливает его собственный запах, которому можно было поискать описание, но Стас заключает всё под слово «идеальный». Этот запах может быть неприятен кому-то другому, а кому-то послужить даже афродизиаком, как знать, но для Стаса он больше простой причины влечения. В момент, когда он начинает дышать им, брюнету кажется, что в нём заключается причина всего его существования. Если однажды для жизни больше не найдётся повода, он сможет выкарабкаться за счёт него и протянуть ещё немного. А может и много. А может вся суть как раз в том, чтобы найти для себя такого человека и просто любить, от всего сердца и души; может есть даже шанс, что тебя полюбят так же в ответ. А может и сути никакой нет, и тут уже проще некуда, по правде говоря.       Стасу подходит.       Он касается ладонью фединой щеки, ещё несколько секунд сладко целуя его губы, затем переключается на подбородок, челюсти, скулы, шею, наслаждаясь каждым миллиметром; Макаров выгибается под ним, прижимается ближе, хватается за спину так, что почти достаёт собирающейся кожи между двигающихся лопаток, ловя чистый кайф. А потом Стас наконец опускается рукой ниже и Федя, гулко простонав, добавляет к их соединившихся в ладони брюнета членам и свою руку, впервые прикасаясь к Стасу там. Эмоции накрывают его с головой и он не выдерживает, роняет руку и прогибается в спине, позволяя Стасу удерживать их члены самостоятельно, вскоре начиная ему подмахивать.       Стас не торопился, сводя незатейливого партнёра с ума, и Федя ничего не мог поделать, кроме как притереться к нему самому, но и тут ему мешали, ослабляя хватку.       — Чей ты, Федя?       Спрашивает Стас неожиданно, и Макарову приходится сильно напрячься, чтобы заставить себя говорить. Стаса слишком задели его слова, и даже после признания в любви, он не может устоять.       — Чей? Ответь мне, — повторяют ему вдогонку и он выпаливает:       — Твой! — на последнем звуке срываясь на утробный, протяжный стон.       Вжимается головой в диван больше, приподнимая подбородок, и Стас принимает угощение, цепляясь зубами у адамового яблока, по-настоящему рыча.       Дрожать Федя начинает почти сразу и кончает тоже очень быстро, стоило Стасу задвигать рукой активнее, ещё и постанывая так соблазняюще, по меркам самого Феди, что… ну сам виноват! В ушах белый шум, с которым брюнет оставляет его, доводя себя до финиша в одиночку. Его сперму Федя чувствует у себя на животе и бездумно размазывает капли ладонью, не открывая глаз. Стас обессилено падает рядом, радуясь тишине в голове. И Федю он притягивает тоже радостно, хотя движения его медленные и вялые. Федя, как и стоя, оказывается немного ниже его, и теперь тепло выдыхал Стасу в яремную впадину, почти уткнувшись переносицей в отрастающую бороду.       Стас с трудом заставил себя встать через несколько минут и принести одеяло с подушками, но ещё сложнее было найти влажные салфетки и вытереть сопротивляющегося в полудрёме Федю. Зато, выполнив всё, Стас со спокойной душой забрался к нему под одеяло, и, чёрт побери, это было прекрасно, как он себе и представлял.       Горячий и нежный Макаров принял его объятие с большой охотой, хотя и спал уже, вроде бы, крепким сном. Вряд ли этот день мог закончиться лучше. И счёт за круглосуточно работающую технику, которую-таки обесточили, навряд ли испортит последующие.       — Не отпускай… — пробормотал Федя позже, уже в полной тишине, отвернувшись к открытому окну, и тоже во сне.       Пусть будет во сне. ¹²³ Виды рыб. Федя вспоминает некоторых персонажей мультфильма «В поисках Немо».