After All

Когда Изуку смог прочитать свою метку, то его мечта становится каменной. Темные слова на тыльной стороне его правой руки словно покрыты черными мазками — божественными.Символы были там столько, сколько он помнит, ускользая от его понимания. Никто другой, кажется, не видит. Но не его мама, от которой Изуку ничего не скрывает, которая нежно его гладила и на немой вопрос отвечала: — Кто-то однажды скажет тебе слова. Они принадлежат только вам двоим, чтобы вы знали. Не мне с тобой или кому-то еще, а только вам двоим. Когда-то придет время и этот кто-то… — Кто-то? Мама кивала на любопытный взгляд. — Твой соулмейт. В тот день Мидория решил научиться читать. Вскоре после этого, он смог расшифровать символы. " Ты хорошо справился, герой.» Когда он осознает смысл, то стремится заслуженно услышать эти слова от соулмейта. Всемогущий всегда был примером для подражания, но сейчас у Изуку было больше причин для этого. В конце концов, он должен был стать чьим-то спасителем. Но не все равны, это он познал в четыре года. Пока у остальных детей проявлялись блестящие способности, Изуку пытался передвигать предметы силой мысли, выдыхать огонь и тому подобное. Когда доктор излагается в безразличном жаргоне, весь мир Изуку рушиться. Когда Каччан и его команда решают на нем практиковаться, когда ему говорят, что он бесполезный потому, что без причуды, — как будто наличие этого автоматически лишает кого-то права быть никем — плачет Изуку. Тени исчезают, стоит словам окунуться в свете его ночника. В один прекрасный день кто-то обязательно скажет, что они мешают ему спуститься в яму ненависти к самому себе — а у него один неуклюжий шаг от падения. Он осознает, что может стать героем тоже, только другим путем. Возможности безграничны. Они менее звездные и кричащие, чем у всех остальные профессионалов, но он заставит их рассчитывать. Ему двенадцать, когда он узнает, как работает метка; он никогда не видел причин спрашивать у мамы. Его одноклассники всегда шумные в то время, как Изуку тих. На этой перемене они окружили Каччана. — Мое сестра говорила, что это последние слова твоего соулмейта, которые он скажет тебе. — Ты знаешь, что это значит? — проходит заговорщический шепот пропитанный страхом. — Ты никогда не узнаешь кто твой соулмейт, пока тот не умрет. — Или пока ты. Сердце Изуку дергается от коллективного вздоха, что заставляет все внутри скрутиться в узел. Дрожащие пальцы ищут надпись на его коже, цепляясь за слова в целях безопасности. Каччан издевается, делая смелое замечание. — Кого волнуют соулмейты? Люди умирают каждый день. Жизнь заключается в том, чтобы быть сильнейшим и номером один, прежде чем ты протянешь ноги. Комментарий должен был развеять беспокойство Изуку, но вместо этого он чувствует себя подавленным. В отличие от Качана, он находит идею, быть обреченным на кого-то, прекрасной и чудом само по себе. В тот день Изуку возвращается домой с головокружением и полной головой вопросов. " — Что если я никогда не встречу своего соулмейта до тех пор, пока не станет поздно? Что если я влюблюсь и проведу остаток жизни с человеком, который не будет являться моим соулмейтом?" Озабоченный тревожными мыслями, он забывает сообщить о своем прибытии. Он входит к маме на кухню, та прижимает телефон к уху, пока работает. Она поворачивается, чтобы поприветствовать его, улавливает его пустой взгляд и немедленно прерывает запланированный на эту неделю разговор с отцом с обещанием перезвонить после обеда. Перед тем как повесить трубку, как всегда, она без особого усилия говорит в наушник: «Я люблю тебя.» Она усаживает Изуку за обеденным столом. Сквозь окна уже проникают розовые сумеречные лучи. — Что-то случилось, Изуку? — спрашивает она. Мидория переводит взгляд с деревьев за окном на Инко. — Каково это, мам? — Каково что, дорогой? — Знать, что папа не твой соулмейт? Ее глаза сначала расширяются, а затем она улыбается, давая ответ, которого Изуку не ожидал: — Это не имеет значения. — Почему? — Потому, что так мы будем любить друг друга до сих пор. К тому же у нас есть ты, не так ли? По ее лицу видно, что она не врет. Здесь нечего скрывать потому, что мама всегда была всем, что является правдой в этом мире, как и то, что она любит Изуку и его отца, несмотря на все неопределенности связанные с выбором. Она обнимает его сквозь слезящиеся глаза и извинения, потому что никто не может сказать, и никто не должен знать, пока они не будут, и их жизнь продолжается и представляет собой серию расставания и уходов. — Но ты никогда не думала? Не надеялась? — он спросил это, чтобы быть уверенным. Она взяла его лицо в свои ладони поцеловала его щеки. — Каждый день. Изуку спит в ту ночь с обретенным утешением, что его мама без доли сомнения любит отца, и благодарностью, что он проистекает из той любви, которой доверяет. Он все еще суетиться и получает в школьных дворах, но уверен, что все остальное — просто неудача. Понемногу он отбрасывает свои страхи и учится признавать, что лучше любить, чем потратить всю свою жизнь, окованную тем "что-если". Он просыпается каждый день, ожидая встречи с человеком, который поверил в него, прежде чем он узнал его, независимо от того, кто он в конечном итоге. Потому что, если в множестве людей есть одно лицо, которое решит поверить в него, то истина, которую он изо всех сил строит, уже исчезает из оставшейся надуманной реальности.

***

— Я люблю тебя, Шото, — нежно шепчет ему на ухо мама, обхватывая руками вокруг. Те же слова промелькнули на тыльной стороне его левой руки, когда они слетели с ее губ. Она снова произносит их, кувыркаясь на бок, и окутывает его теплом, которое не может сравниться ни с одним одеялом или пламенем; она та, что топит лед, который медленно укореняется в его костях, хотя прикосновение ее собственной кожи холодное. В этом мире он любит только две вещи: маму, чья любовь — это все, что он когда-либо знал, и и неизгладимое эхо ее слов, выгравированное на его коже и в каждом его воспоминании о ней. Для пятилетнего Шото смысл любви довольно прост. Действительно, сравнивать очень мало, когда окружающий мир ограничен школой и улицами, ведущими к его классной комнате, но любовь заключается в том, как мама заботится о его ранах во второй половине дня. Это то, как она сдувает остатки пара с его супа прежде, чем он его выпьет. Как она убирает запачканные одеяла и ведет его в ванную плохими ночами, его дрожащая рука вложенная в ее руку, затянувшийся холод прогонял круги на его ладони. Затем есть его отец, от которого он узнает все, что не есть любовью. В его руке нет любви, которая не знает доброты, его слова, которые когда-либо были обидными, или его сила, которая разрушает все на своем пути. Это не из любви, которую его отец пригвоздил к нему, даже когда он уже поднимался и падал. Это он отбрасывает маму в сторону, когда она пытается защитить Шото, поскольку ему вынуждены нанести еще один удар. Мама показывает, что любовь лечит и защищает, и он учится любить маму так, как не любит его отец. Шото клянется быть героем, чтобы он мог защитить ее лучше и быть тем, кто спасает людей с улыбкой. Она говорит ему, что он может быть тем, кем он хочет; он знает, кем он не хочет стать. — Вставай, — ревет голос над сгорбившимся телом Шото. — Перестань притворяться таким слабым. Ты можешь сделать лучше, чем это. Шото морщится. Его щека болит, он глотает железо, и все болит. Но, как всегда, его глаза тяготеют к словам, которые только, что утром мама произнесла ему. Он слышит их снова, на этот раз рваным, влажным тоном — его. Может быть, он тоже может научиться любить себя, думает он мимоходом, стараясь не поддаваться черным пятнам, танцующим перед глазами. — Ты, кажется, отвлекся. На что ты продолжаешь смотреть? Страх течет по его венам. Это все предупреждение, которое он получает до того, как его поднимают с пола за левое запястье. Его рука грозит оторваться от сустава, когда его отец встает во весь рост, а Шото безвольно болтается, лишенный сил бороться. — О, метка значит? — его отец крепче сжимает хватку, — Скажи мне, о чем она говорит? Ты знаешь, что это значит? Шото хнычет. Это слова мамы. Из него выбивают последний дух, бросая на пол, снова. — Это последние слова, которые твоя родственная душа скажет тебе. Прямо перед тем, как кто-нибудь из вас умрет. Шото нисколько не задыхается; он ничего не слышит, поскольку слова размытые, — Вот сейчас ты понимаешь? Ты держишься за слова того, с кем никогда не окажешься. — Я не знаю о чем ты говоришь, — рычит Шото, вскидывая голову, чтобы смотреть сквозь покрытые потом волосы. — И тебе лучше не знать. Возможно, мы с твоей матерью никогда не станем теми, кого они называют предназначенным, но нам удалось создать тебя и твоих братьев, и сестер, не так ли? Нет, думает Шото. — Вставай, ты должен работать усерднее. Твой соулмейт это ничего, но отвлечение. Он ползет на коленях, отталкивая коврики. «Я люблю тебя, Шото» — слова остаются без изменений на покрасневшей коже. Его отец лжет. Слова принадлежат только его маме. «Скажи мне, что ничего из этого не правда». — Ничто из этого не имеет значение, когда ты станешь номером один, Шото. Он видит красный и бьется снова, пока ничего не исчезает, превращаясь в бодрствование из-за темноты, которая усилилась с тех пор, как он последний раз посягал на него. Он спотыкается об ослабленные ноги и слепо ищет свой единственный свет, ищет ответы на вопросы, которые до сих пор оставались неопределенными в голове: Мама, это правда, что отец не твой соулмейт? Мама, почему ты выбрала его? Мама ты любишь меня? Он не получает ответов, но шрам, который говорит ему все и ничего, не прав. Когда его отец сказал ему, что эти слова последние для его соулмейта, то он не ожидал, что это будет верно по отношению к единственному человеку, которого он научился любить. И если это правда для одного, то это должно звучать правдоподобно для всех. Никому больше не придется стать жертвой этих проклятых слов.

***

Какое-то время он верил, что сможет предотвратить такую ​​же судьбу с кем-либо. Но случилось ЮЭЙ, и случился Мидория. Мидория, который заманивает всех в свое тепло, как легковесных мотыльков к пламени; который одержим героями на серьезном уровне, который граничит с иронией, но необъяснимо очарователен; который, если только на миг, заставляет Шото забыть о своем отвращении к левой стороне из-за силы, которой он обладает, и словах, которые он когда-то лелеял. Мидория, чья загадочная улыбка в ответ на вопросы их одноклассников о родственных душах соблазняет Шото. — Они верили в меня с самого первого дня, — говорит Мидория, пальцы которого обвиваются вокруг руки, украшенной шрамами из-за битвы, породившей их дружбу. Той ночью Шото не чувствует, что желчь угрожает забить ему горло, когда он осматривает свой след. Вместо этого эмоция, которую он не чувствовал с тех пор, как впервые вошел в больничную палату своей матери, заполняет его нутро: Шото в ужасе. — Разве я единственная, кому позволено это говорить, сынок? — спрашивает она. Не так давно Шото ввел себя в заблуждение, полагая, что обход опасных территорий поможет ей восстановиться. Но его мать сильно отвращается от претензий и смелости задавать вопросы, которые имеют значение, и Шото не очень хочет на них отвечать. Но это она, поэтому он произносит одними губами. «Я чуть не потерял тебя, мама. Я больше никого не потеряю." Ее улыбка болезненна Она больше не настаивает. Но, как будто вселенная действительно преследовала его, Мидория тащит Шото на крышу общежития неделю спустя. Лицу его друга не хватает характерного блеска и он собирается бросить свой ужин. Ясно, что есть только место для одного нервного парня, когда Мидория отскакивает от стены. Поэтому Шото поднимает уголки губ, чтобы улыбнуться. Это провал; Мидория закрывает лицо руками. — Тодороки, чтобы я дальше не сказал. пообещай мне, что не будешь ненавидеть меня. Шото склоняет голову в сторону, он сбит с толку. Он редко находит повод усомниться в суждении Мидории. Поэтому он кивает: — Обещаю. — Тодороки, я… И затем осознание сваливается на голову Шото с головокружительной скоростью. Он бросается вперед, сжимая руку на губах Мидории. Мидория вваливается в стену, едва способен противостоять силе Шото предотвратить то, чего он так боится. — Нет, — он умоляет. Шото возмещает; боль, которая поражает лицо Мидории, столь же унизительна. Теплое, неровное дыхания веером на руке Шуто. Как будто сгорел, он отходит. -Ты отверг меня? — глаза Мидории наполнились слезами. — Нет! — выпаливает Шото, вздрагивая от того, как панически это звучало. Он отступает подальше, сжимая штаны в кулаках, — Я имею ввиду, что ты не должен этого говорить. Мидория всегда был остр, невыносим. Когда эти пытливые глаза обжигают его, Шото нервничает; Ни для кого не секрет, что Мидория всегда наблюдал за всеми с непоколебимой, неприступной концентрацией. Медленно суровый взгляд потеплел, веснушчатые щеки покраснели, а носок ботинка начал рыхлить землю. — Но я имею ввиду это. Шото прикрывает глаза, преодолевая желание засмеяться. — Я знаю. Ты никогда не делаешь вещи наполовину оценочные. — Тогда ты будешь со мной? — с надежой спрашивает Мидория. — А как же твой соулмейт? — это выстрел Шото в бесполезном упражнении. — Что, если это ты? Грудная клетка Шото с трудом вздымается. Они оба знают ответ. Слова, написанные на его коже, никогда не сойдут с губ Мидории, и он никогда не скажет слова, которые наиболее важны для Мидории, пока не станет слишком поздно. И все же Мидория неумолим. — Нам дейсвтительно повезло, не так ли? Я нравлюсь тебе, Тодороки? Шото ненавидит его за то, что тот имеет преимущество над ним. — Да. Улыбка Мидории действительно яркая, и только по этой причине это может быть правильно. — Тогда нет причин сдерживаться, не так ли? Есть. Взяв Мидорию за руку, Шото осознает какую влечет за собой ответственность за познание любви за пределами того, чему Шото было позволено учиться. Но Мидория говорит, что это вызов, как собственное объявление войны Шото год назад. Естественно, Шото соглашается. В конечном итоге он хочет знать. Он хочет попробовать и научиться снова.

***

Несмотря на все сомнения, быть с Шото — это счастье. Ни для кого не секрет, что у Изуку есть свои сомнения, когда он спускается с эйфорического максимума, но он безвозвратно рад У Шото сть уникальный способ любить, изложенный в кратких словах и точных жестах. Он сообщает Изуку, щелкая его по лбу, когда он поворачивает лодыжку. Когда они сидят за обеденным столом со своими одноклассниками, а Изуку отвлекается, его напоминание о еде звучит насмешливо: «Ты бы предпочел, чтобы я тебя покормил?» и немного более ранимый, он показывает, что ему небезразлично шептать «я люблю тебя», когда они валяются на кровати Изуку. Не нужно быть гением, чтобы понять почему следующие вещи намного лучше, чем обычные.; Шото никогда не произносит слова и никогда не отпускает Изуку. Он может сказать, когда его пригласили приехать на следующий визит Шото «в качестве моего парня». Изуку чуть не соскользнул, и, ободренный своим дурачеством, Шото захватывает его губы. Естественно, что все мысли о разговоре надолго пролетают над их головами. В воскресенье Шото держит его за руку, когда они входят, и говорит матери, что для него Изуку особенный. Она быстро понимает, и дарит Изуку улыбку, которая напоминает ему о знакомой теплоте. Следующая лучшая вещь, сердце Изуку словно пробивается сквозь грудную клетку. Всякий раз, когда Изуку забывает — он, честно говоря, ничего не может с этим поделать, — Шото задерживает мысли, прежде чем они преобразуются в слова. В большинстве дней Изуку предпочитает быть перебитым рукой Шото на его губах, потому что тогда он может схватить ее, поцеловать костяшки пальцев. Но все же Шото выходит победителем, звуча так искренне, но самодовольно, когда он каждый раз бормочет: — Ты делаешь это нарочно, не так ли? Всякий раз, когда Изуку ловит себя на вывождении кругов на тыльной стороне огненной руки Шуто, желание использовать слова для комфорта возрастает. Его пальцы дергаются, а глаза пустые, но Изуку не находит смысла искать подсказки для загадки, которая давно решена. Вместо этого он привязывает Шото к земле. Ему удается держать это вместе, пока он не просыпается от другого столкновения со смертью, чтобы найти Шото у его кровати. Страх проявляется во всех формах, но ничто не приближается к тому, что отражается в глазах Шото, прежде чем слезы затопляют их. — Изуку, — он задыхается, поднимаясь вверх, прижимая мокрое лицо к ключице Изуку, — Я люблю тебя, но ты никогда не посмеешь выкинуть это снова. Они замерзают. Изуку с трудом сглотнул внезапный комок в горле. Задняя часть его глаз горячая, и Шото целую вечность откидывается назад и поворачивается к нему. — Ты так несправедлив, — шепчет Изуку, молча удивляясь тому, насколько ясно прозвучало обвинение, когда он, должно быть, проспал несколько дней. — Ты говоришь это, а я нет? Шото смотрит вниз, слезы продолжают течь по его щекам и шраму, прикрытому его волосами. -Извини, — говорит он, голос прерывается из-за неуместной вины. Что-то ноет в груди Изуку. Нет, в этом не виноват Шото. Это судьба или неизбежность, или как там космос назвал гневную силу, которая играла с человечеством. Они были одарены радостью, которая приходит благодаря тому, что они достаточно смелы, чтобы выбрать, но лишены свободы любить без постоянного страха перед могуществом. Поклон проклятому благу? Ему было запрещено произносить слова, которые Шото заслуживает слышать каждый час бодрствования своей жизни, потому что каждый день, который им дают, живет одной ногой в могиле. Они разговаривают. Шото открывает все — то, что он никогда не говорил, и что не дает ему спать по ночам. Они говорят о вопросах, оставшихся без ответа, и об усилиях, которые прикладывают вместе, несмотря на жизнь, которую они проживают, несмотря на то, что все другие прохожие идут по пути одиночества, чтобы не навредить себе и всем остальным, всем, кому они дороги. Так или иначе, они все еще надеются, что однажды их любовь станет достаточно сильной, чтобы доказать, что они правы, что они решили любить человека, предназначенного судьбой. — Но даже если мы оказались неправы, — говорит Изуку, держа руку, на которой слова, которые он не видит, но его сердце хорошо знает, — Я всегда выберу тебя. — Я чувствую тоже самое, — Шото целует его. — И ты знаешь это, верно? — Изуку делает акцент на словах, дотрагиваясь к тому месту на руке Шото. Шото кивает, сжимая крепко. Он дарит улыбку. — Гораздо дольше, чем ты имел и будешь иметь когда-либо.

***

- Ты хорошо справился, Деку. Крик почти заставляет Изуку отказаться от своей позиции, когда он катапультируется с уступа здания прямо перед тем, как рухнет другая стена. Преодолев падение, он оборачивается и видит Шлто в нескольких ярдах. Его лицо, измученное, поцарапанное и истощенное, испытывает недостаток в ужасе, который только мгновение назад охватил все мышечные волокна Изуку. Шото отсылает тыл ледяного покрова, в то время как еще один убитый злодей пытается поджечь как известных, так и начинающих героев, сражающихся среди них. Придерживаясь своего активированного пламени, Шото кивает с тихим скручиванием губ - сигнал и обещание. Изуку устремляется на север в гущу битвы. То, что осталось от Один За Всех, - это не более чем муть, но Изуку чувствует себя хорошо, как будто он собирается покорить мир с друзьями, которых он завел и потерял. Они с ним, когда он наносит последний, отчаянный удар, наполняемый всей их надеждой на прекращение борьбы, и когда он выходит из-под обломков, он объявляется победителем. Но судьба - это то, что сказано. Над постоянным хором поздравлений раздалась громкая нота. Он запечатляет взрыв, и, прежде чем он знает это, он уже сбежал. Он приближается к нему, растянувшемуся на земле. Изуку кричит - его имя, неприятие или, возможно, крик о помощи; он не совсем уверен. Ушибленные руки вырвались, чтобы схватить Шото и притянуть его к груди, прижимая руку к разорванной плоти, которая пропитывается кровью. Воздух пахнет ржавчиной и солью, и полоса красного цвета, намного темнее, чем локоны, Изуку пробежал пальцами через каждое бодрствующее мгновение, пролетая сквозь сжатые зубы. - Ш-Шото, - Изуку кричит, не в силах сдержать дрожь в голосе. Но все переживания забываются, стоит ему заплакать, - Шото, подожди, нам помогут. Ты в порядке, ты со мной. Шото хмыкает, когда он достигает лица Изуку, пытаясь приблизить его слова, но они шепотом раздувались по лицу Изуку. - Скажи, что ты победил. - Да, Шото, мы победили. Все закончилось, - его зубы стучат. Под новым небом глаза Шото светятся другим светом. Сердце Изуку сжимается. Он слишком хорошо это знает. Он отказывается признавать это. - Я рад, - говорит Шото, затаив дыхание. - Я так горжусь тобой, Изуку, - он кашляет кровью, улыбка не угасает. - Я люблю тебя, ты это знаешь, верно? Изуку хныкает. Конечно. - И ты это знаешь, верно? Шото вздрагивает, кровь истощает его тело и пропитывает землю. Его глаза смотрят на Изуку, когда он поднимает руку, чтобы коснуться его лица, и Изуку цепляется за него, не собираясь отпускать. Затем, спуся ни одну из миллиона репетиций, когда он пытался представить, слова звучат из бледных губ Шото: - Ты хорошо справился, герой. Изуку всхлипывает , а рука, держащая Шото, начинает сиять. Тени, которые всегда преследовали Шото, отступают, падая с его лица при осознании рассвета. Никогда он не хотел слышать это среди обломков, из которых будет восстановлен мир. Мир, который он предпочел бы, чтобы они продолжали защищать вместе. Но Изуку улыбается сквозь слезы, потому что именно так герои спасают мир. Шото и есть его мир. Шото был его мечтой. Изуку сжимает руку Шото своей рукой, которая несет половину доказательства того, что они всегда должны были быть. - Я люблю тебя, - говорит он, соприкасая их лбы вместе. Губы Шото с облегчением расползаются в последней улыбке, которая достигает его глаз, прежде, чем они сверкают последним всплеском жизни. - Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, Шото! Слова сияют на руке Шото, когда она падает и больше не двигается.

***

Слова остаются неизменными и сегодня. Изуку смотрит на то, как долго мир может сэкономить. Он стал лучше заставлять людей меньше ждать. Он не так много плачет в эти дни. Последний взгляд на последнюю минуту. Он надевает черную перчатку, последний элемент своего костюма. Он больше не обязан снимать его каждый час, чтобы проверить. В конце концов, слова никогда не исчезают. Шото должен гордиться им. Он вдыхает, зная, что он никогда по-настоящему не ушел. Его последние слова всегда с ним. Своеобразный колодец, из которого каждый день он черпает силы заново. Сегодня Деку справится хорошо.