coercion

      Вергилий не пытается ничего сделать — а толку-то? Данте всегда рядом. Данте не позволит. Да и, с другой стороны, что он сделает-то? Разве что убьёт себя. Он ни малейшего понятия не имеет об анатомии беременного человека, а любые книги с подобной тематикой он, при всем своём рвении знать больше, поспешно откладывал. Вергилий всю свою молодость, которую он убил на поиски силы и способов, как эту силу добыть, предполагал, что подобная информация ему никогда не понадобится, и вот. Если жизнь — король, то он её любимый шут.              Данте вечно бодрствует, а если и засыпает, то только обвив руками Вергилия, прижав к себе так, что тот при всем желании не выпутается. Дракон бережёт принцессу.              Иногда Вергилий просыпается из-за того, что брат сдавливает ребра слишком сильно. Просыпается и долго смотрит в одну точку, сосредотачиваясь на дыхании — будить Данте не хочется. Руки брат, конечно, сразу же убрал бы, но… нет. Особенно неприятно чувствовать ладони Данте на животе — лишнее касание отзывается постоянно фантомной болью и дружеским напоминанием, что скоро опять будет больно. Вергилий пережил многое: и детство в аду, и плен Мундуса, и отдавал уже свою волю в чужие алчущие руки; но с Данте было по-другому. Данте не ограничивал, старательно избегал видимости клетки, но от этого спокойней не становилось. Потому что Данте он не ровня. Потому что Данте его брат. Младший, с вечной придурью и бесконечной верой в человечество, хотя на практике демона в нем гораздо больше, сам король ада позавидовал бы, потому что люди… люди разве так поступают?              Если писать имя «Данте», то только собственной кровью на пентаграмме призыва.              Вергилий смотрит в тёмную точку перед собой долго, утопая в разрушающих мыслях. Он рвано выдыхает и морщится, когда брат смещает руку ниже, забирается рукой под ночную футболку, и притягивает его ближе к себе. Он верит Данте, потому что Данте его обнимает, и его большие ладони иногда коротко движутся под футболкой, словно гладя. Тихое сопение успокаивает и напрягает в равной степени. Данте не плевать.        .              Данте устало смотрит: Вергилий на коленях возле унитаза старается выплюнуть собственный желудок. Губы вымазаны в чёрной, густой крови. Подбородок тоже испачкан красным. Было в этом что-то притягивающее, красивое с извращённой эстетической точки зрения.              — Я не могу, Данте. Ты не понимаешь, оно не выдержит, — конечно, он боится умирать. Просить об убийстве Данте страшно вдвойне. Но ещё страшнее то, что станет с ним через каких-то несколько месяцев. Руки от слабости после потери крови дрожат и всё норовят соскользнуть с желтоватого ободка. Костяшки белые от напряжения. Привкус металла горчит. Такой ненавистный привкус металла. Всю жизнь только он и следует за ним по пятам.              Данте прислоняется к косяку двери, скрещивает на груди руки. Незаметно тянет носом спёртый воздух, выуживая пряные нотки близнеца.              Вергилий снова давится, сплёвывает кровь, и от его рта тянутся рыжие нити слюны. На глазах почти выступают слёзы. Боль пронзает от самого низа живота до солнечного сплетения.              — Можешь. Нужно потерпеть.              — Как я должен это перетерпеть?! Ты даже не даёшь мне нормально жить. Не отстаёшь ни на миг. Ты болен, идиот! — Вергилий яростно разворачивает к брату голову, и пара красных капель пачкает одежду. Данте не ругается. Он вообще до тошноты спокоен обычно. Словно заботливый муженёк, терпящий все закидоны беременной жёнушки. От такого сравнения Вергилия встряхивает, и он снова отворачивается к унитазу, выблёвывает остатки желчи с тёмными сгустками.              — Зато не будут отекать ноги.              Голова кружится, он чувствует — ещё чуть-чуть, и потеряет сознание. Данте его подхватит. Или нет. Хочется верить в первое. Хочется верить, что он действительно нужен Данте.              Живот снова скручивает болью. Когда Неро пронзал его его же мечом было не так мучительно. Вергилий давно привык к боли, но это что-то иное, изнутри. Горло сковывает спазмом, но Вергилий не успевает вовремя сплюнуть, течёт через нос. В уголках глаз собираются слезы. Да, ноги отекать не будут. Хочется что-то съязвить в ответ на дурость брата, но выходит только хрип.              Он медленно достигает предела, и, в конце концов, руки соскальзывают. Он не бьётся головой о керамику только благодаря вовремя подоспевшему Данте. Тот подхватывает слабое тело на руки, утирает ладонью испачканный рот. Мягкая тьма становится почти спасением — лучше кровати на втором этаже.              Данте нежно улыбается. Тело на руках лёгкое и такое родное. Голова свешена. Вергилий красивый до умопомрачения: из носа по щеке медленно течёт кровь, слегка приоткрыт рот, рыжие зубы. Вергилию шёл тот ядовитый красный, который обычно присущ человеческой крови.              Потому что в жилах Данте текло грязно-бордовое. Да, в нем было гораздо больше демонического. Он — демон в человечьей шкуре. Вергилий — человек в демонической. Хорошо, что им удалось избавиться от масок, и тайное стало явным.              Он относит брата наверх. Он никогда ни о ком не заботился: никто не просил его присмотреть за маленькими детьми, не было у него собаки, а в детстве хомяка он благополучно утопил через два дня после поимки.              Данте замечает уже подсохшие слёзы на щёках. А он ведь никогда не видел, чтобы брат плакал. Данте склоняет голову и целует солёные капли на острой скуле.              Он укладывает Вергилия на жёсткую кровать на втором этаже агентства. Прижимается губами к горячему лбу, сверяя температуру так, как делала мама. Да, его лихорадит. Вечно холодный Вергилий жарче пламени. Нужно отыскать где-то лекарства, вот только где… Обычно с вопросами, связанными с медициной, он обращался к Леди, вот только что ей сказать сейчас? Он никогда не болел. Можно было бы соврать про Пэтти, вот только незадача — девочка давно уже выросла и в состоянии позаботиться о себе сама. Что может помочь при обильной кровопотере? Данте не знает.              Данте решает, что проще всего будет ждать и верить. Вергилий был силён и телом, и духом, он должен выдержать.              Он укладывается рядом, обвивает брата руками и зарывается в колючие волосы. Долго не может заснуть, вслушиваясь в мерное дыхание и прислушиваясь к иногда вздрагивающему телу. Так и не спит, только ведёт иногда рукой по гладкой коже, пытаясь успокоить, отогнать часто мучающие брата кошмары. Он ведь тогда сражался только за покой Вергилия. Сражался с фамильярами, несмотря на то, что и он, и они бились ради одного и того же существа.              Данте закрывает глаза и с тяжёлым вздохом прижимается губами к родной макушке.