На полях войны расцветут цветы

Линия графика медленно ползёт вверх, обгоняя фиолетовую отметку, потом бледно-фиолетовую, потом серую, рядом бегут цифры. Коран смотрит на них и не может понять — о чём они, зачем они. Нажимает на кнопку «стоп», включает перемотку, молча глядит на экран: линия ползёт, цифры бегут. Стоп. Перемотка. Планшет выскальзывает из его пальцев и падает на пол, разок мигает экраном, а затем видео проигрывается заново в полной тишине. Коран медленно опускается в кресло, не понимая, почему он до сих пор продолжает двигаться, почему сам не превратился в космическую пыль, чтобы через пару сотен лет собраться в кого-то нового, счастливого, не одинокого, без свистящей дыры в груди. Тысячелетия назад, когда война только началась, а он хоронил Меленор, ему на мгновение показалось, что у неё лицо Аллуры. Этот кошмар преследовал его ещё долго — его девочка, его принцесса одета в розовое платье и с чёрным кристаллом в венце, укрыта прозрачным саваном цвета весеннего заката, уложена на венки можжевельника, — но он хотя бы знал, чем всё закончится. Он был уверен, что у него будет время проститься с ней, он сможет в последний раз обнять её, он понесёт её на своих руках к самому спокойному месту на Алтее. Коран опускает взгляд на свои руки — они пусты, как и гроб Аллуры. Он нёс его на одном плече и не чувствовал веса, а всё в нём умоляло сбросить крышку, как будто эта пустота просто прятала от него Аллуру. Как будто долгие похороны были лишь затянувшимся фарсом. В дверь негромко стучат, в меру деликатно, в меру назойливо, а затем на пороге появляется Ромель, осунувшаяся и бледная.  — Простите, — тихо произносит она, не поднимая глаз, будто боится увидеть мужчину, не унывающего даже в самые страшные минуты, разбитым и сломленным, — вас ищут паладины. Коран кивает и ещё мгновение смотрит на погасший планшет, потом берёт себя в руки, буравит взглядом зеркало, пока лицо не становится спокойным, а взгляд — приветливым, подкручивает усы, надевает наглаженный мундир поверх мятой рубашки и выходит. У него ещё остались долги. Переносной лагерь, состоящий в основном их жилых кабинок и трейлеров, умело соединённых друг с другом, разворачивается на Алтее во всей красе. Алтеанцы слетаются сюда, будто мотыльки на свет, и не будь у Корана пустые руки и дыра в груди, он был бы горд. Он бы ходил среди них, делился знаниями, травил байки, но сейчас всё, что он видит перед своими глазами — это пустое кресло Синего Льва. Паладины ждут его в самом центре, такие же растерянные и опустошённые, как он сам. Среди них нет Лэнса, и Коран сжимает губы, борясь с горьким вздохом — кто бы сомневался. Единственное, чего он сейчас боится — недоглядеть, а затем нести второй гроб, только тяжелее. Нет, Лэнс сильный мальчик, он ничего с собой не сделает, но за него всё сделают тарелки с нетронутой едой, бессонные ночи, чёрные дни.  — Прости, что тревожим тебя, — Ханк переминается с ноги на ногу, — но мы не можем нигде найти Лэнса. Его нет в его трейлере, по интеркому он не отвечает.  — Он не ел сегодня, — встревает в разговор Кит, как всегда не умеющий терпеть. — И я вообще не знаю, когда он ел. Мы вчера пытались с ним поговорить, но он просто не слушает нас, и сейчас…  — Кит, — Широ привычным жестом опускает руку ему на плечо, но в глаза не смотрит. Кит тщетно пытается заглянуть ему в лицо, но это пустая затея: Коран бы сел рядом с ним и объяснил всё то, что капитан Атласа объяснить не может, но у него и так слишком много долгов, с которыми он не справляется. — Лэнсу просто нужно время. Однако, — Широ поднимает взгляд на Корана, — мы должны его найти. «Пожалуйста, не заставляй меня делать это самому, — умоляет этот взгляд. — Я не выдержу. Я больше не могу.» Коран смотрит на него, сглатывая горечь — бедный мальчик, ему двадцать шесть, а он седой, как старик, носит руку с кристаллом той, которую не смог защитить, ходит в теле, которое ему не принадлежит. Сколько можно с него спрашивать? Сколько можно от него требовать? Коран видел, как Широ кричит за лагерем — беззвучно, стоя прямо, как на плацу, запрокинув голову к космосу и впиваясь живой рукой себе в глаза. Разве можно ему отказать? Коран кивает и выдавливает из себя улыбку.  — Я найду его, можете не переживать.  — Мы его всюду искали, — предупреждает Пидж, больше обычного похожая на потерявшегося ребёнка. — И в его трейлере, и по всему лагерю, и на могиле Ал… — она кашляет, — на кладбище. Кит даже в Красном льве смотрел. Кит исподлобья глядит на Корана, скрестив руки на груди, и будто готовится держать удар, но его, разумеется, никто не бьёт. Никто не упрекает его в том, что он, как лидер Вольтрона, облажался, позволил Хонерве уничтожить реальности и поставил Аллуру перед необходимостью платить за все ошибки. Никто этого не делает, но Кит отлично справляется сам. Причин сесть рядом с Китом и всё ему объяснить у Корана всё больше, но Коран столько не может.  — Не думаю, что он ушёл далеко, — рассуждает Коран, поправляя рукава мундира. — Я думаю, если я сольюсь с толпой, использовав пару древних техник, — он комично понижает голос и стреляет глазами вправо-влево, — Лэнс даже опомниться не успеет, как уже будет схвачен, скручен и отконвоирован на кухню. Пидж тихо хихикает, Ханк слабо улыбается, у Широ пропадает морщинка между бровей. Коран салютует им и спешит прочь — его маска трещит по швам, и он не хочет показывать это перед детьми. Они и так видели слишком много. Лишь отойдя на безопасное расстояние от паладинов, Коран горбится, прикрывает ладонью лицо и долго смотрит в темноту. Потом идёт к Синей — в отличие от всех остальных львов она ощущается не отчуждённой, а полной тёплой тоски. Рядом с ней даже дышится легче, и Коран поражается тому, сколько в ней благородства и милосердия. Он останавливается подле неё и кладёт руку на лапу.  — Пожалуйста, впусти меня, — его голос звучит так, будто принадлежит очень старому человеку. — Я знаю, что он там. Ему нужна помощь. Проходит долгая минуту, за которую Синяя решает, стоит ли его послушаться, а потом трап спускается к его ногам. Коран поднимается в кабину и уже с порога видит руку Лэнса, свисающую с подлокотника кресла, подходит ближе и облегчённо выдыхает — Лэнс просто спит.  — Проснись, — он трогает его за плечо. — Ты заставил всех паладинов здорово побегать. Лэнс хмурится, — он теперь всегда хмурится, — медленно открывает глаза. Они кажутся подведёнными тушью из-за чёрных кругов. Коран не отпускает его плеча, пока Лэнс полностью не приходит в себя и не осознаёт, где находится. Скорее всего, он даже не понимает, как здесь очутился, просто пришёл на зов Синей, скорбящей вместе с ним. — Ух, — Лэнс зевает во весь рот, встряхивает головой, старательно показывая, что он в норме, что всё хорошо. Коран по достоинству оценивает его попытки. — Что-то я заспался. Сколько сейчас времени? Тут как-то счёт ему теряешь. «Синяя убаюкала его, — понимает Коран, сверяясь со своими часами. — Дала поспать». — Ты пропал почти на весь день, пропустил и обед, и ужин, — он хлопает Лэнса по плечу и отступает, ожидая, что тот встанет с кресла и пойдёт за ним, даже заготавливает фразу, что паладины его заждались, но Лэнс не двигается с места, так и сидит, поглаживая подлокотник кресла, как любимую кошку. Он отличается от того себя, каким бывает вне Льва. Там он выглядит пустым, лишённым искры, механизмом с выломанной сердцевиной. На земле Лэнс двигается так, будто его ноги ему не принадлежат, действуют отдельно от мозга, а разум находится так далеко, что ничто на земле его уже не трогает. Синяя как-то исправляет это, дополняет собой, и в кабине он выглядит почти нормальным. Только это не поможет пережить горе. Коран возвращает ладонь ему на плечо, но Лэнс кажется даже не замечает этого. — Идём, — настойчиво говорит он. — Ты не должен привыкать к Синей. Лэнс безучастно кивает, слишком погружённый в себя.  — Давай, сынок, — говорит Коран, подхватывая его под руку и почти выдирает из кресла. — Пойдём. Лэнс прикрывает глаза и набирает в грудь воздух, словно собирается прыгнуть с обрыва, но Коран не даёт ему прыгать, прижимает к себе, прислушиваясь к биению квинтэссенции в его теле. Хвала Аллуре, она оставила ему метки, теперь его можно почувствовать, как других алтеан, и Коран слушает этот мёртвый океан, наполненный шёпотом «что же мне теперь делать?»  — Ты разберёшься, — уверенно говорит Коран, поглаживая его по спине, и Лэнс начинает дрожать от сухих рыданий. — Ничего. Так бывает. Так бывает, что ты любишь кого-то, любишь сильнее всего на свете, но всей твоей любви не хватит, чтобы защитить его от смерти. Через пару дней паладины собираются на Землю, а Кит — в Мармору. Коран не может их винить — сейчас Алтея для них созвучно с «Аллура мертва», и Земля с Марморой выглядит для них убежищем, где можно спрятаться от страшной правды, пережить её, как-то с ней примириться. Для всех них, кроме одного.  — Я останусь на какое-то время на Алтее, — достаточно непринуждённо сообщает Лэнс, сунув руки в карманы куртки и привалившись к лапе Синей. — Ну… прослежу, чтобы тут всё было хорошо. Кит открывает рот, чтобы что-то сказать, но Широ опережает его.  — Конечно, Лэнс. Спасибо, что сказал это, — он улыбается почти искренне, и Коран невероятно благодарен ему за это. Что бы не хотел сказать бравый красный паладин, когда ему больно — он не умеет скрывать боль, всё сразу видно в изломе бровей, линии губ, слишком честных глазах. Широ — умеет.  — Не пропадайте, — Лэнс скрепляет с ним рукопожатие, машет рукой Киту.  — Ты тоже! — Ханк, шмыгая носом, заключает его в сокрушительные объятия, а затем к ним присоединяется Пидж, врезаясь острыми локтями в бока и пряча лицо на груди Лэнса. Они стоят так добрую минуту, как будто заряжаются друг от друга силой, а затем каждый идёт к своему льву. Коран наблюдает их прощание, куда более болезненное, чем должно быть прощание друзей, собирающихся встретиться вновь, но у него нет больше сил даже на сожаление. Все они одинаковы. Война посеяла в них свои семена, и теперь, когда она кончилась, кровавые колосья ждут своих жнецов, а в руках паладинов — серпы, хитро замаскированные под баярды. От этой доли не убежать. Жёлтый и Зелёный взмывают вместе и исчезают в одном направлении, Чёрный какое-то время парит над Алтеей, словно Кит разрывается между необходимостью спасать себя и желанием спасать Лэнса, но в конце концов улетает и он. Коран милосердно даёт Лэнсу время самому уйти от Синей, и это затягивается почти на два часа. А потом начинается самое сложное — обычные дни. Лучший способ справиться с горем — занять себя чем-то. Когда погибла Меленор, Коран отлично усвоил этот урок и помог усвоить его Альфору, поэтому сейчас он помогает усваивать его Лэнсу. Они занимаются распределением прибывающих алтеан, организуют строительство первых домов, знаменующих начало возрождения Алтеи, отслеживают поставки продовольствия. Порой это помогает, порой не очень. Порой Коран бездумно смотрит в планшет, раз за разом пролистывая один и тот же отчёт, и не может понять — о чём он, зачем он. В его снах Аллура жива. Иногда она маленькая девочка, лезущая ему на руки, чтобы узнать, что он делает, иногда — пылкая девушка, готовая сделать что угодно ради спасения других. Каждый раз, когда ему снится взрослая Аллура, Коран просыпается от собственного голоса, повторяющего «остановись». «Хватит всех спасать, спаси себя». Но Аллура, разумеется, его не слушает, поэтому Коран делает то малое, что может сделать в память о принцессе — следит, чтобы спасся её принц. Несмотря на то, что Лэнс по сути человек, метки позволяют ему чувствовать квинтэссенцию, как её чувствую альтеане, поэтому пока он среди них их сила, благодарность и сострадание окружают его, как плотный кокон. Но этого меньше чем нужно, это лишь не даёт мёртвому океану накрыть его с головой, но тот рядом, лижет чёрными водами ступни, шепчет «так бывает, и тебе с этим жить». Каждый раз, совершая ночной обход, Коран стучится в дверь его трейлера, и каждый раз ему отвечает тишина — Лэнс спит в Синей, и это означает одно — никто из них до сих пор не справился. Коран хочет ему помочь, но не знает, как. Он больше ничего не знает, только помнит, как было раньше. Поэтому он решает принести пользу своему народу — сколькие из них знают свою историю? Сколькие хотя бы слышали легенды об Алтее, о ей традициях, стройных замках и белокаменных стенах? Поэтому Коран начинает писать. Поначалу идёт тяжело, он описывает сплошь строение телудавов да способы перемещения в пространстве, затем спохватывается и описывает всё, что знает об квинтэссенции, а в процессе неожиданно ловит себя на том, что пишет об Аллуре. О том, какой она была сильной, какой напуганной, какой отчаянной и полной надежды. Пишет её такой, какой он её видит. Какой он по ней скучает. Выходит не история об Алтее, а какая-то биография Корана, но когда он берёт в руки ручку, чтобы зачеркнуть всё лишнее, то не может коснуться бумаги, ведь Аллура — это тоже прошлое Алтеи. Она никогда не увидит будущего. Коран зажимает рот рукой, чтобы не издать ни звука, а слёзы падают на экран и стекают со слов, полных любви и тоски, у которых нет ни конца, ни сострадания. Ему кажется, что война посеяла свои семена и в нём, те выросли в колосья, налитые кровью, и вот пришло время убирать урожай. Коран послушно срезает их, складывает сноп за снопом на своих коленях, но не видит этому конца. Идут недели, потом месяцы, и Лэнс всё реже ночует в Синей. Ему хватает того спокойствия, что дарят алтеане, обустраивающие свои дома, разбивающие сады, воспитывающие детей. Коран смотрит за ним, спасающим других и находящим в этом своё спасение, и понимает, почему Аллура выбрала его. Лотор бы умер во имя своей цели и её бы с собой забрал. Лэнс бы жил и дарил жизнь ей. Поэтому она подарила ему то, что всегда её поддерживало — алтеан. Жаль, что на Коране это не работает. На Алтее всё продолжает идти своим чередом, рождаются дети, матери называют своих дочерей «Аллура» — в честь своей героини. Каждый раз, слыша это имя, Коран хочет вцепиться в горло говорящему и закричать ему в лицо «а твоя дочь умрёт, чтобы вы все остались живы?» Твоя дочь похоронит всех, кого любила и знала? Твоя дочь пройдёт войну, не потеряв надежды? Твоя дочь сломает свою корону, чтобы какой-то земной мальчик получил руку? У Аллуры отняли всё — дом, семью, жизнь. Теперь у неё отнимают даже имя, делят поровну на всех. Коран говорит себе — «это дань уважения, они чтят её». Он знает, что однажды убедит себя в этом.  — Так странно, — замечает Лэнс, когда они идут по одной из первых улиц, ещё не очищенной от строительного мусора, зато полную новых домов. — Странно, что я помню Аллуру совсем другой, напуганной и усталой, а для них она просто символ. — С другой стороны, — замечает Коран, поглаживая усы, — не будь она для них просто символом… Лэнс понимает его и отворачивается, пряча глаза, Корн умолкает — некоторые вещи они просто не обсуждают. В память об Аллуре алтеане предлагают вернуть монархию. Они помнят, какой сияющей была их принцесса, и вопросительно смотрят на Корана. Коран идёт к Ромель, больше других напоминающую ему настоящих алтеан. Ромель, с заметно округлившимся животом, поднимает на него испуганные глаза и выглядит так, будто её попросили убить ребёнка, а не стать королевой.  — Я не могу, — её губы дрожат, а с лица уходит вся краска. Она скрещивает руки на животе, словно пытается защитить его, будто трон алтеи — проклят, и если она сядет на него, то у неё и её ребёнка никогда не будет будущего. — Я не могу занять место моей принцессы. Коран вспоминает Аллуру в день её коронации — дрожащие губы и напуганные глаза, но осанка такая ровная, что и гранитная плита не заставила бы её согнуться. Знала ли она, какую цену заплатит за то, чтобы быть принцессой? Лэнс, до этого момента стоявший в стороне, подходит к Ромель и накрывает её руки, лежащие на животе. Она смотрит на его смуглые ладони, поверх своих светлых, и Коран понимает, что сейчас произойдёт — Ромель сдастся, потому что Лэнс умеет брать чужие крепости. Ей коронуют спустя месяц, алтеане ликуют. Лэнс всю коронацию улыбается так, словно у него спазм, и он просто не может расслабить губы, Коран впервые за долго время пьёт, Ромель исчезает с середины праздника и до поздней ночи сидит на могиле Аллуры, обещая сделать её народ счастливым. Коран безмолвно наблюдает за тем, как старая Алтея, о которой он ещё хоть что-то помнит, окончательно уходит в небытие. Спустя год после смерти Аллуры на Алтее цветёт жизнь — два города, построенные общими усилиями людей, галра и самих жителей планеты, не засыпают даже ночами, а за ними с мечтательной улыбкой следит статуя с развевающимися волосами. Коран сам рисовал эскиз, сначала изобразив свою девочку в платье, затем — с забранными наверх волосами, но в первом варианте она вышла слишком спокойная, не похожая на себя, а во втором — печальная, поглощённая войной. И тогда он нарисовал её другой — героиней, верящую в рассвет даже самой тёмной ночью. Лэнс, разглядывавший последний эскиз, удовлетворённо кивнул, и от его тёплой улыбки у Корана совсем немного уменьшилась дыра в груди. Спустя год на Алтею прилетают остальные паладины. Коран знает, что они не теряли времени даром, разделываясь с последствиями войны по всей вселенной, поэтому искренне хвалит их жмёт руки, обнимает Ханка, и ничем не выдаёт, что ночами просит Аллуру остановиться, а она не останавливается и умирает ради общего блага. Они празднуют, фотографируются, львы прощаются с паладинами, а паладины — с Кораном. Даже Лэнс, забрав с собой полный мешок луковиц можжевельника.  — Я думаю, что должен продолжать делать то, что делала Аллура. То, что мы делаем здесь, — Лэнс неопределённо обводит рукой город, который жители решили назвать Бенера — «надежда» на старом алтейском. — Мне кажется, в этом есть смысл. Мёртвый океан в нём очищается, светлеет, и его шёпот больше не напоминает голоса утопленников. Корану почти завидно, потому что его поля войны всё ещё кровоточат, но разве не так оно бывает, когда у вас отбирают ваше сердце? По крайней мере, хоть один из них спасся. Коран не хочет ничего говорить, поэтому просто обнимает его, как обнимал бы сына, будь тот у него. Лэнс, кажется, всё понимает, и они долго стоят в неверных лучах рассвета, а метки слабо светятся на их щеках. Потом Лэнс садится на корабль вместе с Ханком, Пидж и Широ, и Коран остаётся в одиночестве ещё большем, чем раньше. Иногда ему кажется, что даже свою смерть он встретит один, похоронив всех, кто был ему дорог. Но он держится. У него есть долг. Когда ему кажется, что его силы на исходе, Ромель рожает девочку. Словно почувствовав что-то, на Алтею за пару дней до этого прибывает Лэнс. Глядя на его метки Коран задаётся вопросом, а не этого ли хотела его принцесса — чтобы они все были связаны. Они собираются вокруг королевы, возлегающей на подушках и выглядящей вполне бодрой. Золотой венец на её лбу словно вбирает в себя солнце, разлитое по покоям, тёплый ветер раздувает тонкие шторы, шевелит букет можжевельника в вазе возле кровати. Лэнс сразу тянет руки к ребёнку: смуглокожая кроха кажется его сестрой или, — Коран давит горестный вздох, потому что этому никогда не бывать, — родной дочерью.  — Я… — голос Ромель скрывается, и она опускает глаза, словно стыдится. — Я назвала её Аллура. Я знаю, знаю, — Коран встречается с её умоляющим взглядом и не может произнести ни слова, — это странно, но я хочу… я хочу, чтобы у меня снова было, кого звать Аллурой. Коран мягко обнимает Ромель, целует в светлую макушку.  — Ты всё сделала правильно, — шепчет он. — Это хорошее имя.  — Это отличное имя, — воркует над малышкой Лэнс, и, пожалуй, только двое алтеан, собравшиеся с ним в этой комнате, слышат в его голосе горечь, которую не сможет вымыть ни один океан на свете. — Ты можешь поставить ей метки? — Ромель поднимает голову, в упор глядя на Корана. — Я бы хотела, чтобы это был ты. У девочки на руках Лэнса ещё чистые щёки — полукровка, квинтэссенция в её крови дремлет, но Корана вдруг настигает дежа вю. Он моложе, у женщины, лежащей на кровати, белоснежные, а не золотистые волосы, а у ребёнка в её объятиях есть метки, но сама комната такая же светлая, и воздух так же чист и нежен, и из окна доносится мирный шум города. Коран кивает и с нежностью касается пальцами лица девочки. Маленькая Аллура, совсем не похожая на ту, в чью честь она названа, хмурится на это, а когда на её щеках расцветают метки под цвет короны матери начинает хныкать, недовольная, что её трогают.  — Ой, вы глядите, какое капризное её высочество, — хихикает Лэнс, а Корану кажется, что с его колен падает один из стогов. Позже они сидят подле статуи Аллуры. Мало надежд, что юная принцесса будет походить на неё — скорее всего возьмёт от отца и курчавые волосы, и полные губы, но Коран впервые за долгое время думает — а важно ли это? Его мемуары, в которых он описывает всё, что помнит, насчитывают уже без малого пятьсот страниц, возможно новой Алтее этого будет достаточно. — Подумать только, чуть больше года назад тут была сплошь дикая природа, — тем же вечером присвистывает Лэнс, сменивший одежду, в которой он прилетел, на алтеанскую рубашку и брюки. Если не смотреть на его уши, можно решить, что он здесь родился.  — Люди и галра очень помогли нам, — кивает Коран, по старой привычке в моменты особого удовольствия закручивая усы. Подумать только, как же долго он их не закручивал… а теперь рука сама тянется. — Жаль, ты не видел старую Алтею, но нужно сказать — новая ничуть не хуже. Конечно, здесь нет наших арок. О, Алтеанские арки были известны повсюду, пройти под ними считалось большим везением! — Пфф, ну постройте здесь такие же, — Лэнс оглядывается через плечо на украшенную вечерними огнями Бенеру. — Вон там мне кажется будет в самый раз. Коран прикидывает место, на которое он указал, и цокает языком — будет несимметрично по отношению к замку. Следующие пол часа они проводят за спором, где лучше расположить арки, пока Коран не разъясняет, что это собственно такое, и что внутри них можно передвигаться, а вершинах строях фонтаны, и Лэнс окончательно запутывается. Они сидят долго-долго, и в какой-то момент их метки начинают слабо светиться в темноте. Коран смотрит на Лэнса, земного мальчика, которого выбрала его принцесса, и мысленно её благодарит. Всего на мгновение ему чудится Аллура, его милая девочка, она касается ладонями его щёк с бесконечной нежностью, но потом это ощущение пропадает, и лишь ветер качает головки можжевельника. Когда спустя девять лет, стоя в ванной четы Широгане, пока по коридору носится дочка Ханка, нагоняя остроухих близнецов Кита и Лэнса, Коран обнаруживает у себя первые седые волосы. Раньше он боялся именно этого, но сейчас он в доме, полном друзей, поэтому облегчённо вздыхает и дыра в его груди исчезает окончательно.