"Хулиган и его малышка"

Пыль танцевала в лучах закатного солнца, пробивавшихся сквозь щели в досках, заколотивших окна старого сарая. В этом заброшенном месте, пахнущем плесенью, старым деревом и чем-то едким, химическим — скипидаром или керосином, — лежали они на потертом матрасе, брошенном кем-то на пол. Тишина здесь была особого свойства — густая, бархатная, как сажа. Она не была мирной; она была живой, напряженной, как струна перед тем, как лопнуть. И в этой тишине разворачивалась сцена необъяснимой алхимии. Беверли лежала неподвижно, ее рыжие волосы раскинулись по грязной наволочке, словно нимб из меди и огня. Она смотрела в потолок, увитый паутиной, и чувствовала, как бьется ее сердце — быстрые, птичьи удары где-то в горле. Она боялась пошевелиться, боялась спугнуть этот миг, который висел на волоске между блаженством и ужасом. Патрик, чье сердце било ровный, механический ритм, когда он ломал кости или с холодным любопытством наблюдал за последним вздохом пойманного голубя, теперь дышал неровно и горячо. Его губы, хранившие привкус чужих слез и крови, прикасались к чистой, веснушчатой коже Беверли с жадностью коллекционера, нашедшего уникальный артефакт. Он был монстром из кошмаров, тварью, что пряталась в канализации, но сейчас монстр затаился, подчинившись странному, новому для себя ритуалу. Он покрывал поцелуями каждый сантиметр ее тела, словно пытался стереть с себя память о собственных злодеяниях или, наоборот, запечатать ее в ней. Его движения были медленными, методичными, почти богослужебными. Он целовал изгиб ее запястья, где под тонкой кожей пульсировала жизнь, переходил к нежной впадине локтя, скользил губами по линии ключицы, хрупкой, как крыло птицы. Это была ласка, лишенная тепла, красота, рожденная в сердце урагана. Для Беверли его прикосновения были подобны одновременному ожогу и ледяному уколу. В них не было страсти ее отца, грубой и требовательной, не было и робкой нежности школьных ухажеров. Это было что-то иное. Непостижимое. Как если бы сама Тьма, в облике юноши, решила прочувствовать на вкус свет, который жаждала поглотить. Он не говорил ни слова. Только его дыхание — горячее и влажное на ее коже — и безмолвное движение губ, вырисовывающих немую, жутковатую литанию на теле девочки, ставшем алтарем в этом заброшенном святилище. И самое страшное заключалось в том, что в этой жуткой нежности была своя, извращенная чистота. В этом молчаливом исследовании, в этой попытке палача прикоснуться к невинности, которую он был обречен разрушить, заключалась такая бездонная тоска, от которой у Беверли наворачивались слезы. Она понимала, что является свидетелем чего-то редкого и ужасного — не пробуждения человечности в монстре, а того, как бесчеловечность обретает свою собственную, чудовищную форму любви. И когда его губы коснулись ее щеки, по которой скатилась соленая капля, он остановился, словно уловив новый, незнакомый вкус. Вкус чужого сострадания к нему самому. На мгновение в его глазах, обычно пустых и светлых, как лед, мелькнула тень — не понимания, но странного, заторможенного удивления. А потом ритуал продолжился, будто этого сбоя и не было, оставляя в воздухе лишь невысказанный вопрос и горький привкус жалости, которой не должно было быть. Стук в дверь прозвучал как ружейный выстрел, разорвав хрупкую, жуткую идиллию. Он был не просто громким — он был насильственным, грубым вторжением из другого, яростного мира в это зачарованное царство пыли и тишины. Ритм, выбиваемый костяшками кулака по раме, был простым, как марш: Тук-тук-ТУК. Он врезался в бархатную тишину сарая и разбивал ее вдребезги. Идиллия лопнула, как мыльный пузырь. С тела Патрика будто спала шкура того странного, почтительного существа, что минуту назад совершало свой немой ритуал. Все его мускулы напряглись разом, превратив его обратно в хищника, застигнутого врасплох на логове. Из его грущи вырвался низкий, гортанный рык, больше похожий на звук, издаваемый раненой собакой, чем на человеческий голос: — Сука. Убью. Эти два слова повисли в воздухе, тяжелые и плотные, как свинец. Он не смотрел на Беверли. Его взгляд, еще секунду назад рассеянный и погруженный в свое странное пиршество, теперь был прикован к двери, ведущей вниз. В его глазах вспыхнул тот самый холодный, безликий огонь, который знали его жертвы. Он сорвался с матраса с пугающей, змеиной резкостью. Накинув потрепанные шорты, он двинулся к лестнице, и его босые ступни бесшумно ступали по полу, выдавленному его же яростью. Беверли, затаив дыхание, слышала, как его шаги отдаются по ступеням — не бег, а медленное, угрожающее шествие палача, идущего к эшафоту. Дверь на первом этаже с скрипом отворилась. В проеме, залитом слепящим полуденным солнцем, стоял Генри Бауэрс. Его фигура, коренастая и напряженная, была ореолом агрессии. От него исходил запах пота, пыли и глупой, мальчишеской злобы. — Хокстеттер, — буркнул Генри, пытаясь заглянуть за его спину. — Ты чего тут... Патрик не дал ему договорить. Он не кричал. Его голос стал низким, шипящим и обезоруживающе четким, как лезвие бритвы. — Свали отсюда, Бауэрс. Нахуй. Сию секунду. Воздух сгустился. Эта была не просьба и даже не требование. Это был приговор. Фраза, лишенная всякого оттенка братства или общего дела. Она отсекала Генри, как ненужную ветвь. В его глазах, устремленных на Бауэрса, не было ни злобы, ни раздражения — лишь абсолютная, леденящая пустота, в которую проваливалась любая попытка сопротивления. Это был взгляд существа, которое уже мысленно перерезало тебе глотку и просто пока что не удосужилось привести замысел в исполнение. Генри, привыкший к страху в глазах тех, кого он терроризировал, на мгновение отступил. Он увидел не Патрика-сообщника, а нечто иное, и это «иное» было страшнее его собственной, простой и понятной жестокости. Фундамент его уверенности дал трещину. Он что-то пробормотал, невнятное ругательство, и отступил в солнечный свет, который внезапно показался неестественно ярким и враждебным. Патрик захлопнул дверь. Щелчок замка прозвучал громче, чем тот дурацкий стук. Тишина вернулась в сарай, но теперь она была иной — колючей, настороженной, наполненной отзвуками только что прозвучавшей угрозы и пугающей быстротой, с которой нежность в нем сменилась обещанием убийства.