"Хулиган и его малышка"

Прошло двадцать лет.

Солнечный луч, пойманный в ловушку пыльного окна участка, медленно двигался по стене, отсчитывая время до конца смены. Беверли сидела напротив женщины — жертвы, чьи глаза были пустыми колодцами, из которых кто-то вычерпал весь свет. — Знаете, — говорила женщина, механически разглядывая синяк на своем запястье. — Психопаты не могут любить. Они ничего не чувствуют. Просто... пустота внутри. Они жаждут запаха крови. Это единственный запах, который что-то для них значит. Ее слова висели в прокуренном воздухе кабинета, отлитые в броню клинических учебников. Беверли кивала, профессионально и сочувственно, но где-то глубоко внутри, в потаенном сундуке памяти, щелкнул замок. И пока женщина говорила о пустоте, Беверли вспоминала шум моря. Не метафору — настоящее море, десять лет назад. Их сын, Сашка, крошечный, пухлый, с смешными бантами вместо рук, в первый раз дотронулся до пенящейся волны, испугался и заревел. И Патрик... Патрик, чьи руки знали вес кастета и холодок заточки, подхватил его на руки. Он не убаюкивал. Он поднял его высоко-высоко, к солнцу, и сказал что-то резкое, мужское: «Ну что ревешь? Это же просто вода. Смотри». И его губы, те самые, что когда-то обещали убийство за дверью, прикоснулись к влажному виску младенца — быстро, почти нежно, украдкой. А ночами он носил его по квартире, молча, мерно покачивая, и в темноте его силуэт был не силуэтом хулигана, а стражем, горой, заслонившей их маленький мир от всего злого. — Спасибо, что пришли, — голос коллеги вывел ее из океанского шума. Смена закончилась.

***

Она зашла в дом, скинуя тяжелые ботинки и с ними — груз чужих трагедий. Воздух пахло пастой и свежезаваренным чаем. Из гостинной доносились звуки гитары — Сашка разучивал новый риф. И тут она увидела его. Патрик стоял на кухне, спиной к ней, наливая воду в заварочный чайник. Его волосы, все такие же светлые и непокорные, были небрежно завязаны в короткий хвостик на затылке. Это было его новое «оружие» — против быта, против падающих на лицо прядей, когда он чинил мебель или помогал сыну с дурацким школьным проектом. — Привет, — сказала она, прислонившись к косяку. Он обернулся. В его глазах не было ледяной пустоты, о которой говорила та женщина. Там была усталость после долгого дня, легкая искорка узнавания и то странное, глубокое спокойствие, которое приходит с годами. — О, привет, — он кивнул в сторону заварочного чайника. — Чай будет готов через пять. Беверли прошла в гостиную, к сыну, и пока тот пытался взять сложный аккорд, она смотрела на его профиль, на этот странный гибрид ее черт и резких, высеченных линий отца. И мысль, от которой у нее до сих пор перехватывало дыхание, снова накатила волной: Беверли никогда бы не поверила, что гроза города, самый опасный подросток Дерри, чье имя заставляло сжиматься сердца, окажется... вот этим. Прекрасным мужем. И таким до дрожи хорошим отцом. Он не изменился. Он просто нашел ту единственную, в чьем присутствии его ураган превратился в ветер, что наполняет паруса, а не сносит крыши. И его жажда крови обернулась готовностью пролить свою, чтобы защитить их маленькую, хрупкую идиллию.