coercion

      — Ты больной, Данте. Ты больной, — Вергилий говорит сбивчиво, без возможности выпутаться из крепких объятий, только неловко уворачивается от поцелуя в висок.              — Всё будет хорошо.              — Нет, не будет. Черт, Данте. Нет. Мужское человеческое тело не может… не может, — он так и не договаривает, прикусывает язык, не в силах произнести вслух. Брат прижимается губами к крепкой шее, оставляя бесшумный поцелуй. Зарывается носом в жёсткие волосы. И в этом всём столько отвратительной, лживой нежности, что Вергилия чуть не выворачивает.              — Может, Верг.              — Не может. Болевой порог, физические характеристики, отсутствие быстрой регенерации… всё это… Данте. Тело не выдержит.              В агенстве тепло — эта мысль закрадывается совершенно неожиданно и не к месту. Совершенно не то, о чем стоило бы думать сейчас Вергилию.              — Какой ты умный. Но ты справишься, Верг. — Данте с удовольствием щурится, почти гордость берёт, что его брат такой — выражается умными словами даже в самой плачевной для него ситуации. Он, конечно, смеялся над этим в детстве, но сейчас… ему нравится.              — Нет! Нет… — Данте впервые видит, как Вергилий боится так явно, открыто, не в силах скрыть свою позорную панику. И ему это нравится. — Если ты хочешь меня убить — так сделай это быстро.              Данте устало вздыхает.              — Вергилий, я не хочу тебя убивать. В конце концов, стал бы я в таком случае оставлять тебя в живых все те разы. Наши битвы, схватки. Это просто развлечение. Верг, я ведь тебя люблю, — брат целует за ухом, мягко прихватывает губами короткие волосы на затылке, горячо выдыхает в щёку.              Вергилий давит мучительный стон. Ему давно не было так больно — физически и морально. Но он ожидал такого от Данте. Брат сильно изменился за последнее время. Он чувствует себя изломанным. А Данте… Данте, честно, лучше бы просто убил. Да, страшно, но быстро и, возможно, безболезненно. Данте может сделать это просто руками — пережать нужную жилку под тонкой кожей, — уж он, охотник, знает, — или просто свернуть шею. Это не составит труда.              Вергилий чувствует, как позорно дрожат руки, накрытые чужими ладонями. Данте держит крепко, вжимает пальцы в белую кожу, чётко давая понять: он не отпустит, не позволит сделать ничего лишнего, плохого ни самому Вергилию, ни тому, что медленно начинает в нём расти и развиваться. Вергилий кусает губы до крови, методично превращает их в месиво. Старается не застонать от боли. Вергилий сразу понял, что это, когда низ живота скрутило первыми спазмами. Не особо болезненными, но ощутимыми. Когда он впервые проснулся на окровавленных простынях. Живот ещё плоский, это даже плодом-то пока что не назовёшь, но организм уже начал перестройку. Мучительный, болезненный процесс, чтобы подготовить изначально полудемоническое существо к вынашиванию ребёнка.              Только было одно упущение: в Вергилии больше не было ничего демонического, только отвратительная, изнуряющая слабое тело физиология. Данте осторожно отпускает руки брата и обвивает Вергилия поперёк груди и живота. На обнажённых предплечьях виднеются красные следы. Скоро они превратятся в синяки. В потрясающие, жёлто-лиловые отметины на белой коже. И Вергилий снова будет носить так идущие ему чёрные водолазки, которые самому Данте давно уже малы. Или опять нацепит на себя свой тяжёлый пыльный плащ.              Данте уповает на первое.              — Всё будет хорошо. — Данте кладёт свою горячую, широкую ладонь на напряжённый живот. Конечно, телу воина, пускай и бывшего, сложно будет родить — мышцы не дадут плоду достаточно места для полноценного развития. Впрочем, если он не будет особо напрягаться и перестанет каждый день тренироваться до седьмого пота ради поддержания себя в форме, то всё пройдёт гладко. Но он ведь ни за что не согласится. Он ни за что не позволит себе быть слабее людей, раз демонов уже не может.              Данте не удерживается и всё-таки подцепляет брата за подбородок, крепко сжимая челюсти, напористо целует сначала в щёку, а затем и в губы. Вергилий не особо отпирается — бессмысленно. Только упирается рефлекторно брату в грудь.              — Знаешь, как я тебя люблю? — Данте разворачивает горячо любимого близнеца к себе лицом, прижимает к себе за поясницу и забирается ловко под тонкую футболку. Он готов вывести размашисто красным на хрупких костях собственное имя, чтобы показать каждому, кому Вергилий принадлежит. Подписаться под каждым квадратным сантиметром этого тонкого, хрупкого тела. Вергилий сладкий — запретный плод, внезапно ставший таким доступным. Всегда под рукой, и теперь уже всегда будет. Данте оставляет красные отметины по всему телу, жадно лапая везде, до куда может дотянуться. Ему никогда не надоест.              — Хватит, что за глупость, — Вергилий недовольно кривит рот, отступая на шаг, Данте — следом, льнёт к своему самому крупному заказу в жизни, кусает шею, целует, оттягивает кожу. Ставит ещё больше меток на острых ключицах. Вергилий шипит, вжимаясь лопатками в кирпичную стену.              Данте вгрызается Вергилию в глотку, словно зверь в горло своей жертвы, с одной лишь разницей — он не собирается убивать. Вергилий рычит, комкая кожу на широких плечах, но брат держит крепко, сжимает челюсти, прокусывая до крови. Волк напирает, вжимая кролика в стену. Резкий запах человеческой крови бьёт в голову. Конечно, Вергилий вкусный, стало бы его так к нему тянуть. Под губами проходит дрожь — Вергилий болезненно стонет; пытается оттащить от себя Данте за волосы, но ничего не получается.              — Идиот, как ты будешь это прятать? Ни один свитер не скроет. Слышишь, слышишь, Данте? — слова даются с большим трудом. Он жмурится от боли, и, когда брат, наконец, отпускает, беспомощно сгибается, зажимая кровоточащие следы на шее. Конечно, Данте не прокусил до артерии, он не дурак, но пальцы моментально окрашиваются в красный. С ладоней капает медленно, словно родниковая вода, пачкает светлую футболку. Словно рана. Он не может вымолвить и слова — горло нестерпимо болит. Данте даже не выпустил демонические клыки — кусал человеческими резцами.              — Я дам тебе другую одежду. Потом. Как-нибудь, — Данте паскудно усмехается и отходит к рабочему столу, напоследок растрепав зачёсанные назад волосы. Вергилий ненавистно смотрит в удаляющуюся широкую спину.