-196

Поздний посетитель отряхнул у входа снег с тяжёлых ботинок, стянул шарф с лица, автоматическим движением сразу же потёр нос варежкой. Стеклянную витрину покрывал слой льда, да такой, что содержимого прилавков было не рассмотреть, и он уже устал каждый раз ловить себя на навязчивой мысли о том, как было бы неплохо сообразить систему подогрева — чтобы можно было и увидеть, не завезли ли что-нибудь нового, и продукты не разморозить. Хотя, пожалуй, здесь вообще ничему не угрожала разморозка. — Вы позже обычного сегодня, — продавщица просветлела, заметив в поле зрения живую душу. Нагнулась с явным трудом, — в стольких слоях одежды и пошевелиться — уже подвиг, — но всё же ей удалось выудить из-под прилавка отложенные заветные молоко, большую сетку с картошкой и несколько буханок хлеба. — Всё как заказано. Отложить что-нибудь до следующего раза или я вас опять с месяц не увижу? С тех пор, как один из коллег вернулся с материка, цены стали восприниматься совершенно по-другому, — задумался человек у прилавка, разглядывая ценники, — но всё же ради трёх рублей за литр молока вместо трёх шестидесяти возвращаться не хотелось. Подозревают всё равно везде, всех и во всём, а так присматриваться к каждому твоему шагу вне квартиры приставят хотя бы две пары глаз, а не все десять. Да и вообще, чем дальше от государственных центров, тем спокойнее. Уж куда меньше всего хотелось, так это в какую-нибудь Москву. Сразу же, как за вечерним гостем закрылась дверь магазина, бессменная продавщица, кряхтя, выкарабкалась из-за прилавка, чтобы повесить обратной стороной картонную табличку, оповещающую прохожих о том, что магазин закрыт. Действие скорее ритуальное — в такое время никто не придёт, да что там, из дома никто уже не высунется. Пока солнце ещё появляется над горизонтом, пусть и меньше, чем на час, разница в температурах выглядит более заметной. Старожилы, не переезжающие на материк только из-за того, что слишком привыкли к местной размеренной жизни, действительно почти не выходят из домов в зимнее время — если здешняя управа хоть где-то приложила усилия к тому, чтобы сделать жизнь жителей города проще, так это именно в этом случае. Если ты смог прижиться, свыкнуться с местными порядками и у верхушки нет к тебе лишних вопросов — даже эта система не сможет не относиться к тебе с уважением, и при таком раскладе тебе, так уж и быть, устроят сносную жизнь: и продукты будут носить, и пособие доплачивать. Но это только если ты один из тех, кто дожил. Просто так до такого, конечно, не дойдёшь. Уличные репродукторы, висящие на каждом фонаре, издавали привычный размеренный стук; под падающим снегом жужжали провода линий электропередач, тянувшихся над главной улицей и уходивших на сотни километров за пределы города. Где-то совсем вдалеке раздался короткий звон трамвая. Даже на главной улице к десяти вечера становилось так тихо, что можно было услышать писк домофона на двери какого-то из соседних домов. Через открытую форточку в окне на нижнем жилом этаже институтского общежития слышались громкие голоса и звон посуды — несмотря на то, что блёклые красные линии на висевшем прямо под этим самым окном табло складывались в красивую ровную цифру минус тридцать. Вот же отчаянные в этот год попались, — невольно подумал единственный на всей улице прохожий. Ждать трамвая на таком морозе себе дороже — в них вообще есть какой-то смысл только в короткие тёплые месяцы или в тех редких случаях, когда они подкатывают к остановке сразу же. То есть точно не в этот раз — часто ходят они всего пару часов в день: утром, когда всем нужно на работу, или вечером, когда всем нужно с работы. Что ещё привлекало здесь помимо относительного спокойствия и размеренной, заранее распланированной жизни — так это, по сути, пешеходные улицы. В позднее время можно идти хоть по самой середине, прямо по рельсам, абсолютно игнорируя нечищеные тротуары, а если трамвай и будет ехать, то слышно его будет ещё издалека. По проезжей части вообще удобно ходить. Для трамваев снег чистят чаще и тщательнее, чем для пешеходов, а если станет известно, что скоро здесь поедет чья-нибудь Волга или привезут какую-нибудь делегацию, что, конечно, случается не так часто, или ещё если завезут продукты, то ходить можно будет совсем спокойно, почти как летом. Делегацию, то есть, в этом конкретном случае, студентов очередного химтеха, завезли как раз вчера вечером, и погода с тех пор стояла ясная. Повезло. Вообще, всегда забавно наблюдать за тем, как перед появлением в опасной близости буквально кого угодно из материковых город в кратчайшие сроки преображается: и тротуары расчищают от снега, и перегоревшие лампы заменяют в фонарях, и даже могут трамваи пустить почаще. Точно так же, кстати, забавно наблюдать и за тем, как после отбытия гостей всё вскоре отползает на прежние позиции. Студенты-практиканты приезжают надолго, и с ними вообще отдельная песня: к их приезду, как обычно, постараются, приведут всё в порядок, даже подольше продержат город в лицеприятном виде. Правда, вскоре коммунальным службам снова станет лень прибираться, а правительству — следить за качеством уборки, так что студентам просто придётся приспосабливаться к ставшим здесь стандартными условиям. Тут уж как повезёт, хотя вообще-то везение — не самое подходящее слово: здесь и летом далеко не курорт. Вот тем, кого вчера привезли, повезло совсем: в конце осени сюда уже точно лучше не соваться, а теперь впереди ещё несколько месяцев полного погружения в ночь и мороз. Такой себе холодильник с вечно перегоревшей лампочкой. Было по-прежнему настолько тихо, что можно было услышать, как всё там же, в общежитии, наконец хлопнула форточка. Хотя, наверное, дело не столько в тишине, сколько в рассохшихся окнах, которые иначе, как с пинка, и не закроешь. Подъездная лестница была по-прежнему заметена снегом, хотя теперь уже не так сильно: похоже, кто-то из жителей дома всё же почистил ступени, чтобы дорогие соседи не посворачивали здесь шеи. Во дворах вообще принято чистить только после сильных снегопадов, и то не всегда, а подходы к подъездам так вовсе никого не интересуют, кроме самих жителей. Правда, за что точно можно сказать спасибо — так это за то, что входы во все дома подняты над уровнем земли почти на целый этаж, и благодаря этому снег почти не заносит внутрь. Только лестницу, будь добр, чисти сам, или прощайся с ногами и руками. Тусклая лампочка в треснувшем плафоне слабо, но всё же освещала покрытую инеем входную дверь, и обитателю дома даже удалось с первого раза правильно зажать нужный код тремя пальцами — несмотря на то, что они точно великоваты для таких маленьких кнопок, особенно в плотных варежках. А в квартире… в квартире тепло и пахнет завезённой ёлкой — её обитатель, обычно производящий впечатление серьёзного, может, даже в чём-то жёсткого человека, никогда не мог удержаться и не потратить лишние деньги на несколько еловых лап, которые в декабре каждый год завозят на рынок. Благо, платят даже без учёта северных надбавок достаточно, так что можно иногда позволить себе потратиться на что-нибудь такое. В сумку с продуктами требовательно ткнулся мокрый нос. Бездомные животные появляются в городе только летом, и то ненадолго — здесь нет лета в привычном понимании этого слова. А остальной год без крыши над головой просто не переживёшь. Вот один такой к нему и прибился: тогда это был комок замёрзшей сосульками шерсти с перепуганными глазищами. Он себя никогда не считал шибко мягкосердным, профессия, скажем так, не та, но тогда всё-таки дрогнул. Остановился, опустился с трудом, дал обнюхать ладонь. Щенок был худющий, рёбра так торчали, что на глаз видно было, и трясся он, как лист на дереве — где-то в более тёплых местах, где эти листья были. Ну, он и не выдержал: сгрёб аккуратно за шкирку, накрыл, как мог, тёплой ладонью в варежке. Лучше бы в одежду спрятать, но поди-ка размотайся, весь задубевший и одуревший от мороза. Найдёныш тявкнул хрипло, морду уткнул куда-то в пальцы, требовательно зарылся носом в варежку. Давно его от матери отлучили? Или не отлучили, просто весна в этом году выдалась холодная. Он пришёл домой, спустил щенка на пол и долго смотрел, как тот сначала неуверенно, а потом бодрее, отогреваясь постепенно, затрусил по узкому тёмному коридору. Бежал ровно, лапы не подвёрнуты, уши висячие будут — дворняжка, откуда тут породистым взяться — но уж больно он тёмный, как бы не с волчьей примесью. Это было в июне, в начале двадцатых чисел. Он запомнил — один из шрамов тогда болел сильнее обычного, и, чёрт подери его память, как хорошо, что алкоголь им не завозили. Он старался об этом не думать: всё свободное время возился с щенком, учил его таскать палку и разгребать по утрам снег, давал покусывать себя за пальцы и смеялся тихо, когда тот пытался гавкать или даже выть тоненьким голосом. Щенок оказался голосистым, кусачим и наглым. Недолго думая, он назвал его Федей. Теперь, под зиму, это был уже не щенок, а, скорее, нескладный молодой пёс: вислоухий, черномазый, не привыкший пока к своим длинным ногам непоседа, так и норовивший сверзить их подобие ёлки своими громоподобными скачками по квартире. Чудо, что он этого ещё не сделал, пока его не было дома. И сейчас он примчался моментально, простужено подвывая, требовательно цапнул за руку и тут же отскочил, спрятал слишком вытянутую для дворняги морду в лапы и завилял хвостом пуще прежнего. Федя всё ещё рос как на дрожжах, да ещё и казался крупнее из-за своей плотной зимней шерсти, и рано или поздно в квартиру взрослая собака помещаться перестанет. Что тогда он будет делать, он не знал. У него, в отличие от государства, было плоховато с долгосрочным планированием. Единственная комната была наполнена слабым светом, и на секунду её обитатель даже успел встревожиться: если с утра перед выходом из дома он забыл выключить настольную лампу, то это говорит даже не столько о том, что придётся заплатить за свет приличную сумму и в скором времени покупать новую лампочку взамен перегоревшей, а о том, что с памятью и с вниманием не всё в порядке. Не хватало допустить подобную оплошность на рабочем месте: с такой профессией, а особенно когда занимаешь высокую должность, ни в чём нельзя показать себя с неидеальной стороны. Рассеянных людей здесь вообще не любят, а рассеянных учёных — так вдвойне. Однако его опасения не оправдались: через матовое стекло в двери комнаты ничего не разберёшь. За то время, что он поднимался в квартиру и возился с Федей, снаружи успел начаться снегопад: обычно желтоватый свет стоящего во дворе фонаря едва доставал до окон квартиры, но во время снегопада комнату всегда заливало мягким рассеянным светом. Читать при нём едва ли возможно, но для того, чтобы, например, зажечь газ на плите и поставить чайник, его было более чем достаточно. Да и привык он как-то всё делать в полумраке. И непонятно, откуда взялась привычка так экономить на коммунальных платежах — вроде бы, в средствах никогда не был особенно ограничен, а всё равно без повода включать электрический свет или просто так лить воду руки не поднимаются. Он не сразу заметил, как умиротворённое шипение газа в плите смешалось с урчанием вскипевшей в чайнике воды — всё-таки забыл закрыть свисток на носике. Ладно, это за старческий маразм пока не считается, на работе был длинный день, да и мозги по пути домой подморозило, тут кто угодно поплыть может. В институте такие оправдания едва ли сработают, но перед Федей — пожалуйста. Главное, чтобы те, кто прослушивает всё происходящее в этой квартире, не решили, что дед совсем с катушек съезжает, раз вслух разговаривает с собакой. Паранойей он никогда не страдал, но здесь его никогда не покидала уверенность, что во всех углах сразу же, как стало известно, что квартира достанется одному из старших исследователей, установили жучки, что теперь кто-то там сверху прекрасно слышит каждое его слово. Впрочем, у него было как раз достаточно оснований, чтобы так считать. Осознание, что тебя постоянно прослушивают, вообще не так страшно, со временем можно научиться произносить вслух только то, что угодно верхушке, тем более, он знал, что, если уезжаешь в закрытый город, надо быть особенно осторожным и готовиться заранее. Иногда, конечно, вот так задумаешься — и самому становится смешно: сам, вроде как, представитель власти, да и партию помнит совсем юной, но у товарища генерального секретаря всё равно порой приходится пойти на поводу. Несмотря на склонность к порядку и твёрдое убеждение в том, что в его квартире для каждого дела есть своё место, сегодня он позволил себе унести чай в комнату и даже справедливости ради переставить Федины миски с потёртой белой эмалью к его месту — в углу, у той стены, через которую проходит тёплая труба, для пса была устроена мягкая лежанка. Вообще, даже тем, кто на первый взгляд представляют из себя самых суровых людей и чувствуют себя как дома в промёрзших городах где-то на самом отшибе, бывает очень приятно о ком-то позаботиться. Спокойствие, в которое были погружены ночные улицы, продолжалось и в этой квартире: в звоне ложки, размешивающей сахар в чае, в глухом стуке механизма в часах. Ну, и в том, как стучит по ковру чей-то относительно пушистый хвост. Здесь все звуки такие мягкие: дома глушатся коврами, на улице — снегом. Дурацкие пёстрые ковры пришлось забрать у съехавшего из своей однушки соседа по площадке и разложить здесь, иначе бы выбросили их. Выбрасывать было жалко, тем более, мусор вывозят с переменным успехом, и добавлять лишнего к свалке во дворе не хотелось. А в подъезд не положить, там и без того две штуки на первом этаже: у двери и у почтовых ящиков, как колонны какие-то древнегреческие… Спокойствие это, конечно, мнимое: ни ковры, ни что-либо другое не способны заглушить звон телефона на тумбочке у кровати. — Слушаю? — за последние годы пришлось привыкнуть к ставшим нормальными звонкам в позднее время. — Добрый вечер, товарищ Брагинский, так? — собеседник не представился, голос явно неспокойный, дрожащий, значит, наверняка имеем дело с кем-то из новоприбывших, кого уже успели окунуть с головой в мелкие поручения, возможно, там даже нашли кого-то относительно ответственного из тех самых студентов. — Заведующий… — Да, это я, чем обязан? — ситуация пока что выглядела штатной, но тратить время на выслушивание полной собственной должности не хотелось. Долго. Чай же стынет. — Учебно-научный отдел вас беспокоит, — дорогой, ну почему ты так тараторишь, — сообщаем, что завтра в десять-ноль-ноль в связи с предстоящим приездом группы коллег из союзных республик состоится… — Хорошо, сколько продлится? — Явка строго обязательна, — донеслось из трубки, и собеседник, оттараторив, судя по всему, все дежурные слова, которые в него успели загрузить, незамедлительно перешёл к следующему в списке тех, кого этим вечером следовало обзвонить. Однозначно новоприбывший, ещё раз подумал хозяин квартиры, нагибаясь, чтобы потрепать за ухом подошедшего пса.