"Хулиган и его малышка"

Прошло несколько месяцев. Главный отморозок Дерри не изменился. Нет, он все так же гонял по улицам на своем велосипеде «Аист» с выкрученным рулем, так же цинично похабил на уроках и мог запросто разбить бутылку «Колы» о затылок какому-нибудь зазнавшемуся старшекласснику. Он был темным пятном, клоакой, через которую город спускал в канализацию свою грязь. Но был один человек, для которого клоака преображалась в нечто иное. Для Беверли. В один из таких вечеров, когда сумерки уже густели до цвета мокрого асфальта, а по радио в соседнем доме доносились залихватские аккорды «Кино», Беверли услышала скребущий звук у окна. Она читала на кровати, под мерцающую лампу с оранжевым абажуром, и сначала подумала — ветка. Но звук был слишком настойчивым, живым. Она откинула занавеску с цветочками — и сердце ее провалилось куда-то в пятки. За стеклом, цепляясь кроссовками за шероховатый кирпич, висел Патрик. Его тёмные волосы были мокры от вечерней влаги, в глазах — знакомый блеск авантюры и пустоты. Он постучал костяшками пальцев по стеклу — не прося, а требуя. Беверли, с замирающим сердцем, откинула шпингалет. Он ввалился в комнату с запахом ночной прохлады, пота и дешевого табака «Беломор», бесшумно приземлившись на потертый ковер. — Что ты здесь делаешь? — прошептала она, оглядываясь на дверь, за которой маячила тень отца. Патрик вытер ладони о свои потертые джинсы-варенки и усмехнулся одной стороной рта. — Да в одном фильме увидел. У Джейсона, в пятницу, 13-е. Романтика, блин. — В «Кортке», что ли? — удивилась Беверли, представляя себе маньяка в хоккейной маске, ломящегося в окно к спящей девочке. Патрик фыркнул, подошел к ее полке с кассетами, перемотанными спичкой, и взял в руки одну из них. — Нет, в «Хищнике». Шварц, по джунглям... Ну короче. — Он посмотрел на нее, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. — Шаришь за ужастики? Он стоял посреди ее комнаты, этот смутьян, заговорщик от немотивированной жестокости, и говорил с ней о фильмах. И в этом был весь он. Его «романтика» пахла бензином и ночным ветром, а признанием в чувствах была фраза «шаришь за ужастики?». И она, к своему ужасу и восторгу, — шарила. Воздух в комнате стал густым и липким, как сироп. Даже оранжевый свет абажура казался теперь не теплым, а угарным, болезненным. Слова Патрика о фильмах и ужастиках еще висели в воздухе, но их уже смыло наступающей тишиной. — Патрик. Отец дома. Ее шепот был похож на царапанье мыши за плинтусом — испуганный и предупреждающий. Он не испугался, не отпрянул. Наоборот, его тело, расслабленное и уверенное секунду назад, собранно напряглось, как у кота, уловившего запах опасности. Не своей — ее. Его опасности. — Да, я слышал, что вы ссорились, из-за чего хоть? Он говорил тихо, в такт ее шепота, их диалог превратился в заговор. Его глаза, бледные и обычно пустые, теперь сканировали ее лицо, выискивая трещины. Он знал ее отца. Знакомился с ним через оконное стекло — в виде кривой ухмылки, тяжелой поступи и доносящихся ругательств. — Да. Есть одна проблема. Она отвела взгляд, уставившись на трещину на потолке. Ее пальцы теребили край рубашки — та самая нервная привычка, которую он всегда высмеивал. Но сейчас ему было не до насмешек. Он видел в ее позе не просто страх, а отчаяние. То самое, которое он сам так любил вызывать в других. И ему это внезапно яростно не понравилось. — Какая? Он кричал, что тебе же 16 лет и т. д., и т. п., что это значит? Он шагнул ближе, нарушив ее личное пространство, заставив снова посмотреть на него. Его голос был ровным, но в нем слышалось металлическое дребезжание сдерживаемой ярости. Не к ней. К миру, который посмел вторгнуться в их общую клоаку со своими дурацкими правилами и криками о возрасте. И тогда она сказала. Всего одно слово. Оно упало между ними не шепотом, а с грохотом сорвавшейся с цепи гири. — Патрик, я беременна. Слово было чужим. Тяжелым. Не из их вокабуляра, состоявшего из «шухера», «отстойно» и «шаришь». Оно пахло больницей, взрослыми разговорами за закрытыми дверьми и тем самым миром «нормальности», который они вдвоем презирали и от которого бежали. Уголок его рта дрогнул, не в улыбку, а в странную, искривленную гримасу – нечто среднее между презрением и изумлением. Он медленно поднял руку и провел пальцами по своему виску, где пульсировала жилка. – Понял, – выдохнул он наконец, и его голос был низким, лишенным привычной насмешливой нотки. – Вот оно чё. Он сделал шаг к ней, не для того чтобы обнять, а чтобы быть ближе, сократив дистанцию для этого нового, общего для них заговора. Его глаза сузились, анализируя, просчитывая. – Твой старик... Он этого не переживет, – констатировал он без эмоций, как будто говорил о погоде. – Он с ума сойдет. Начнет ломать все вокруг. И тебя. В его словах не было сочувствия. Была лишь холодная констатация факта и... предвкушение. Проблема, настоящая, взрослая и опасная, была для него как новый, доселе невиданный уровень в игре. Игра, в которой ставкой была жизнь. – Значит, так, – он наклонился к ней, и его шепот был обжигающе горяч. – Никому ни слова. Ни подружкам, ни этому своему... Эдди с его дурацкими таблетками. Только мы. Поняла? Он не спросил «Что будем делать?». Он уже взял на себя решение. Его рука сжала ее запястье – не больно, но твердо, как замок. Это был не жест нежности, а жест присвоения, клеймения. Она и эта новая, пугающая тайна внутри нее – теперь были его. Его зона ответственности. Его самая главная и самая жуткая игра. И в глубине его ледяных глаз что-то вспыхнуло – не паника, не страх, а странное, неподдельное возбуждение. Палач, получивший в свое распоряжение самую ценную и хрупкую жертву.