После

      Лютов прекращает вести счёт беспорядочным связям через год после того, как покидает Троллинбург. Внешний Мир со всеми его прелестями принимает его с распростёртыми объятиями и он, точно как вернувшийся с войны солдат, потерявший вкус к жизни, с головой окунается в омут земных услад. Лютов неописуемо рад, что судьба не подсовывает ему рыжеволосых девушек — во Внешнем Мире женщины другие, холеные, они всеми способами заботятся о своём внешнем виде, и никто не желает ходить с пожаром на голове. Он привыкает. Обзаводится ворохом знакомств, полезных и не очень, ночи напролёт проводит в ночных клубах и барах, выбирает самых непохожих на неё девушек. Ему не нужна громкая фамилия и магия для того, чтобы женщины вешались на него, нет. Со временем теряет вкус к сексу, развлечениям, работе. Хочет вернуться. Исправно себя одергивает. Справок не наводит.       И сейчас сидя на кухоньке дома Рудик, он откровенно жалеет о том, что ему потребовалось чертовых три года для того, чтобы набраться смелости на этот разговор, а ведь они оба его заслуживают.       Мила приземляется на стул рядом с ним, проворачивает стакан с янтарной жидкостью в пальцах. Смотрит на Лютова из-под ресниц, украдкой, замечая растрепанные волосы, расстегнутую на пару пуговиц рубашку с закатанными до локтя рукавами, обнажающими крепкие предплечья. Ловит его взгляд, попадаясь на рассматривании, но выдерживает его, глядя прямиком в чёрные, пронзительные глаза.       — У меня есть вопросы, — наконец объявляет Лютов и Мила устало улыбается.       Конечно, у него есть вопросы, как же без них.       — Валяй, — жмёт плечами, делая глоток медовухи и тут же морщится от крепости напитка. — Не обещаю, что у меня есть все ответы.       — Почему ты пригласила меня к себе? — спрашивает, неотрывно глядя ей в глаза. Миле становится почти смешно — он, наверное, собирается подловить её на неожиданном душевном порыве. Как жаль, что всё куда прозаичнее.       — У тебя в Троллинбурге никого нет, — жмёт плечами колдунья. — Я не могла отвести тебя к Гурию, потому что если уж рисковать подобным образом, то лучше собой, чем Глебом и Акулиной.       — Резонно, — хмыкает Лютов. Ответ был не совсем таким, который ему хотелось бы услышать, но по крайней мере, правдивым. А ложь Рудик он определять научился давно. — Как Глеб?       На устах девушки расцветает лёгкая задумчивая полуулыбка, черты лица смягчаются — упоминание о младшем брате действует на неё умиротворяюще.       — Растёт. Такой смешной, ты бы видел. В восторге от Акулининого тотема, — Мила улыбается, а Лютов чувствует укол стыда за то, что кроме редких писем, с Безродным он почти не поддерживает контакт. — Моя очередь. С кем была твоя встреча?       Лютов морщится. Праздное женское любопытство?       — С Вероникой. Это имеет значение?       Мила безразлично жмёт плечами, а саму на секундочку едва ли не в пот кидает от представления картины того, как Лютов бы ворковал с бывшей девушкой, а потом может и вообще, уединиться бы с ней пожелал, а ей ничего иного не оставалось бы кроме как следовать за ними по пятам. Унизительно получилось бы, ничего не скажешь. Рудик почти обрадовалась случившемуся сегодня похищению.       — Что за камень в твоём запасном проводнике?       — Гранат, — отвечает Мила, и Лютов бесцеремонно перехватывает её ладонь.       После всех попыток Рудик не касаться его кожи, это выглядит как издевательство, а мурашки, побежавшие по шее и бёдрам от этого жеста, только все усугубляют. Лютов рассматривает перстень, аккуратно проводит подушечкой пальца по черному камню с тонкими, только сейчас заметными при ярком свете ламп бордовыми прожилками. Парень думает о том, что гранат ей чертовски идёт, и отпускает ладонь Рудик, удерживая ту в своих руках и так чуть дольше положенного.       — Твоя очередь, — спокойно произносит он, отпивая из стакана.       Рудик встревожена, взвинчена его касаниями, взглядами, одним только присутствием на своей территории, и Лютова это несказанно подстегивает. Он соврёт, если скажет, что не хотел этого с той самой минуты, как узнал о командировке в Троллинбург. Он будет самым отпетым лгуном, если скажет, что не думал о ней каждый чёртов день с тех пор, как покинул родной город. И когда он вошел в тот кабинет и увидел её в качестве своей охраны, иронию судьбы оставалось лишь благодарить и проклинать одновременно.       — Почему ты, — голос Рудик чуть срывается, подводит её, выдавая нервозность, — почему ты тогда уехал?       Она смотрит в его глаза долго, проницательно, обличительно и ей обидно — он это знает наверняка. Будь он ею, так вообще на метр не подпустил бы к себе. В сложившейся ситуации, на его благо, особого выбора не было.       Когда всё заканчивается тогда, он жалеет, что остался в живых. Он смотрит на остатки своего города, ошметки Таврики и развалины Думгрота и думает о том, что прошедшие месяцы просто должны, черт возьми, оказаться сном. Реальность побеждает, когда он обходит Троллинбуржское кладбище и останавливается у каждой свежей могилы каждого знакомого ему погибшего. Лютову паршиво до такой степени, что хочется кулаки сбивать в кровь об надгробные камни, волком выть и вырывать изнутри остатки звенящей пустоты вместе с криком. Лютов молчит. Проходит мимо памятника с надписью «Амальгама Мендель» и больше на кладбище не возвращается.       Платина и Альфред остаются в Плутихе, и Алюмину они забирают к себе. Они — семья, а кто он такой? Лютов ненавидит своих родителей до скрипа в зубах, когда те возвращаются в Троллинбург после того, как всё заканчивается. И принимает их предложение.       Он находит Рудик с первой попытки — вместе с добровольными отрядами она, будущий боевой маг на службе в Менгире, помогает восстанавливать Думгрот. Он видит знакомые лица — меченосцы, белорогие, златоделы, и она. В потрепанной боевой форме с нашивкой тайного Сыска, с короткими, по плечи рыжими кудрями — от воспоминаний о том, как она лишилась своей длинной копны становится почти физически больно — Рудик руководит своей группой из волонтёров, но когда он появляется у неё за спиной, то заметно напрягается всем телом и оборачивается. Они научились ощущать друг друга даже на расстоянии.       Лютов не хочет громких слов и слёзных прощаний — только не с ней, только не так — и молча подходит так близко, что может чувствовать её запах. Рудик пахнет хвоей и пеплом, и он уже к этому привык. Смотрит неотрывно, долго, видит в глазах всё то же, что наверняка отображается и в его сейчас — океан муки и безнадёжности — а потом вкладывает в израненную ладонь агатовую подвеску, хранимую им ещё с четвертого курса. С тех пор, как он понимает, что дороже этой рыжей уродины и приживалки для него ничего нет. С тех пор, как он откапывает его в семейной сокровищнице специально для неё и собирается вручить вместе со сбивчивыми объяснениями, признаниями и извинениями. И видит её рядом со Смелым.       Подвеска дожидается своего часа в его шкатулке, потом — в нагрудном кармане, затем — в зажатом кулаке, когда он накладывает на неё самые сильные защитные заклинания, которые в силах отыскать. И теперь она сидит напротив, выжидающе на него смотрит, и агатовое украшение до сих пор покоится на её шее, а от осознания этого факта внутри Лютова становится слишком, чересчур непривычно тепло.       — Мне не было здесь места, — наконец проговаривает Лютов, встречаясь с Рудик глазами, и понимает, что не врёт.       — Значит, во Внешнем Мире оно есть? — немного горько, с отчётливым оттенком разочарования спрашивает Мила, а у него в горле ком от этого её тона.       — Там моя работа. Ты не хуже меня знаешь, как сильно это обязывает.       Возразить ей нечего — он прав, как и всегда, но обида вопреки ожиданиям не отпускает — напротив, Мила злится на то, что он уехал тогда, оставил её одну, но винить его не в праве. Он ей вообще, по факту, никто.       — Почему ты осталась? — спрашивает Лютов, и Мила невесело хмыкает. Делает очередной глоток и упирается в стену затылком, глядя перед собой.       Не говорить же ему, что может быть, если бы он позвал её с собой — она сдалась бы, не сопротивляясь уехала бы подальше от всего пережитого кошмара, разрешила бы себе быть эгоисткой хотя бы раз в жизни.       — Лютов, — хрипло смеется Мила, — всё произошедшее было моей виной. Люди, чёрт возьми, умирали из-за моей Метки. Это, знаешь ли, обязывает сильнее, чем работа.       Ему на секунду хочется зарычать от бессилия и злости, стукнуть по столу, схватить её за шкирку и приложить головой об стену, но ей ведь все ни почем, когда речь идет о самобичевании. Лютов устало качает головой.       — Годы идут, а ты всё такая же глупая, — Рудик жмёт плечами. Она уже давно утонула в пучине ненависти и жалости к самой себе, только вот ему этого знать необязательно. — Тебе стоило уехать вслед за своими друзьями.       Напоминание о Ромке и Белке больно отзывается уколом под рёбрами. Зачем сейчас говорить о том, что стоило делать, а что нет? Путь назад заказан, она слишком погрязла во всем этом теперь. Миле достаточно того, что Белка зарывшись сидит в своей Ялтинской студии и рисует горы, а Лапшин откровенно наслаждается холостяцкой жизнью и ресторанным бизнесом — не гнушаясь мухлевать с помощью магии, её лучший друг открывает заведение за заведением, сверкает белозубой улыбкой со страниц столичного глянца и вспоминает о войне только в кошмарных снах. В то время как Мила, кажется, всё ещё изо дня в день сражается.       — Твоя очередь, — напоминает о себе негромко Лютов, и Мила встречается с ним глазами, тонет в их черноте, теряет нить разговора. Вздрагивает, когда он отпивает медовухи и плавным движением облизывает губы. Парень вскидывает бровь в ответ на её молчание. — Хорошо, тогда я спрошу, — затихает на долгие несколько секунд, а затем серьезно, неотрывно всматриваясь собеседнице в глаза, спрашивает: — Ты всё ещё любишь его?       Миле кажется, что у неё перехватывает дыхание, спустя три года и до сих пор воздух раскаленным железом обжигает лёгкие, когда она прикрывает глаза, а перед ними мелькают обрывки воспоминаний.       Лютов знает о чём она думает — в глазах те же картинки. Ему кажется, что вытравить их из сознания не удастся никогда, и до скончания дней он будет просыпаться от кошмаров с её пустыми глазами в главной роли.       Гарик Смелый становится не первой жертвой Многолика в той войне, но первым сообщением для Рудик: либо она добровольно отдаёт Метку, либо следом погибнут все её близкие, по одному. Новость о том, что из очередной разведочной вылазки Смелый вернулся на носилках под чёрным полотном до Рудик донести не решается никто. Они сидят в кабинете Велемира, временно исполняющим функцию штаба командования их импровизированной студенческой армии, и все близкие Рудик отчаянно переглядываются между собой, подавленные, шокированные.       Лютов тогда стоит у окна, глядя на тонким слоем укрывающий город снег, и хочет вскрыть себе глотку — за день до этого он отказывается прикрывать Смелого в той вылазке, а всё потому, что с собственными эмоциями не в силах совладать.       Когда Рудик возвращается из конюшен, ей не требуется много времени, чтобы сложить два и два. Тогда он хватает её за руку и тащит прочь оттуда, подальше из того кабинета, а она вырывается из его тисков, кричит, возмущается.       — Что, чёрт возьми, происходит? — когда они оказываются в глубине парка, он наконец выпускает её локоть из своих пальцев. — И где вообще отряд Гарика? Когда он вернётся?       Лютов смотрит на неё из-под бровей и ему хочется кричать, он в гребанном отчаянии, у него сил открыть рот и сказать эти слова нет, но он сам этот выбор сделал.       — Он не вернётся.       Она замирает. Смотрит, задерживает дыхание, а затем хрипло спрашивает:       — Что ты сказал?       Не заставляй меня повторять это, мысленно кричит Лютов, на деле же делает шаг ей навстречу, а Рудик машинально отступает назад.       — Он мёртв, Рудик. Гарика больше нет.       Лютов смутно помнит, что было потом. Его мозг почти сознательно выстраивает в то мгновение барьер между ним и реальностью, поэтому Рудик, стоящая в снегу на коленях ему до сих пор кажется миражом. Зато надломленный, хриплый шепот всё ещё звенит в ушах громче крика. Она шепчет «нет» до тех пор, пока он не хватает её за плечи и не берёт на руки, не относит в Львиный Зев, переделанный под казармы, не опускает на кровать в её бывшей спальне. А потом она кричит, вырывается, мечется в его руках и просит унести её оттуда. Лютов знает почему. Не дает ей и повода догадаться о его осведомленности в том, что какие-то жалкие двое суток назад она впервые отдавалась Смелому в этой же комнате, на этой же кровати, захлебываясь в стонах и сгорая в страсти. В то время как Лютов, набравшийся решимости признаться ей в своих чувствах пока не стало слишком поздно, сидел за дверью, прислонившись к каменной стене и сжимая в ладони агатовую подвеску, невесело усмехался превратностям судьбы.       Он помнит, как запер её в ванной, окатив ледяной водой, как смотрел сверху вниз на сжавшееся на полу душевой хрупкое тело, задыхающееся от боли, и ему было так паршиво, что хотелось блевать. Не забывает и то, как не успел перехватить её руку до того, как с её губ сорвалось твердое Резекцио, а на пол посыпались длинные волнистые пряди волос. И Лютов точно не уверен, что видеть было страшнее — десятки смертей вокруг, или ошметки её локонов на белом кафеле.       Теперь она сидит рядом — живая, теплая, дышащая с ним одним кислородом, и Лютова по чуть-чуть отпускает. Он задерживает взгляд на её длинных кудрях, почти достающих до пояса, и картинка в голове услужливо заменяется настоящим. К счастью, оно не такое горько-болезненное.       — Нет, — выдыхает Рудик, обращая на себя его внимание. Она переводит взгляд на него, и на дне её серых омутов он всё ещё видит налёт глубокой тоски, но в остальном она выглядит… заживленной. — Я люблю память о нём, но Гарика больше нет, — Лютова эти слова бьют словно кулаком под дых, — соответственно, любить больше некого.       Должен ли он чувствовать облегчение от этих слов? В мгновение, когда он встречается с её серьезным, полным спокойствия взглядом, Лютову становится всё равно. Значение теряет всё — командировка, посольство, покушения и всё прочее — ему снова двадцать один, и он всё так же безумно и безнадежно влюблён в девушку, сидящую напротив. Они все так же вместе, только теперь меняются ролями — больше не Лютов прикрывает её спину и подставляется под заклятия ради неё, пока слетевшая от горя с катушек Рудик рвётся в самую гущу событий. Сейчас она накладывает на него щит, носит с собой кинжал в голенище ботинка и его подвеску на груди, и дерётся одна против троих чернокнижников, защищая его. И Лютову пропасть между ними в три года кажется ничтожной трещинкой в брусчатке.       — Ты счастлив? — внезапно спрашивает Мила, заставая его врасплох и заставляя пристально взглянуть на себя.       Мила не хочет говорить о Гарике — у Милы рана в груди только-только корочкой покрылась, и в присутствии Лютова девушка о ней, на удивление, совершенно забывает. Лютов на неё действует отвлекающее и успокаивающее уже не первый год, только сам об этом даже не догадывается. Мила устала копаться в грузе собственных страданий — она хочет знать о нём, слышать о нём, вникнуть в его жизнь и собрать по маленьким кусочкам всю картину. Ей нужно быть уверенной в том, что там ему лучше, чем было бы останься он здесь. Вакантное место для замаливания грехов всё равно занято.       — Нет, — Лютов отвечает честно, смотрит ей в глаза неотрывно — обманывать её всё равно, что врать самому себе — не прельщает. — А ты?       Мила горько ухмыляется краешком рта и качает головой, не отводя от него взгляда. Мила убеждена, что они этого оба не заслужили.       Позже, когда Лютов замечает, что Рудик едва глаза держит открытыми, недовольно спрашивает:       — Сколько ты спала сегодня?       Мила жмет плечами. Да спроси он у нее сколько она за последнюю неделю спала, ответ будет одним и тем же: слишком мало.       — Пару часов может. У меня вчера был ночной патруль.       Лютов недовольно хмурится, с помощью магии убирает со стола и следом за Милой поднимается по лестнице.       Она желает ему спокойной ночи, наградив долгим взглядом, расшифровать который он не в силах, и дверь за ней тихо прикрывается. Лютов подхватывает с кровати заботливо оставленное хозяйкой полотенце и идёт в душ. Ему требуется смыть с себя этот день и, желательно, последние три года заблуждений.

***

      Рудик стоит напротив окна с большой ярко-голубой чашкой в руках, когда утром Нил появляется на кухне. На ней тонкая водолазка, плотно облегающая хрупкое тело — Лютову даже кажется, что она ещё худее, чем пару лет назад — и такие же обтягивающие джинсы. Кажется, проснулась рано, успела сходить в пекарню — пахнет выпечкой, свежим кофе и яблоками.       — Доброе утро, — здоровается Мила, не поворачивая головы. Чёртовы инстинкты разведчиков. — Твои вещи сегодня утром доставили по моей просьбе. Я оставила у твоей двери.       — Я видел, спасибо, — немного отстранено отвечает Лютов, на что Мила вздрагивает и, наконец, разворачивается.       На нём свежая рубашка, брюки, идеально начищенные ботинки. В манжетах сверкают запонки, на левом запястье — массивные и очень дорогие на вид часы. Лютов выглядит как чертов бог, и Мила внезапно чётко понимает — ему и вправду здесь совсем не место. Этот мужчина совсем не вписывается в угрюмый серый пейзаж города, тонущего в грязи и разрухе. Ему даже центр с более-менее оживленными улочками, магазинчиками и лавками, где живёт Мила, не подходит. Лютов слишком хорош для того, чтобы расхлебывать это всё, заваренное Милой далёких четыре года назад. Каким бы высокомерным ублюдком он не был в школе, но последствий её войны он не заслужил.       — У тебя есть какие-то дела сегодня? — спрашивает Мила наполняя его кружку кофе, лишь бы в глаза не смотреть. Магия вчерашней ночи себя исчерпала вместе с алкоголем в их крови, и Рудик снова тонет в неловкости и смущении, которые Лютов вселяет в неё одним своим присутствием.       Она поворачивается и вручает ему в руки чашку с кофе, наконец встретившись с Нилом взглядом, и непроизвольно тонет в чарующих чёрных омутах, так пристально наблюдающих за ней. В его глазах всё то, чего нет в голосе — спокойствие, умиротворенность, проблески тепла. Рудик смущенно отводит глаза, когда он касается чашки, но забрать её у Милы из рук не спешит. Смотрит, стоя непозволительно близко, и она почти ощущает жар собственных щек.       Да что с тобой не так, чёрт возьми, мысленно орет Мила. На деле же отходит в сторону и украдкой делает глубокий вдох. Лютов его, конечно же, замечает. Они завтракают в странной напряженной атмосфере — Нил отпивает кофе и рассказывает о своих делах в посольстве, Рудик кивает и продумывает день до мелочей.       Наконец, достает из кармана свиток пергамента и подает Лютову. Свиток оказывается письмом от Акулины, прознавшей от Гурия о визите Лютова, и приглашающей Нила вместе со своей подопечной в Плутиху к Безродным на ужин.       Он вскидывает взгляд на Милу и в нарочито недоверчивом жесте поднимает брови:       — Ты оставляешь выбор за мной?       Какой же невыносимый, господи. Рудик раздраженно фыркает и выдергивает пергамент из его пальцев.       — Да, я оставляю выбор за тобой. Мне не нужно приглашение, для того чтобы увидеться с ними. А тебе советую подумать. Гурий был бы рад.       Уходит в прихожую — взвинченная, мгновенно вспыхнувшая, как спичка. Лютов не успевает следить за переменами в настроении девушки, и эта её новая чёрта удивляет его почти так же, как отданная в его руки инициатива насчет ужина. Мельком бросает взгляд на часы, и тут же поспешно допивает кофе, второй рукой натягивая на плечи пиджак. С причинами таких перемен в Рудик он решает разобраться позже — никуда она, в конце концов, от него не убежит.