Зимородок

      Форохел– скованный цепью вековых льдов залив.       Немало душ погубила белозубая зима на крайнем севере Средиземья.        Здешние земли приветствуют странников пробирающим до костей лютым ветром и непреодолимыми глубокими снегами. Свежий, оставленный на хрустком снегу, след тут же лижет мороз - он гонит свою добычу весь день и без устали. Пурга метёт, и не видать того, что дальше вытянутой руки, да и стужу не удержать в узде, как ретивую кобылу — природа Форохела жестока и непредсказуема, она не жалеет никого, кроме самых стойких. Те, у кого хватает духа выжить в этих местах, навеки проникаются любовью и уважением к этой земле.       И как бы то ни было странно, но даже в столь опасных местах некогда умудрились поселиться люди. И на это была своя причина: место, где придётся несладко врагу, покажется тебе мёдом, пусть и диким.       Под покровом синих небес, в окоёме снегов северных пустошей Фородвайт, жили снежные племена-лоссоты. С другими людьми северный народ издревле потерял прочную связь.       Лоссоты выживали сами по себе, полагаясь на собственные силы, казалось бы, они с благодарностью должны были принимать любую помощь — но напротив, трудности лишь закалили их независимый характер, от других свободных народов Эриадора им ничего было не нужно. Да и южане не горели желанием рваться в суровые земли, тем самым, оставив лоссотов в покое. Столетия изоляции сделали своё, и теперь иной простой человек и слухом не слыхивал о лоссотах, а другой не верил до конца, что снежные люди существуют. Но в южных людских селениях Эриадора, даже в самом захудалом трактире, за столом с кружкой эля в руке, нет-нет да обмолвливались легенды об этом странном народце. Некоторые зеваки, утверждали, что лоссоты появляются прямиком из снега, словно снежные бабы, слепленные ребятнёй, забавы ради. Другие- настаивают, что все снежные люди, обладают зловещим колдовством, способным обращать их в хищных зверей… И ещё куча разных толков ходило из уст в уста в южных уделах, и никто достоверно не мог сказать, откуда взялись эти самые лоссоты.       Однако в эльфийских рукописях и старинных книгах Великой библиотеке Белого города, сохранились достоверные сведения об этом народе и его предках, которые проживали на побережьях Форохела ещё в Первую эпоху. Истинная история гласит, что снежные люди, скрывались во льдах и глубоких снегах от врагов всех добрых народов–орков, те не рисковали тащить свои шкуры в обжигающий мороз, дабы перерезать несколько сотен людских глоток. Лоссотам удалось найти убежище вдали от кровопролитных войн. Но нежданных гостей северянам было не избежать в полной мере. Однажды их мирной жизни снова грозила опасность….        Все началось с момента, когда на стоянку лоссотов набрёл чужестранец. Нежданный гость был ранен и слаб, однако, перед тем как совсем лишится сил и упасть наземь — смог вымолвить кто он. Благо, северный народ ещё помнил всеобщее наречие и сумел разобрать, о чем толкует бедняга. Киран — был из малочисленного народа дунэдайн. Даже самый умелый и прожженный следопыт мог заблудиться в непроглядной метели. Снежные люди уже имели дело с этим народом. Когда-то, давным-давно, они приютили у себя спасающегося от ангмарских войск, последнего короля Артедайна — Арведуи. Так и в этот раз, мудрый вождь лоссотов Джиотиш с снисхождением отнесся к раненому и уставшему человеку: — Отчего-то, мать-завируха сжалилась над этим чужеземцем, не пленила ледяными цепями, да не укрыла навеки белым саваном, значит должно и нам сжалиться! — обратился вождь к негодующим соплеменникам, которым, в диковину было видеть столь непохожего на них, инородца. Джиотиш позволил Кирану задержаться в лагере до выздоровления. За раненым стала ухаживать молодая девушка по имени Ситара.

***

      Лошадь неслась как резвый степной ветер, быстрым галопом унося прочь раненого дунэдайн-разведчика от приближающихся орочьих всадников. Гундабадские варги ничуть не уступали в скорости эльфийскому рысаку мужчины, однако, они были не столь выносливы и вскоре чуть отстали. Дорога от смертоносной погони была лишь одна-через северную пустошь. Поля здесь давно уснули крепким зимним сном, но из-под небольшой кромки снега кое-где ещё выглядывали макушки рыжих, жухлых трав. По ровным просторам подмёрзшей земли лошадь мчалась, не сбавляя ходу. Однако погода начала резко ухудшаться. Зимнее солнце быстро меркло, над головой стремительного всадника нависло грозное серо-алое небо и северный ветер начал завывать свою беспощадную песню. Поднималась вьюга, впереди зарябил горизонт, пурга двигалась прямо навстречу Кирану, намереваясь вовсе лишить его обзора пути. А злобный вой врагов и визги орков становился всё громче. Враги приближались. И беда, как известно не приходит одна -лошадь споткнулась о заметённый свежим снегом камень, опрокинув своего всадника на землю. Киран успел сгруппироваться и при падении отделался лишь лёгким ушибом, но животное повредило ногу и дальше продолжать путь не могло. Следопыту пришлось принять горькое решение.        Дабы не оставлять верного четвероногого товарища на съедение тварям, мужчина плавным движением клинка перерезал шейные артерии лошади, та, казалось смиренно приняла свою участь. Следопыт прошептал несколько слов на эльфийском и осторожно сложил голову лошади на землю, затем поспешил прочь, погоня настигала его. Киран не мог просто оставить животного на мучительную погибель, варги вгрызались бы в плоть, раздирая на куски ещё живую лошадь, ужасней гибели и не придумаешь, потому смерть от клинка друга — была жестом милосердия.       Вскоре вьюга совсем озлобилась, поднимая высокие и плотные столбы снега. Порывистый ветер препятствовал дальнейшему пути, рана на плече ныла и кровоточила, а уставшие ноги отказывались ступать дальше. Но сильный духом и телом дунэдайн не сдавался, продолжая, пусть медленно, но брести вперёд. И упорство вскоре было вознаграждено, трусливые орки не отважились пробираться сквозь непроглядную метель, потому повернули обратно, решив, что следопыт сгинет в снегах. Но все сложилось иначе.

***

      Дунэдайн очнулся в одном из сверкающих яркими огнями, словно россыпью алмазов, снежных домов. От увиденного мужчина сначала было решил, что северный хищник затащил его в свою берлогу и вот-вот вернётся, чтобы разделаться с добычей, но страшная мысль сменилась другими догадками, когда Киран увидел двуногое существо неподалеку от него самого. Помешивая варево в котелке, возле очага стояла фигура, укутанная в серые меха. Человек стоял к мужчине повернутый спиной, по которой спускались длинные белоснежные пряди волос.       Только немного придя в себя, дунэдайн осознал, кому был обязан кровом и заботой. Он слышал от собратьев, что на далёком севере обитает народ, называемый лоссотами, что в переводе с эльфийского на всеобщий, значило снежные люди. Однако, Киран никогда ранее не встречался с представителями этого малочисленного племени, хотя он был частым гостем северных пустошей, как и других дальних земель, впрочем.       Большинство северных животных и птиц к зиме меняют цвет своих шкур и перьев, облачаясь в белоснежное, такое изменение необходимо для выживания на территории их обитания.       Долгое пребывание на диком севере привело к изменению внешности и у лоссотов, их глаза по форме стали напоминать полумесяц и были цветом чернее темной ночи, а волосы отнюдь- белые, словно снега, в которых эти люди чудесным образом выживали. Снежные племена с веками пребывания на севере, стали ниже в росте, но были при этом, куда коренастей обычного человека. Дома их вымощены из снега, а одежда вся из шкур и меха диких зверей. Да и в снежном доме было, к изумлению Кирана, совсем не холодно.       Только когда лихорадка, охватившая мужчину, вовсе спала, когда ум прояснился и ноги окрепли — он смог разглядеть в полной мере как живёт этот странный народец, и был поражён тем, насколько сильно снежные люди отличались от других людей, населяющих Эриадор. Он преисполнился уважением к лоссотам, к их незыблемой стойкости. Редкий человек отважился бы сунутся в суровые, неприветливые земли, а эти имели смелость не просто выживать, а жить довольно полноценной жизнью: соорудили себе жилища, способные укрыть от лютого мороза и ветра, да и впрочем, голодом эти люди тоже не были измучены.       Ситаре, было искренне жаль обессиленного, раненого чужестранца и она как могла заботилась о нем, к тому же вождь велел не жалеть средств для выздоровления гостя. Рану девушка зашила и обработала, насколько ей позволяло умение, однако, как она и предполагала, в кровь чужестранца попал яд, вывести который, для неё оказалось куда сложнее, чем латать раны и лечить обмороженную кожу. Сначала мужчину сильно лихорадило, но все к счастью обошлось и вскоре опасность миновала. Северянка даже прониклась уважением к его стойкости и стремлению выжить. Хотя многие её сородичи считали слабаками людей, живущих южнее них, этот же чужестранец не казался Ситаре слабым, напротив, дух его и тело были крепки подобно монолитному камню.       Дунэдайн провёл у лоссотов до полного выздоровления. Вождь северян, считал инородца везунчиком, ибо ему посчастливилось не сгинуть в морозах, что стояли дальше, за северной пустошью. На счастье, следопыта, стоянка лоссотов оказалась прямо по пути его следования, здесь его ждал тёплый кров и доброта снежного народа, которой не удостаивался ни один человек уже спустя несколько сот лет.       За время, проведённое у лоссотов, Киран успел проникнуться добротой и особенной, даже, как он считал, волшебной, красотой девушки. Немного понадобилось времени, чтобы вспыхнули тёплые чувства. <      Родители Ситары умерли, когда та была ещё совсем ребёнком, и её воспитание легло на плечи бабки-ведуньи. Ведуньи — занимали высокое положение в племени, благодаря своим магическим и целительским умениям. <      Дар Веды не предался Ситаре по наследству, но всё же она старательно изучала целительство без вмешательства колдовства, дабы после смерти бабки у племени остался лекарь. Ситара никому не была обещанной, потому могла вольно выбирать себе мужа. До прихода чужестранца в их лагерь, девушка никогда не имела большого интереса к противоположному полу. <      Дунэдайн был хорош собой, наделён доселе неизвестной, неизведанной девушкой, чужой красотой, к которой тянуло невидимой крепкой нитью. Серые глаза мужчины светились ярче ночных звёзд, был он высок и статен, подобно горным заснеженным грядам за которыми можно было укрыться от буйствующего северного ветра. Пусть внешне он был довольно строг и холоден, внутри же него пылал огонь, озаряющий его лик благородным светом, и Ситару, как полуночного мотылька, потянуло к этому свету.       Следопыту надлежало вернуться к своим сородичам и рассказать командующему о ситуации на северо-востоке Эриадора. Он не мог всей душой наслаждаться великим даром, что нашёл здесь, на крайнем севере, не мог закрыть глаза на терзающее чувство долга. И как только зимние метели поутихли и сжалились над всем живым- жгучие морозы, мужчина покинул стоянку снежных людей, пообещав Ситаре, что вернётся к ней вскоре.       Но шёл месяц, другой. Девушка каждый день всматривалась в горизонт, в надежде увидеть среди заснеженных холмов очертание, приближающейся, одинокой фигуры.       От единственной проведённой страстной ночи с мужчиной, Ситара понесла, и вскоре, на свет появилась сероглазая малышка, которая чем старше становилась, тем больше походила на своего отца.

***

— Кейлаш, перестань бестолку сновать туда-сюда, лучше займись-ка делом, собери лучше свои вещи! — строжилась мать, на потерявшую всякое терпение от ожидания, дочку.       Девочка росла, неспособной усидеть на месте и четверти часа. Так, вместо того, чтобы помочь матери собрать сани с пожитками, необходимыми для дальней дороги в лес, Кейлаш металась по снежнице-главному залу домов лоссотов, в нетерпении предстоящего пути, в раннее неведанные ей земли. Вековечные льды, да белоснежные просторы- девочке порядком опостылели, её тянуло в края иные, где буйствовали яркие краски. Зов иной крови отца-чужестранца становился все громче, пробуждая неистовую жажду к приключениям.        — Отчего мы задержались ещё на день, мама? Ведь и погода благоволит, — обратилась Кейлаш, к суетящейся женщине. Ситара скрупулезно металась по дому, боясь позабыть что-нибудь важное. Она еще раз изучила оскудевший запас лекарств, отмечая в уме какие целебные травы следует собрать в большом количестве. Склянки со снадобьями, которые могли пригодиться в долгой дороге, женщина аккуратно складывала во врачевальную сумку из оленьей кожи, одновременно удовлетворяя любопытство своей неугомонной дочки.       Когда по календарю жителей Эриадора наступала осень, раз в несколько лет, лоссоты снаряжали небольшой караван в ближайшие леса и околки, пополнить запасы целебных, ещё не заснеженных трав, а также, северных ягод-сезон которых, был в самом разгаре.       Ближайшим лесом был старый бор, что простирался на несколько лиг, вблизи Синих гор. На этот раз в хвойник отправились и Ситара, ведь кто как ни лекарь, сможет отобрать нужные для лекарств травы и корешки. Оставлять дочь в основном лагере было делом бесполезным, все равно та сбежала бы из дому и направилась следом за оленьими упряжками. Потому, лекарша прихватила с собой и непоседу-дочь. Волевой характер и своенравие росли вместе с Кейлаш, которая, впрочем, на радость своей гордости, к одиннадцати годам в росте не уступала матери.       Ещё когда Ситара ходила на сносях, она сыскала осуждение и косые взгляды от соплеменников, но открыто протестовать и требовать наказания за внебрачную связь с чужаком они не стали, ибо умением лекаря никто не обладал более неё. Но если взрослые со временем свыклись с ребёнком чужих кровей, то от нападок сверстников было не избавиться. Девочка постоянно влезала в драки, ссадины на её лице и руках, редко успевали заживать. Мать же, часто грозно отчитывала девочку, за побои, поучая ту, что все оскорбления и обзывалки нужно пропускать мимо ушей, проходя мимо обидчиков с поднятой головой, что свою правду не следует отстаивать кулаками. Лекарше приходилось часто краснеть, выслушивая матерей, детей которых, побила её дочь. Кейлаш после обид со стороны ребятни, никогда не находила у матери защиту и поддержку, как ей хотелось бы. Дружбу с ровесниками девочка не смогла завести даже со временем. Она предпочитала в своё свободное время бродить в одиночку вокруг земель стоянки, либо же, беседуя со старым вождём Джиотишем. Учения старика, Кейлаш считала весьма полезными. — Мама, я могу вполне справиться с упряжью сама, — заявила девочка, в ответ на просьбу матери освободить место правящего санями. — Ну, разумеется, я совсем позабыла, что моя дочка совсем уже взрослая, — улыбнувшись, произнесла мать, позволив девочке сесть за вожжи.       Упряжка Ситары и Кейлаш держалась позади всех. Сквозь глубокие снега олени, запряжённые в сани, двигались медленно. Кейлаш была раздосадована, что их упряжка плелась в самом конце каравана. Ей бы по душе быть первооткрывателем, вести остальных за собой, управляя шестёркой могучих северных оленей. Но, к огромному разочарованию, на неполную семью Ситары, община выделила лишь одного взрослого сохатого для упряжи. — Однако нам несомненно ещё повезло, что Маниш выделил нам здоровое и молодое животное. Представь, как бы бежал старый Лал? Наверняка, мы с тобой быстрее смогли бы тянуть эти сани, чем он, — попыталась поднять настроение дочери, Ситара. Девочка не смогла больше корчить каменное, обиженное лицо и тут же рассмеялась, представив, как старый, седой олень, который и ноги-то еле мог держать, взобрался бы в сани, погоняя по снежным тропам упряжь из её матери и неё самой. И стало вдруг не по себе, от мысли, как должно быть тяжело, идти многие мили сквозь снега.       Лоссоты давно преуспели в приручении, некогда диких северных оленей. Передвигаться в упряжке было куда проще, нежели идти по снегу пешим ходом многие мили, да и к тому же, свежее мясо и шкуры всегда были под рукой, хотя чаще северяне все же употребляли рыбу, выловленную в глубоких прорубях, вдали от берега, там, где корка льда была нужной толщины. — — Вождь говорит, что наш славный оленевод Маниш, всё никак не решается забить старое животное, потому, что воздает ему почесть. Позволяя тому спокойно доживать свой век, ведь некогда Лал был гордым и могучим оленем- вожаком стада сохатых, — поделилась Кейлаш с матерью. — Нет, ты посмотри на него, совсем обленился, ну же, иди давай! — погоняла животного, девочка. — Лес никуда не денется, успеешь ещё там нагуляться! Наберись же терпения, медленно, но верно мы добредём к могучим елям и соснам, что растут у самых склонов высочайших каменных гряд. Наберём с тобой не один кузовок спелой, полезной красноокой брусники. Много новых трав тебе нужно будет изучить, — продолжала подбадривать мать, подогревая, тем самым, интерес дочери всё больше. — Ну все равно, Маниш мог бы выделить нам хотя-бы двойку сохатых, — снова негодовала девочка, — неужели он думает, что таких саней хватит, чтобы привезти целебной травы на годы вперёд? Тоже мне оленевод! Разве в стаде не был хороший приплод? Молодняка ведь хватает, чего взрослых жалеть? А может, в нем все ещё играет обида, за то, что ты некогда отвергла его, выбрав отца? — бесчисленными вопросами Кейлаш случайно задела больную для матери тему. И та вмиг помрачнела и лишь глубоко вздохнув, кротко произнесла: — Посматривай за дорогой, дорогая!       Дорога выдалась нелёгкой как для людей, так и для животных. Кейлаш думала ранее, что самая тяжёлая дорога-сквозь длинные снежные холмы, но оказалось трудней всего упряжке пришлось у самого леса, окружные поля были лишь чуть припорошённые снегом, черные пятна застывшей земли, смешались с белыми пушистыми шапками. Делать было нечего, пришлось людям разделиться с санями и оставить те у небольшого перелеска, который лежал ближе к более заснеженной земле. Иначе груженных саней оленям было не вытянуть от самого бора, где снег больше лежал на еловых лапах, чем на земле. К оленям приставили сторожами двух молодых парней, остальные же направились прямиком в хвойник.        Рогатым животным, приглянулась новая еда, здешнее пастбище было куда изобильней, нежели на северных скудных мшаниках. Задержаться лоссотам в лесах предстояло на несколько дней. Из веток и привезённых с собой шкур, были сооружены временные жилища. Люди разбредались в поисках ягод, грибов и трав, далеко друг от друга, а вечером всем надлежало вернуться в лагерь с добычей, которую затем, приходилось ещё тащить и утрамбовывать в сани. Дочь Ситары сыскала нескончаемое восхищение, изучая новые, красочные земли. Каждый кустик и высокие деревья были девочке в новинку, буйство красок вскружило юную голову. «Как же скучна и однообразна наша страна, в сравнении с остальным миром» — думала, девочка. Любуясь пушистыми изумрудными елями, да полянами усыпанных алыми бусинками дикой морошки.        Каждый день Кейлаш знакомилась с чем-то невиданным ранее. И большой восторг она испытала, наткнувшись на широкий ручей, который брал начало высоко в горах. Водяная жила тянулась сквозь лес и уходила далеко на юг. У краёв ручей покрылся слабой коркой прозрачного льда, но его бурная середина всё ещё не сдавалась в оковы осенним заморозкам.       Девочке, вдруг вспомнились слова мудрого вождя: — Как бы не были прекрасны и удивительны другие земли, однажды, находясь далеко от дома, ты откроешь глаза и неожиданно для себя поймёшь, что сердце стянула непреодолимая тоска по тем самым, опостылевшим некогда, местам. Зов родного дома, в стократ громогласней самого звонкого рога. И где бы ты ни был-внемлешь его призыву, и ринешься в обратный путь! «Что-то пока обратно меня не тянет, и ни малейшего намёка. Я осталась бы в этих землях навсегда!» — пронеслась мысль, в радостной и воодушевлённой голове девочки.       Погожим осенним деньком, Кейлаш увлеклась собирательством и поеданием голубики, от которой забавно окрашивались губы и язык, и увлеклась не на шутку. Ягоды завели девочку дальше, чем велела уходить ей мать. Осеннее солнце опускалось за горы, порой слишком неожиданно. Когда светило касалось макушек Синих гор, взрослые потянулись обратно в лагерь, но Кейлаш все сидела в уютной низине, где она отыскала ягодное изобилие, кусты словно пылали синим огнём, веточки склонялись к земле, от тяжести вкусных ягод, усыпавших их. Но сладкую идиллию нарушил, пронзительный, дикий крик со стороны лагеря. Птицы, прятавшиеся в кустарниках, встрепенулись и взмыли в синюю высь. Девочка от испуга тихонько замерла, сердце отбивало бешеный ритм, словно у пойманного дикого зверька. За криком последовали ещё, более устрашающие вопли. Кейлаш молниеносно метнулась на ближнюю вершину холма. Картина, которую она лицезрела, позже часто лишала её спокойного сна, оживая в подсознании почти каждую ночь. С макушки холма просматривался край бора, с редеющими елями, видны были объятые огнём сухие ветви, а дальше в глубине, где стояли шалаши лоссотов, были слышны леденящие душу крики и стоны. Кейлаш, словно вросла в землю. Ею овладевал нахлынувший ужас, неведомый до сего, он сковал девочку самыми прочными цепями, не позволяя сделать и шага. Она не знала, что предпринять, нутро велело ей притаиться где-нибудь, утверждая, что мать найдёт её позже. Но Кейлаш всё стояла недвижимо, пристально смотря на горящий лес, точно так же смотрит северный олень, впервые увидев огнища праздничных костров лоссотов. Животное замирает на месте, словно заворожённое, не позволяя себе даже моргнуть, и языки пламени, танцуя, отражаются в его глазах. Но это огнище было отнюдь не праздничным.       По холодному лицу скатилась горячая слезинка. Никто из лагеря не бежал от пожара прочь. Лишь немного погодя, со стороны противоположной от огня, вышли неразличимые издали, черные фигуры. Казалось, словно бело-серые меховые одежды лоссотов просто обуглились, но сами они все остались невредимы. Но, чем ближе становились фигуры, тем яснее становилось, что это вовсе не сородичи Кейлаш. «Беги!» — потребовало нутро.       Девочка не смогла из далека разглядеть ухмылки, оголяющие кривые, гнилые зубы и лица, разрисованные чёрной краской. Не видела она и их глаз полных ненависти, склер, наполненных кровью. Половина была закована в кожу, другая в железо. Но не нужно было иметь соколиного взора, чтобы разглядеть в этих людях недругов, они шли победным маршем, рыча, как хищники, стуча топорищем о окровавленные щиты.       Небольшая птичка, синим огоньком мелькнула, прошелестев крыльями недалеко от Кейлаш, приведя тем самым её в чувство. Она наконец, поняла, что это охотники, а она их добыча. Молодой ланью она понеслась сквозь высохшую траву. Колючие можжевеловые кусты изорвали одежду и исцарапали руки, но в объятой испугом голове, мелькала лишь одна мысль — «спастись». Страх гнал девочку прочь от лагеря. Она не задумывалась куда бежит, лишь бы подальше от этих злых людей, хотя внутри, от увиденного зародилось сомнение, что это были вовсе не люди.       Время остановилось для Кейлаш, лишь мелькала впереди пролегающая дорога, уносящая прочь от опасности. На последнем дыхании, девочка преодолела невысокий холм, и кубарем покатилась вниз. Оказавшись на спине, она предприняла попытку подняться, которая не увенчалась успехом, дрожащее тело отказывалось слушаться, лёгкие жадно поглощали воздух, словно он вот-вот закончится. Взгляд девочки упал на незнакомый пышный кустарник, и она словно мышка нырнула в него, прячась от хищников. Здесь девочка думала, что сможет перевести дух. Но не тут-то было, неожиданно её резко схватили сзади и поволокли вглубь зарослей, с силой прикрывая рот огромной ручищей. — Молчи, если хочешь жить! — прошипел человек, на знакомом языке, которому учила её мать. Кейлаш повиновалась, тут же перестала пытаться вырваться и закричать, полагая, что роковая судьба вот уже настигла её. — Я сейчас отпущу руку, а ты не вздумай кричать! Мало кого навлекут сюда твои вопли, — продолжил мужчина. Девочка кивнула головой, в знак согласия. Но когда чужак ослабил хватку, тут же ринулась в сторону от него. — Да, не бойся ты, не трону! Не из тех я, от которых ты спасаешься, — мягко произнёс, незнакомец, снимая капюшон. Однако Кейлаш, держалась настороженно, пристально разглядывая его.       Молодой мужчина выглянул из зарослей и присвистнул. «Должно быть позвал подмогу, » — подумала напуганная девочка, но затем до её слуха донёсся птичий крик, с неба камнем падал огромный сокол. Он приземлилась прямо на руку мужчине. Хозяин с улыбкой погладил его, но затем резко помрачнел, словно сокол принёс дурные вести. — Идём, здесь оставаться больше нельзя, — заявил холодным басом он.       Кейлаш выбралась из кустов и осмелилась заговорить с незнакомцем. — Я никуда не пойду, там меня ждёт мать, — ответила она, не теряя надежды. — Чёрный народ не щадит никого, если твоя мать была в хвойнике, то теперь она мертва, как и остальные твои сородичи. Девочка, пристально уставила на незнакомца ледяные, серые глаза, полные слез. Беспощадная и холодная правда из уст незнакомца, ударила её прямо в лицо, заставляя все внутренности съежиться. Мужчина вздохнул, но жалость на его лице так и не появилась. — Против воли я тащить тебя не стану, коли хочешь погибели-возвращайся на восток! — спокойно утвердил он, затем быстрым шагом направился прочь, отпустив птицу снова в небо. Голова Кейлаш кружилась, а чёткому взору мешали льющиеся слезы, она тихонько всхлипывала, и бездумно побрела следом.       Недалеко, мужчину поджидал конный отряд. — Рики, кто это? — произнёс один всадник. — Только не говори, что нашёл свою внебрачную дочь, — лихорадочно хохоча, произнёс другой.       Вперёд выехал огромный чёрный жеребец, и Кейлаш даже вздрогнула от грозного вида его всадника. Даже несмотря на то, что человек сидел на лошади, можно было оценить его внушительный рост. Волевое лицо обрамляла седеющая борода с усами, суровый взгляд карих глаз из-под густых черных бровей говорил о сильном характере. То, как расступились остальные, пропуская его лошадь впредь, говорило об уважении. Ну, и завершающим штрихом напрашивающегося вывода был заданный твёрдым гласом вопрос: — Где ты пропадал, орк тебя дери? — обратился он к, сопровождающему девочку, мужчине. «Вожак», — подумала Кейлаш. Она отчаянно пыталась предугадать свою дальнейшую судьбу. — Ты велел разведать местность, вот и разведывал, — коротко ответил мужчина. Затем вожак перевёл свой суровый взгляд на Кейлаш. — Ты кто такая? — обратился он к ней. — Лоссотка, судя по всему… — опередил девочку Рик. — Пусть сама говорит, коль умеет! — осадил его вожак. — Я бежала от черных людей, — вымолвила девочка, желая избежать лишних подробностей. Вожак хмыкнул и призадумался, затем снова обратился к Рику. — Все мертвы? — Все! — скорбно произнёс мужчина. — Что с девчонкой делать будем? — спросил кто-то из отряда. Мужчина развернул своего жеребца и велел всем отбывать, затем продолжил: — Недалеко от земель полуросликов стоит людской городок, там и оставим. На вид руки-ноги у неё целы, сгодится кому-нибудь в хозяйстве, — ответив на вопрос подопечных, вожак, турнув лошадь по бокам, добавил: — Рик, ты нашёл, тебе и везти поклажу!       Мужчине подвели серого мохноногого жеребца. — Взбирайся, вместе поскачем, — обратился Рик к Кейлаш. — Ну, чего застыла? Да не укусит он тебя, быстрей давай, вон и ребята уже никак в версте от нас, — поторапливал он робеющую девчонку. — Меня кстати Эрик зовут, но зови меня просто Рик, — представился мужчина.       Так началось путешествие девочки-лоссотки в компании отряда, называющего себя «Медвежьим братством». И не первой поездки на лошади страшилась Кейлаш, а своего будущего.