Горький шоколад

Пая в каноне не было. Поттер никогда не любил Гермиону. И все моменты близости, которые мы наблюдали в фильме, это лишь отношения актеров, сдружившихся между собой. Танца в палатке не было. Но ведь могло быть что-то другое? — Гарри, но я не ем шоколад. Я посмотрела на него так, как будто он предложил мне вместо занятий трансфигурацией сходить в Хогсмид. Гарри на это лишь рассмеялся, волнующе так, как умеет только он. — Я прямо вспомнил Хогвартс и это вечное: «Вы как хотите, а я буду заниматься», — передразнил он меня, совершенно не похоже, но я все равно улыбнулась. Он все еще протягивал половину шоколадной плитки одной рукой, а другой копался в собственном рюкзаке. — Что у тебя там еще? — стараясь не смотреть на плитку, манящую меня в лучших традициях библейских писаний, поинтересовалась я. Моему возмущению не было предела, когда он достал бутылку огневиски. — Откуда ты это взял? — Близнецы положили, сказали открыть, когда совсем хреново станет. Вроде успокоительного зелья. — Гарри, между прочим алкоголь ну ни как нельзя назвать успокоительным. Скорее морфином или опиумом. Он вбрасывает в кровь дофамины, способные отвлечь от реальности и погрузить тебя в некое забытье, для этого он практически разжижает мозг дает ему отдохнуть и… Я замолчала, потому что Гарри, лукаво щурясь, уже открыл бутылку. И по тесному помещению разнёсся одуряющий запах будущей алкогольной нирваны. — Вот и я говорю. Давай отдохнем. Впрочем, если не хочешь, — он убрал шоколад и почти поднес ко рту, но я, поколебавшись ровно секунду, вырвала из рук лакомство и надкусила сама. Затем наколдовала стаканы, на что Гарри только понимающе улыбнулся. — Нам предстоит долгая дорога, тем более я уверен, скоро вернется Рон. И вообще, мне еще Тома Реддла убивать или погибать от его бледной руки. Думаю, нам можно немного расслабиться. — Если только немного, — с жалостью посмотрела я на друга, который и так испытал очень много, нес на своих плечах порой непомерную ношу, а сколько еще должен вынести. — Вот и хорошо, вот и за наше здоровье, — он поднял стакан, прислонил к моему, а затем попытался залпом выпить напиток, но почти половину пролил себе на свитер. Я высокомерно взглянула на откашливающегося Гарри, который неловко усмехнулся, тут же забыл недоразумение и уже не спеша стал потягивать жидкий дурман. Когда первые обжигающие капли попали мне в рот, я поморщилась. Но они согревали внутренности и почти мгновенно принесли то самое умиротворение. Все стало казаться ярче, но словно покрытым туманной дымкой. Особенно Гарри. Особенно его улыбка. И смех. Приятный. Несколько надломленный. И я вторила ему, хохоча, как безумная над какой-то совершенной не смешной байкой близнецов. Второй стакан дал возможность забыть о том, что мой недопарень и недолюбимый бросил меня в лесу, но напомнил, что я не одна. Гарри со мной. Вот он, сидит так по-дружески близко и кормит меня шоколадом. Сладким, но с привкусом горечи. Наверное, такой была в моей жизни магия. Я до сих пор не могу поверить, что родилась волшебницей, что природа наделила меня — обычную магглорожденную — этим даром. Это просто невероятно и поразительно. Но у всего есть обратная сторона, и горький шоколад лучший из примеров. И, наверное, таким же примером был Гарри. Вот в этот момент. Когда после долгих разговоров и пятого стакана огневиски я ощутила его невероятно сладкие поцелуи. От них тело пело, хотелось кричать от восторга, стонать от удовольствия, а вот проникновение: первое, неожиданное, было болезненным и неприятным. Но шоколад уже надломлен, он уже плавится во рту, стекал по стенкам горла в желудок. Его не вернуть в прежнее состояние. Его не восстановить. Вот и моя девственность, вместе с невинной дружеской любовью к Гарри, была так легко надкусана из-за отчаяния сложившегося положения, одиночества, опьянения и разжижения мозга. Но я не пожалела. Не пожалела, потому что это ведь Гарри. Самый верный друг, самый правильный волшебник, самый милый из парней. И он был очень мил на утро, когда извинялся, словно не замечая, как я тайком утираю слезы. Он все говорил и говорил, нудно, держа меня за руку, как умирающую, насколько виноватым себя чувствует, нескончаемо твердил, что теперь он предатель по отношению к Рону и ко мне, что в какой-то момент я не выдержала и закричала на срыве невозможных и неправильных эмоций: — Успокойся! Выпили, потрахались, с кем не бывает. Я уже забыла! А забыла ли? А готова ли я забыть о том невероятном экстазе, что вызвали ласки Гарри пусть и в сочетании с сорокоградусным опиумом? И готова ли я забыть, что Рон, прямо сейчас берущий меня, не вызывает и доли тех чувств и эмоций. Уже подзабытых, но сравнение было на лицо. — Рон, я не могу. Он уже не слышал, двигался рывками, целуя грудь, стараясь вызвать хоть долю волнения в теле. Он был слишком возбужден и занят, чтобы услышать лепет сквозь слезы. — Рон, я не хочу! — уже громче крикнула я и, напрягая все тело, оттолкнула покрасневшего и ничего не понимающего парня. Своего парня. Нелюбимого парня. И он вроде бы и знал, что я равнодушна, но все равно был рядом, ждал несколько месяцев. Он приехал в Хогсмид, терпел мою холодность и занудность, чтобы наконец раскатать на постели, сделать то, о чем, по его словам, мечтал не один год. — Не получается у нас, да? — спросил он, наблюдая, как я подтягиваю к себе ноги, скрывая почти полностью обнаженное тело, и просто начинаю плакать. — Прости, я, наверное, просто не такая, — сквозь слезы прошептала я. — Может быть, нам еще выпить. Немного. Я расслаблюсь и… Он тихо посмеялся, покачал головой и посмотрел на полностью допитую бутылку огневиски. — Я не настолько ленив, чтобы трахать спящую. Он поднялся и сел рядом со мной, по-дружески толкнув в плечо, что не вызвало облегчения. Его понимание только усугубляло вину. — До сих пор не могу простить себе, что ушел тогда. — Рон. Послушай. — Ничего бы не случилось, а мы бы уже были помолвлены, как Гарри и Джинни. — Рон, прости, — уже сотрясалась я в рыданиях, обнимая его руками, пока он осторожно гладил меня по спине. — Я не знаю, не понимаю. — Зато я все понимаю. Все с тобой нормально. Просто такие девушки, как ты, без любви в постель не ложатся. Даже пьяные. Я, наверное, поэтому так долго старался держаться от тебя подальше. — Почему? — не поняла я, уже чувствуя холод не только в душе. — Должен был убедиться, что Гарри не любит тебя, хотел надеяться, что ты будешь только моей. — Рон… — Гермиона, молчи. Я не дурак, каким бы меня не считали. Давай спать, а завтра обсудим, как нам с тобой быть. Хорошо? — Спать это хорошо, — сказала я, даже не сопротивляясь, когда Рон замотал меня в одеяло и прижал к себе. — Но я все равно тебя люблю. — Знаю, милая, знаю, — ответил Рон, невидящим взглядом прожигая потолок. Там, прямо над нами, чуть шаталась люстра. Наверное, Гарри и Джинни за неделю сильно соскучились друг по другу.